ТВ И ВЫБОРЫ: КАК ЭТО БЫЛО В 96-М
| Олег ПОПЦОВ |
Вынужденный отход от политики или какого-либо рода деятельности, ставшего твоей сутью, будь то отставка добровольная или грубое и хамское отстранение, воспринимается болезненно и еще долго надрывает душу. Вспоминаются не обиды, нет, а незавершенные либо удачно начатые дела, рухнувшие в одночасье... Вспоминаются люди, вовлеченные в это дело, ставшие твоими единомышленниками, для которых решающим было не денежное довольствие, а смысл, образ идеи, твое имя. Для кого-то из них, незнакомых и знакомых, ты навсегда перечеркнул надежду. Вот что терзает душу, а не утрата начальственного места.
5 февраля 1996 года, четверг, 10 часов утра.
Заседание правительства ведет Олег Сосковец. Мы сидим вместе с Валентином Лазуткиным. Я по привычке устраиваюсь где-то сзади, чтобы в нужный момент незаметно улизнуть. Это не всегда удается, но... Отношения с первым вице-премьером у меня не сложились. Собственно, эту тему мы и обсуждали с Лазуткиным вполголоса, ожидая начала заседания. Лазуткин успокаивал меня, говорил, что мой пессимизм не оправдан, с Сосковцом можно найти общий язык. «Тем более, – говорил он, сжимая мою руку, – ты же понимаешь...»
Я понимаю. Лазуткин имел в виду близость Сосковца к президенту. И тот факт, что именно Сосковец был поставлен во главе предвыборного ельцинского штаба, укреплял всех в мысли, что он на сегодняшний день влиятельнее Черномырдина.
Заседание правительства началось с вопросов, связанных с проблемами сельского хозяйства. Неожиданно Сосковец заметил, что наша сельхозпродукция не находит сбыта, а Российское телевидение рекламирует низкопробный зарубежный товар. Сосковец сделал паузу, а затем добавил: «И ОРТ тоже». Мы переглянулись, я наклонился к Лазуткину:
– Именно в этот момент президент в Екатеринбурге говорит что-то скверное о Российском телевидении. Реплика Сосковца – не случайность, дорогой Валентин Валентинович.
Даже не знаю, почему я это сказал. Скорее всего, по интуиции.
– Да брось ты, - отмахнулся Лазуткин, - с какой стати президенту делать на тебя накат?!
Как только закончилось обсуждение первого вопроса повестки, ко мне подошел один из телеоператоров и сказал, что меня разыскивает Александр Нехорошев, руководитель нашей информационной службы; он уже дважды звонил из компании. Я тотчас связался с ним. Саша пересказал мне суть выступления президента перед журналистами. И почти дословно критику Ельцина в мой адрес. Мое предчувствие не подвело меня. Внутренне я был готов к такому финалу. То, что это финал, я не сомневался.
Самое интересное, что накануне мне передали распоряжение президента, из которого следовало, что я включен в состав правительственной комиссии по Чечне. Комиссия заседала через час, и я, естественно, пошел на это заседание.
* * *
Всё случилось 15 февраля. Черномырдин ничего не знал. Всю операцию – от начала до конца – провел Олег Сосковец. Указ о моей отставке был датирован четырнадцатым числом. Я позвонил в компанию и попросил собрать пресс-конференцию. Моя отставка ничем не объяснялась, формулировка была лаконичной: «Освободить Олега Попцова». И столь же лаконичным был второй пункт указа: «Назначить Эдуарда Сагалаева».
Меня отстраняют за «чернуху». Ельцин так и сказал в Екатеринбурге: «Попцов гонит чернуху». И он, Ельцин, меня предупреждал, а я, Попцов, к его словам не прислушался. И на телевизионном экране вновь появилась «чернуха». «Чернухой» власть называет реальную жизнь, состояние которой является постоянным упреком малоэффективного и неумного управления страной. Ну что же, когда тебя увольняют за то, что ты отказываешься обманывать сограждан, это не самый плохой финал. Беда любой власти, и власти ельцинского образца в том числе, что она не выдерживает испытания правдой. Власть до удивления упряма в своем восприятии действий средств массовой информации. Каковы же составляющие этого упрямства?
– Неправду как таковую рождают журналисты. На самом деле жизнь более благоприятна, нежели ее пытаются изобразить.
