ИГРУШКИ ОЛИГАРХОВ

Рисунок Игоря ГОНЧАРУКА

Юлия ЛАТЫНИНА

01 января 2003

«Промзона» – это история соперничества двух крупных олигархических структур новой России: Ахтарского металлургического холдинга Вячеслава Извольского и группы «Сибирь», принадлежащей загадочному корейцу Константину Цою и его партнёру, лидеру очаковской преступной группировки Степану Бельскому. «Сибирь» полностью контролирует губернатора региона, в котором разворачиваются события. Холдинг Извольского, в свою очередь, обращается за поддержкой к полномочному представителю президента в Южносибирском федеральном округе Александру Ревко.

Военно-техническая выставка «Небо Сибири» длилась уже третий день, а президент России прилетел на нее только 30 июня. В этот же день на выставку прилетел на личном самолёте Вячеслав Извольский. Ирина осталась в Москве, вместе с дочкой, а с Извольским зато прилетела его двадцатилетняя сестрёнка Майя. Майя училась за границей и по-русски говорила с забавным гортанным акцентом: в Сибирь она приехала первый раз за последние десять лет. Выставка проходила на военном аэродроме неподалеку от Черловска, куда со всей России серийные заводы и КБ притащили всё, что летает и умеет притом стрелять.

На выставке было представлено около двадцати трёх разработок, но бесспорными лидерами показа были две: оперативно-тактический ракетный комплекс «Искандер», разработка коломенского бюро машиностроения, дальность полета – 280 км, точность попадания – до 0,5 м, и вертолет Ми-28МХ, модернизированный, с клароловым покрытием и новым бортовым навигационным комплексом, разработанным КБ «Русская авионика», производство Конгарского вертолётного завода.

Третьей новинкой на выставке обещал стать МиГ-1-48 «Сапсан», совместная разработка Черловского авиазавода и ОКБ «Русское небо».

Формально и та и другая фирма принадлежали группе «Сибирь», однако в узких кругах шептались, что все разработки ведутся по прямому приказу Степана Бельского.

МиГ-1-48 был крайне амбициозным проектом. Его задумали как боевую платформу пятого поколения: за счет нового двухконтурного двигателя Чепкина самолет мог лететь со сверхзвуковой скоростью без форсажа, а управляемый вектор тяги позволял совершать маневры на закритических углах атаки.

Как и большинство МиГов, МиГ-1-48 «Сапсан» принадлежал к семейству легких истребителей: взлетный его вес без дополнительных баков составлял 22 тонны, однако дальность полета – довольно внушительная для легкой машины – 3500 км. Словом, философия, заложенная в эту машину, была диаметральной противоположностью философии, заложенной в конгарский вертолёт. Пытались создать не старую дешёвую машину для третьих стран, а принципиально новый – и дорогой – истребитель.

Однако именно из-за амбициозности проекта МиГ был даже не сырой, а очень сырой машиной. Один только опытный образец стоил 18 млн. долларов, но существовал пока в единственном экземпляре, без авионики, без привязки к вооружению, без опознавательной системы «свой-чужой». Злые языки шутили, что это всего лишь дюралюминиевый макет, который и летать-то не может. Это была неправда: самолёт поднимался в воздух около пятидесяти раз. Но его ни разу не испытывали по полной программе. А попытка испытать его поведение при выходе на закритические углы атаки кончилась злым плоским штопором, отказом одного из двигателей и тяжелой посадкой: шеф-пилот ЧАЗа Михаил Рубцов чудом посадил плохо управляемую машину на «малой тяге» – считай, и вовсе с заглохшим движком.

Все это проблемы более чем преодолимые, рутинные, в сущности, – однако лет двадцать назад ни одно конструкторское бюро и не вздумало бы демонстрировать подобный полуфабрикат начальству. На авиашоу «Сапсан» прилетел по прямому распоряжению Бельского, и вышло нехорошо.

Как уже говорилось, на машине стоял принципиально новый двигатель ЛА-605, и нельзя сказать, чтобы двигатель был полностью отработан. В частности, при определённых, критических углах атаки возникал срыв потока во входной канал и происходил помпаж воздухозаборника, за которым следовал помпаж двигателя. Температура газов за секунду могла возрасти от 150 до 250 градусов.

На сверхзвуковых скоростях (а у «Сапсана» сверхзвуковой являлась даже крейсерская скорость) картина менялась к худшему. При махе свыше 2,5 и приборной скорости выше 1300 км помпаж воздухозаборника оказывался несимметричным, и самолёт тут же срывался в плоский штопор с большими углами скольжения и угловой скоростью до 300 градусов в секунду.