– Редакторы побуждают журналистов выискивать негативный материал. Критикуя власть, они самоутверждаются профессионально и политически.
– Журналисты продажны.
На этот счёт у власти нет сомнений. Скорее всего, не признавая этого вслух, власть руководствуется личным опытом. Поэтому любой неприятный для власти материал она непременно метит как заказной.
А ещё наш президент любит употреблять слово «вранье». Лицо президента становится хмуро-недовольным. И, чередуя слова долгими паузами, он не произносит, а выговаривает своё осуждение: «Неужели непонятно? Не надо вра-нь-я!»
Отчего же, более чем понятно, господин президент.
Это трудно, очень трудно, но власть всегда приходится убеждать, что самой извращенной и разрушительной формой лжи является не напечатанный текст или телевизионный сюжет, толкующие в маловыгодном для власти виде ту или иную ситуацию, а молчание по поводу событий, замеченных обществом; тревожных процессов, разрушающих политику реформ, а вместе с ней и авторитет власти. Если вы отворачиваетесь от событий или делаете вид, что их нет, вы лжете. Ничего не изменилось с доисторических времен. Гонца, принесшего дурную весть, король велел казнить. И нам всегда будут напоминать: существует правда жизни и правда власти. Мы живем в демократическом обществе, и ты свободен выбрать свой крест.
|
| Сергей Филатов |
А накануне президент улетел в Свердловск. Гром грянул практически неделей раньше. Если быть честным, он не переставал грохотать с 1990 года. В разных залах – от съездовских до концертных, в разных высоких кабинетах: на Старой площади, в Белом доме, в Кремле. Шел многосерийный спектакль под условным названием «Низвержение Попцова».
* * *
Не хочу возвращаться к истокам, но мое сближение с Борисом Николаевичем Ельциным всегда носило оттенок некоторой настороженности. Я чувствовал, что мое поведение несколько озадачивает его, не вписывается в уже наработанные им стереотипы поведения редакторов газет, издателей, с которыми он общался как крупный партийный лидер.
Ничего недоброжелательного с его стороны до 1993 года я не ощущал, обычное недопонимание, которое возможно было разъяснить при встрече. Что я и делал с разной степенью успешности как для президента, так и для самого себя. В целом я, как правило, был занят делами компании, хотя, не скрою, много сил уходило на вечное противостояние с властью, претендующей на подавление независимых журналистских суждений, с извечным желанием вмешаться, подкорректировать информационные потоки. Мой первый заместитель Анатолий Лысенко постоянно укорял меня за то, что я слишком много занимаюсь политикой. На что я ему однажды раздраженно ответил: «Я разбираюсь в политике, я ею интересуюсь. Но в гораздо большей степени она мне осточертела. И не я занимаюсь политикой, это политика занимается мною, а значит, и тобою, и компанией. И если ей не давать ответ по зубам, она нас сожрет».
По мере неуспешности реформ давление на меня лиц, которых нельзя было не замечать и на вопросы которых следовало отвечать, становилось все более весомым. Так получилось, что команда, оппонирующая власти, постепенно спускалась с политического Олимпа, затем покинула коридоры аналитических и социологических центров, перестала вещать голосами сверхважных и сверхзначимых экспертов, а попросту выплеснулась на улицы. Пока оппонентами власти были Жириновский, Зюганов, Лебедь, Анпилов, Макашов или кто-нибудь другой, правомерно было маневрировать и пусть с оговорками, но отстаивать интересы президента. Государственное телевидение России всегда имело право сказать – мы защищаем не высшую власть как персону, мы защищаем конституцию. А президент, плох он или хорош, ее гарант. Но с того момента, когда в оппозицию власти уходит подавляющее большинство общества, ты должен, ты обязан ответить на главный вопрос. Жизнь государства – это не жизнь власти, а жизнь общества. И государственные телевидение и радио – это не часть власти, как и поныне считают некоторые вожди, а составляющая общества, его голос. Вы спросите: почему? А потому, что власть не имеет права быть в оппозиции ко всей стране. Российские телевидение и радио, сопутствуя этому процессу, высказывали нелицеприятные для реформаторов суждения. Государственное телевидение, да и не только государственное, под напором жизни стало продуцировать отрицательные эмоции, постигать причины массовой неблагополучности в стране. В одной из полемик по этому поводу с членами правительства (кто-то из вице-премьеров в очередной раз был недоволен вечерним выпуском «Вестей», кажется Каданников) я вспылил: «Разница между правительством и тележурналистами состоит в том, что, когда вы подходите к окну, вы видите зеркало, а мы – улицу. И поэтому у нас разное восприятие».