Это было явление понятное, проанализированное, и в принципе в ОКБ знали, как с ним бороться: на самолёте два месяца назад установили противопомпажную систему и убрали из входного канала все датчики, которые могли вызвать искривление воздушного потока.

Последние пятнадцать полётов двигатель никаких нареканий не вызывал, и вот – при коротком штатном перелёте до выставки на небольшой для МиГ-1-48 скорости в 1,5 маха в двадцати километрах от аэродрома случилась вибрация, а затем – помпаж. Михаил Рубцов, шеф-пилот ОКБ, выключил двигатель на высоте десять километров и запустил его вновь, когда машина потеряла полтора километра высоты.

Дальнейший полёт и посадка прошли без особых проблем. Машину тут же осмотрели от закрылков до шасси и вроде бы обнаружили источник проблемы: забоину на лопатке компрессора. Забоина оказалась небольшая, несколько миллиметров в диаметре. Видимо, взлётно-посадочную полосу на заводе почистили кое-как, и при взлёте какой-то камешек, поднятый воздухом, затянуло в компрессор.

Источник неприятностей был найден. Забоину зачистили, МиГ заправили и подготовили к вылету. Однако Миша Рубцов неожиданно уперся.

– МиГ не полетит. А вдруг мы его потеряем? А если человека угробим?

Степан был в ярости. Довод «человека угробим» на него явно не действовал. За свою жизнь он угробил гораздо больше человек, чем погибло на испытаниях всех машин фирмы Микояна.

– То есть как это не полетит? - орал Бельский. - Мы зачем сюда прилетели? Чтобы стоять, как трамвай?

Михаил Рубцов пожал плечами.

– Степан Дмитриевич, - сказал он, - я не могу ручаться, что помпаж произошёл от дефекта лопатки компрессора. Самолёт нуждается в более тщательном осмотре.

Мнения, как всегда, разделились. Одни – в их числе Яша Ященко, гендиректор ОКБ «Русское небо», и шеф-пилот – доказывали, что лететь нельзя и что лучше тихо постоять, чем громко хлопнуться. Другие – и в их числе Степан Бельский и гендиректор ЧАЗа – доказывали, что если машина сегодня не полетит, злые языки конкурентов утопят её в дерьме.

– Ну хоть «блинчиком»** слетай, - умолял гендиректор.

Точку в споре поставил Миша Рубцов.

– Я на этой машине не полечу, - сказал он, - и Коля не полетит. А больше лететь некому.

И вот теперь единственный в России истребитель-перехватчик пятого поколения тихо пылился на рулежке, а героем дня был Ми-28МХ. Президент провёл у вертолёта около двадцати минут.

Главные пояснения давал Извольский.

– В принципе это не новый вертолёт, - сказал Извольский. - Это модернизированный вертолёт. Вся проблема заключается в том, что новый вертолёт стоит до семи миллионов долларов, и с новым вертолётом мы начинаем проигрывать американским «апачам». А наша модернизация стоит чуть больше миллиона, и за эти деньги любая страна, у которой уже есть Ми-28 или Ми-35, превращает свое старьё в абсолютно современную боевую машину. Да, она проигрывает «апачу», но два таких вертолёта загонят в угол любой «апач», а стоит она не в два, а в семнадцать раз дешевле американца.

Как только президент остановился около вертолёта, вокруг него немедленно образовалась целая толпа из генералов, губернаторов и просто праздной публики.

Майю оттерли от брата. Она потихоньку выбралась из толпы и отправилась бродить. Оружие, представленное на выставке, её не интересовало совершенно. Все эти «Искандеры» и МиГи, что они, в сущности? Игрушки крутых правительств, как «мерседесы» и «крузеры» – игрушки крутых мужчин.

Было забавно думать, что две тысячи лет назад война приносила деньги. А сейчас любая война деньги только истребляла.

За грозной техникой обнаружилась рулёжка с палатками. В палатках продавали кока-колу и хотдоги. А за палатками – выгоревшая трава, почти такая же, как в Техасе, и коровьи лепешки посреди травы. Видимо, в будние дни на аэродроме пасли коров. Сегодня вход на аэродром был по пропускам, а у коров пропусков не было.

– Сколько сейчас в мире летает «Милей»? - спросил меж тем президент.

– Пятнадцать тысяч, - ответил Ревко, - половина в России, половина в странах третьего мира.