– Ну, ты это брось, – вмешался Черномырдин. – Что, вы лучше всех знаете жизнь?
– Не лучше. Мы просто к ней ближе.
Пятнадцатого числа, выступая перед средствами массовой информации в Екатеринбурге, президент уже не в первый раз обрушился на Российское телевидение, обвинив компанию в предвзятом взгляде на реформу и на основы государственности России. Все это он назвал привычным для обкомовской лексики Ельцина словом «чернуха». Президент прибыл на родину и с максимальной долей раскованности выплеснулся перед согражданами, желая повторить «хорошего» Ельцина, строгого и справедливого. Выступая перед журналистами, он построил свою речь в виде вопросов самому себе и одновременно аудитории: «Попцов гонит чернуху, не выполняет президентские указания. Что я должен сделать? Снять Попцова?!» Трудно сказать, как реагировал зал. Я там не был. Возможно, слова президента потонули в буре оваций, возможно, были встречены молчанием.
Другое важно. Конфликт, случившийся тремя днями раньше, в пятницу. Президент встречался с главами регионов. На этой встрече глава кемеровской администрации Кислюк, поддакивая президенту, вдруг заговорил о неуважительной манере, в которой президент показывается на Российском телевидении. Реакция была мгновенной, из чего было ясно, что спектакль был отрепетирован клевретами. «Нет проблем, снимем», – отрезал президент и дал поручение Виктору Илюшину подготовить проект указа. Сколько их было, этих указов относительно Попцова? Четыре, пять, шесть? С исходящими номерами и без них...
Как рассказал мне Эдуард Сагалаев, назначенный новым председателем ВГТРК, Олег Сосковец, характеризуя ситуацию, заметил, что вопрос о Попцове возник не сегодня и не вчера. Он поднимался и первого сентября 1993 года, сразу после известного указа президента за № 1400 о роспуске парламента. Указ готовился в строгой тайне. Возможно, впервые этот замысел удался. Я, достаточно информированный человек, об этом ничего не знал. Предстоял мой доклад на сессии Европейского вещательного союза в Вене, и было принято решение, что я улетаю на три дня.
Когда прилетел в Вену и вошел в гостиничный номер, тут же раздался телефонный звонок нашего корреспондента в Германии Славы Мостового, который мне сообщил, что часом раньше, когда мы еще были в самолете, президент огласил свой знаменитый указ о роспуске парламента. Я тотчас дал команду, чтобы мне немедленно зарезервировали билет на самолет в Москву. Рано утром я улетел. Доклад, разумеется, не состоялся. Я отсутствовал в Москве чуть больше двенадцати часов. Но за это время многое случилось, то, что заставило меня более трезво взглянуть на президентское окружение. Как, впрочем, и на своих непосредственных помощников по компании. Вообще, начиная с сентября 1993 года, когда я вернулся из Австрии и узнал, как был истолкован мой телефонный разговор с Анатолием Лысенко, от которого я узнал все подробности президентского указа № 1400. Помнится, тогда я задал Лысенко один вопрос: «С какого момента начинается действие указа?» «С двадцати часов, – ответил Лысенко. – В восемнадцать у нас «Парламентский час». «Ну что ж, – сказал я, – давай пропустим в эфир «Парламентский час», а с двадцати часов какие-либо выступления распущенных парламентариев должны быть прекращены. Я думаю, это будет и законно, и логично». Лысенко стал ворчать: «Зачем?» «Потому что мы не только государственное, но и демократическое телевидение», – ответил я. Почему я настаивал на таком решении? Да никакого особого решения-то не было. А было точное соблюдение указа. Я понимал, что указ небезупречен. Я поддерживал действия Ельцина и, как его сторонник, страшно переживал, когда он совершал ошибки. Будучи членом парламента и очень хорошо зная Руслана Хасбулатова, я мог предположить ответные действия парламентариев. Как я потом понял, Лысенко не стал выполнять мое решение, и парламентская передача с эфира была снята. По существу, это можно считать мелочью, если бы на следующий день Владимир Шумейко (в ту пору первый вице-премьер) не обвинил меня в нелояльности к президенту, сославшись на мое якобы указание заместителям поддерживать Хасбулатова. Нелепость обвинения была настолько очевидной, что я рассмеялся.
– Напрасно смеешься, – сказал зло Шумейко, – ты не один руководишь компанией. Мы столь же успешно можем решать все вопросы и с Анатолием Григорьевичем Лысенко.
Мне рассказывал впоследствии Михаил Полторанин:
– Тот телефонный разговор взволновал Лысенко, и он решил посоветоваться с Александром Коржаковым. Я был в «Останкине» у Брагина. Вдруг раздался звонок Коржакова. Он попросил меня подготовить проект указа о твоем снятии.
– И что ты ответил ему? – спросил я.
Полторанин лукаво хихикнул:
– «Саша, вы там все с ума посходили», - Потом помолчал и вдруг спросил: - А что, ты специально улетел в Австрию, чтобы в момент этих событий не быть в Москве?
– Ну конечно, продуманно, специально. Потому и вернулся через двенадцать часов.
– Точно, - сказал Полторанин и, ткнув меня кулаком в бок, рассмеялся.
По этому поводу у нас не было никаких особых объяснений с моими замами. Два-три малозначительных возмущения с моей стороны, вот и все. Это был мне урок. Команда – это не сумма подчиненных, профессиональных и исполнительных. Команду делает командой только единомыслие. И Лысенко я понимаю. В тот момент ему пришлось оказаться один на один с властью. Обычно в этой роли выступал я. Он избрал более простой путь. Он сказал власти, что не согласен с мнением Попцова.
Именно в эти дни в компании работала ревизионно-финансовая комиссия, возглавляемая депутатом Верховного Совета Михаилом Астафьевым. Как о нем однажды написали «Московские новости»: человек с внешностью пьяного мушкетера. Образ смешной, но не точный. Образ вне психологии... Астафьев был преисполнен желания употребить власть, накопать компромата и снять меня. «Через две недели, сударь, здесь будет работать уже другой человек, – ядовито пообещал он мне, – и никакие действия вашего Ельцина нам не указ. Вы же, уважаемый, назначены Председателем Верховного Совета. Он и проведет отсечение вашей головы. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что инициатором ревизионного наезда является Руслан Имранович? Хотите, я вам расскажу, как меня напутствовал Юрий Михайлович Воронин?»
|
| Олег Сосковец |
– Нет, не хочу.
– Отчего же, это интересно. Он сказал: «Задача и простая и сложная – надо устранить Попцова!»
Трогательная деталь – Верховный Совет, на сторону которого я якобы переметнулся, готовил расправу. Говорят, власть не может все знать. Наверное, но только в том случае, когда она этого и не хочет.
Свершилось. Президент учел промах, допущенный им в 1995 году (а указ о моем отстранении имел и такую дату), когда при встрече с Сергеем Адамовичем Ковалевым он проговорился, что подписал указ об отстранении Попцова, якобы искажающего на телеэкране обе точки зрения о событиях в Чечне. Ковалев тут же сообщил об этом газетчикам, и разразился скандал. Протесты, возмущения. Тогда указ так и не увидел света. Поднялся коллектив компании. И, как будет сказано потом, журналисты отстояли Попцова. Уже в те дни главной атакующей персоной со стороны исполнительной власти по отношению ко мне был Олег Сосковец. И в те тревожные январские дни именно с ним произошла моя стычка на заседании правительства. У власти удивительная философия. Она хотя и мучима неприязнью по отношению к журналистам, писателям, актерам, ученым, эту власть критикующим, но скрипя зубами готова выстраивать с ними отношения, улыбаться им на всевозможных приемах – короче, терпеть. Но стоит высокому профессионалу занять соответствующую должность, как власть не желает видеть в нем его профессиональное достоинство, она преисполнена чувства плохо скрытого мщения. У нее есть право наорать, унизить, наказать страхом.
* * *
Говорят, я был последним из этой эпохи 1990 – 1996 годов. Эпохи демократического романтизма. Странно, я никогда не считал себя одержимым сторонником академика Сахарова, почитал его как блестящего ученого, но при этом видел и понимал его политическую наивность. Я был уверен, что демократическое движение, замешанное на таких дрожжах, не сумеет породить новую власть как власть, способную управлять страной, слишком незначительно время и чрезвычайно мал круг «умеющих», исповедующих демократические взгляды. Это был прекрасный мир раскрепощенных размышлений, не испачканных практикой жизни.
Я часто задаю себе вопрос: если бы академик Сахаров был жив, нашли бы они общий язык с Ельциным? И сам себе отвечаю: почти наверняка нет. Характерно, что близких друзей среди демократов у Ельцина нет и не могло быть. Диссидентам он был чужд. Чрезмерное приближение Бурбулиса на первых порах, товарищество с драчливым Полтораниным и розовооблачный контур Межрегиональной депутатской группы. Вот и все. Никто из демократов никогда не присутствовал на дачных обедах, обусловленных просто располагающим общением или связанных с днями рождения. Сюда они Ельциным и его семьей практически допущены не были. Кто-то может сказать: а Ростропович, Вишневская? Исключение лишь подтверждает правило. Семья Ростроповича в гостях у президента – это не демократический форум, а почитание высокой культуры. Все. Это нельзя назвать случайным. Здесь много причин. Одна из них – демократия не стала средой. Она осталась островом в бушующем океане. Вода в океане соленая, а реки на острове пресные.
Моя отставка с поста председателя Российского телевидения имеет много причин – объективных и субъективных.
Первая – смысловая. Ельцин 91-го и Ельцин 96-го – это два разных Ельцина. Ельцину 1991 года президентское телевидение было не нужно, и, несмотря на немыслимое давление, президент оставался верен этому принципу и продолжал вести конструктивный диалог со всеми руководителями СМИ. Благо, он выиграл их симпатии без боя. Команду Ельцина 96-го года уже не интересуют просто «президентские» радио и телевидение. Они должны быть в их понимании «пропрезидентскими». И Ельцин с этим согласен. Кто не с нами, тот против нас. Формула идеологического максимализма, до него остался крошечный шаг.
Причина вторая. Эдуард Сагалаев на единственной встрече с коллективом сказал: «Президент меня послал сюда сделать народное телевидение». Слово-то какое свежее – «народное». Ох уж эти посланцы президентов, «воплотители» их воли. И тем не менее уточнение о народности – уточнение любопытное. Есть такая расхожая фраза, она произносится очень часто во властных кабинетах: «Общество устало от политики». И действительно, устало. От бессмысленной, неперспективной политики, которую проводит власть. Естественно, власть, которая не смогла бы стать властью в аполитичном обществе, всегда утверждает обратное, требуя своего вдумчивого и энергичного образа на телевизионных экранах и в радиоэфире. Мелькание власти любого калибра (президентской, законодательной, правительственной) никак не расслабляло нацию, не уводило ее на дорогу зрелищ. Это властное присутствие, или иначе – сотворение мифа, выглядело по-разному: разъяснение реформ, чем, скажем, в течение двух лет в прямом эфире занимался Анатолий Чубайс, регулярно рассказывая, что удалось сделать за эти пять лет на отдельном заводе, в отдельной школе, ферме, акционерном обществе, в строительстве, торговле и т.д. Общего фона реформ не было, да и не могло быть. Приходилось заниматься мозаикой. Вне общей картины находить осколки разноцветного стекла, вмуровывать их в пласт жизни, чтобы хотя бы зафиксировать образ, намек на цвет.
А вся остальная жизнь, куда от неё денешься, а значит, «чернуха», так раздражающая власть имущих. Политика не принесла облегчения обществу. Не вообще политика, а политика определенных личностей. Они могут быть главами правительств, заместителями этих глав, королями, президентами. Во всех случаях – олицетворение высшей власти. И тогда возникает вопрос: что делать? Самое любопытное, что у власти не возникает вопроса, что делать с властью. Ответ очевиден – не отдавать. Вопрос в ином. Что делать с политикой? И ответ – естественно, политику следует изменить. Но как? Люди, призванные под знамена одной политики, другую делать не умеют. А если умеют, то, значит, ту, прежнюю, они делали недобросовестно.
Президент принял решение избираться на второй срок. Объявляя в день своего выдвижения об отстранении Олега Попцова с поста председателя Всероссийской государственной телерадиокомпании, практически самого мощного на сегодня телерадиовещателя России, и мгновенно заменяя его другим человеком, президент лишь подчеркнул, что для него лично на сегодняшний день значат телевидение и радио. Президент дал понять, что ОРТ, практически превращенное Борисом Березовским в послушный механизм, выполняющий любую прихоть исполнительной власти, для него, президента, недостаточно и он желает только повторения этого же рисунка и на канале «Россия». Прихоть самоубийственная, рожденная чинопочитанием самого близкого окружения. Ее воплощение погубит Бориса Ельцина. Если не на выборах, то после них – неминуемо.
Совпадения с другими сказочными и не сказочными ситуациями считать чисто случайными.
Три королевских сна (Сказки вещего Олега)
Сон первый
Проснулись Его Величество. Потянулись Его Величество. Чай в постель попросили. Выпили чаю, взбодрились отчасти. Главного Чтеца в свои покои просят. Явился Чтец.
– Газету принес? – спрашивает Король.
– Непременно, Ваше Величество, самую наисвежайшую.
– Читай, что в моем королевстве происходит.
– Вулканы извергаются, Ваше Величество. Дома горят. Моря из берегов вышли. Солнце поля зноем выжгло. Чиновники взятки берут. Стражи бесчинствуют. Землекопы землю отказываются копать. Углекопы – уголь добывать. Извозчики у телег и экипажей колеса поснимали, стоят. Народ бедствует: на улицы высыпал, во взвинченности и нервозности пребывает. Дети в беспризорности. Родители в безденежье...
– Что замолчал? Что там еще написано?
– Все, Ваше Величество.
– Безобразие, – говорит Его Величество, – я же предупреждал. Народ в моем государстве впечатлительный. Начитается всякой чернухи и клеветничества и немедленно на улицу чувства проявлять бежит. Скажи мне, Чтец, ты в безденежье? Бедствуешь?
|
| Анатолий Лысенко |
– Никак нет, Ваше Величество.
– А твои родители голодают?
– Никак нет, Ваше Величество. Вашей милостью в сытости и здоровье пребывают.
– Вот видишь. А моя страна, а Главный казначей, а Верховный внушитель, а министры? Их всех до десяти тысяч наберется. Я свой народ берегу. Это даже в заморских странах известно. Ну, Чтец, что делать будем? Как мне, Королю, свой народ успокоить?
– Сочинителей, Ваше Величество, много развелось. Вот беда. Каждый на свой манер жизнь искажает.
– Правильно. А я ведь предупреждал Главного управителя словесного – любить свой народ надо. Верховного писаря ко мне!
– Я здесь, Ваше Величество.
– Пиши мой следующий указ. Управителя словесностью постричь в монахи. Сочинителей – на галеры. Все газеты закрыть, оставить одну. Назвать ее «Доброе утро запятая Ваше Величество». Для достижения общей благополучности в моем королевстве чтение запретить, заменить слушанием.
Сон второй
Просыпается Его Величество от шума непонятного. Глаза протер, просит чаю в постель подать. Выпил чаю, Главного Чтеца зовет. Явился Чтец.
– Газету принёс? – спрашивает Его Величество.
– Принёс, – отвечает Чтец.
– Читай.
– В садах благоухание. Урожай немереный. Травы на полях в человеческий рост. Молока столько, Ваше Величество, хоть захлебнись. Землекопы котлован в три версты глубиной вырыли. Углекопы угольную гору с Эверест вышиной насыпали. Извозчики во все концы королевства со свистом и гиканьем разъезжаются. Казначей работящему люду жалованье сверхдостаточное выдаёт. Королевские стражи в почёте, и в каждом доме их хлебом-солью встречают. В храмах столпотворение. Народ молитвою своею короля славит.
– Ну вот, совсем другое дело, - говорит Его Величество. - Я же говорил, жизнь в моем королевстве прекрасна. Её разглядеть только надо. Ладно, ступай, Чтец. Я тобой доволен. Жалую тебе очки в золотой оправе. Позвать сюда Главного стражника.
– Я здесь, Ваше Величество.
– Очень хорошо, ответствуй своему Королю, по какой причине шум за дворцовой оградой?
– Народ волнуется, Ваше Величество, жизнь клянёт.
– То есть как клянет?! Он что же, газеты не читает?
– Не читает, Ваше Величество.
– Почему?
– Народ, Ваше Величество, королевский указ выполняет: впредь измышлениям газетным не верить, чтение во всём королевстве запретить.
|
| Михаил Полторанин |
– А мне говорят – плохой народ. Главного писаря ко мне.
– Я здесь, Ваше Величество.
– Очень хорошо. Пиши: народ, который верен своему Королю, плохим быть не может. Записал?
– Так точно, Ваше Величество.
– А теперь повтори.
– Народ, который верен своему Королю, плохим быть не может.
– Очень хорошо. Внеси сие изречение в сокровищницу разума. Главного глашатая ко мне.
– Я здесь, Ваше Величество.
– Вот что, любезный. Непорядок в королевстве. Повсеместная благополучность наступила уже давно. Всем хорошо, а народ в неведении. Ступай на площадь и зачитай газету вслух. Мой народ должен знать о себе всё. Главного стража ко мне.
– Я здесь, Ваше Величество.
– Как Главный глашатай мою волю исполнит, лишить его всех званий и сослать далеко. Главного писаря с сего дня назначить Верховным глашатаем.
Сон третий
Проснулся Король, потянулся Король. Чувствует жажду невыносимую. Квасу в постель попросил. Испил квасу. Прислушался – тишина тишайшая. Приободрился, немедля королевского Чтеца зовет. Явился Чтец.
– Газету принёс? - спрашивает Король.
– Принёс, Ваше Величество, наисвежайшую.
– Очень хорошо. Читай.
– В Банановом государстве, Ваше Величество, бананы поспели. В Ананасовом государстве ананасов столько, что их девать некуда. В стране Самой Сверх Заморской дорогу на Луну построили. По ней в пролётках и экипажах разъезжают. На самой Луне земли продают, бери сколько хочешь. В стране Карнавальной танцуют и поют с утра до ночи.
– Ты смотри, - говорит Король, - живут же люди. А про моё королевство что написано?
– Ничего, Ваше Величество.
– То есть как ничего, а про Короля?
– Про Короля есть, Ваше Величество.
– Дурак ты, Чтец. Король и есть королевство. Так что там про Короля?
|
| Эдуард Сагалаев и Леонид Кравченко |
– Слава Королю!
– Правильно, дальше.
– Королю слава!!
– Очень хорошо. Главного писаря ко мне.
– Я здесь, Ваше Величество.
– Запиши: народ, почитающий своего Короля, – вечен. Записал?
– Записал, Ваше Величество.
– Повтори!
– Народ, почитающий своего Короля, – вечен.
– Правильно. Внеси сие изречение в сокровищницу разума. Где Чтец?
– Я здесь, Ваше Величество.
– Что там ещё про Короля?
– Да здравствует Король. Королю слава.
– Ещё что?
– Всё, Ваше Величество.
– Кто редактор?
– Назначен вашим прежним указом, Ваше Величество.
– А, помню, помню... Кучерявый такой, с усами.
– Он самый, Ваше Величество.
– Прекрасно. За любовь и преданность Королю представить к ордену «Здравия» третьей степени. За невнимание к жизни королевства повесить!
– В каком порядке, Ваше Величество? Сначала к ордену, потом повесить? Или...
|
– На ваше усмотрение, милейший. Можно и наоборот. А почему тишина? Где народ? Где землекопы, где углекопы?
– Народа нет, Ваше Величество, уехал весь.
– Как уехал, куда, почему?
– По причине жизни нерадостной, Ваше Величество.
– Чтец, я зачем тебя вызывал? Гадости Королю говорить, чернуху проповедовать? Стража главного ко мне!
– По вашему зову явился, Ваше Величество.
– Вижу. Слушай мой следующий указ. Чтеца за политическую недоумность сослать в страну Сверхдальнюю. Там, где воды нет. Он у нас пловец. Понял?
– Понял, Ваше Величество.
– А теперь ответствуй, где народ: где углекопы, где землекопы?
– Народ уехал, Ваше Величество.
– Куда?!!
– Углекопы в страну Ананасовую. Землекопы в страну Банановую, за бананами. Ну а те, что попросвещеннее, в Самую Сверх Заморскую страну. Оттуда на Луну дорога построена. Вот они землю лунную покупать и отправились.
– Это ещё зачем?!
– Говорят, Ваше Величество, с лунных высот королевство наше кажется совсем розовым. На него смотреть одно удовольствие..
– Хм, какого же чёрта мы здесь сидим. Карету мне, карету...
Книга О. Попцова готовится к печати в издательстве «Коллекция – Совершенно Секретно»
Комментарии