– Сколько денег вы вложили в разработку?

– Около десяти миллионов, - ответил Извольский, - но мы не рассматривали это только как коммерческий проект. Мы рассматривали программу дешевой и эффективной модернизации вертолётов фирмы «Миль» как геополитический проект, который поможет России вернуть своё влияние на ряд прежде подконтрольных ей стран.

Извольский подумал и добавил:

– Разумеется, при условии, что завод получит право самостоятельного экспорта. Это ведь будут штучные, разовые заказы, а «Рособоронэкспорт» с такими заказами работает неохотно.

У стоявшего тут же рядом Андрея Беклеминова, начальника «Рособоронэкспорта», вытянулось лицо. Уж Беклеминов-то отлично знал, сколько и каких вертолётов в своё время продавал Александр Ревко, впрочем, имевший тогда левый югославский паспорт. Программа была явно разработана под непосредственным патронажем Ревко, наверняка и деньги ему пойдут, а «Рособоронэкпорту», официальному общаку всех экспортных оборонных потоков, не достанется ни цента...

Президент повернулся к Ревко.

– Ну что, Александр Феликсович, - сказал президент, - вам, кажется, специфика эта знакома? Помогите металлургам с экспортом...

Два военных атташе, оба из азиатско-тихоокеанского региона, внимательно прислушивались к диалогу. На вертолёт они глядели тем же взглядом, которым подвыпивший посетитель кабака смотрит на стриптизершу. По лицам их было видно, что они уже прикидывают, как и где договариваться с южносибирским полпредом.

– Не уверен, что эта машина так хороша, - сказал Беклеминов.

Военные атташе мгновенно развернулись в его сторону. К достоинствам машины фраза главы «Рособоронэкспорта» отношения не имела. Значила она совсем другое: «Смотрите, ребята, если вы купите этот вертолёт, как бы у вас не образовались трудности с покупкой другой российской техники».

– А мы сейчас проверим, - отозвался президент. И, обернувшись к летчику, стоявшему тут же рядом, спросил: - Простите, вас как по отчеству?

– Михаил Альбертович, – ответил тот.

– Прокатимся, Михаил Альбертович?

***

Степан Бельский стоял у шасси неподвижного МиГа и смотрел на кружащий в небе вертолёт. Он слишком хорошо понимал, что происходит.

Полпред Александр Ревко при советской власти профессионально торговал оружием; говорили, что только в Африку он поставил около трёх десятков МиГов и устроил на полученные деньги парочку прокоммунистических переворотов. Если Ревко вместе с Извольским рассыпается в похвалах вертолёту – значит, Ревко надеется, что прибыль от экспорта пойдёт на содержание аппарата полпреда.

Это была косвенная взятка Извольского полпреду. А президент, кружащийся в воздухе, повышал стоимость этой взятки стократно, потому что завтра фотография нового русского вертолёта с русским президентом на борту пройдёт по всем российским и зарубежным новостям и ляжет на стол всех президентов и принцев, закупивших в свое время «Ми». И взятка эта была душеполезна и социально значима, ибо президент наглядно демонстрировал, какого рода услуги новая российская государственность готова принимать от олигархов – и как она готова за них благодарить. Десять минут президентского полёта сберегали АМК десятки миллионов долларов, затраченных на рекламу новой техники.

Вертолёт опустился на землю, и охранники бросились к нему, как цыплята – к наседке. Извольский и Ревко подошли следом.

Президент выпрыгнул из вертолёта на бетонную площадку, поправил волосы и оглянулся на белоснежный самолёт с лебединым изогнутым фюзеляжем, одиноко стоявший в семидесяти метрах.

– А это что? - спросил президент.

– МиГ-1-48 «Сапсан», - сказал Ревко. - Это кусок фанеры, под который очаковская преступная группировка и группа «Сибирь» хотели бы получить миллиарда полтора долларов из военного бюджета.

Черловский губернатор начал что-то возражать. Лет пять назад губернатор умел неплохо говорить с толпой. Говорить связно он не умел никогда, и сейчас его возражения в основном сводились к тому, что группа «Сибирь» отреставрировала в Черловске церковь и построила в ста пятидесяти километрах отсюда замечательную горнолыжную трассу, которую президенту очень неплохо было бы посетить. Президент слушал его минут пять, а потом тихо спросил:

– Михаил Силыч, кажется, у этой трассы... неподалеку тоже есть вертолётный завод? Вишерский, если мне не изменяет память?

Память президенту не изменяла: завод действительно был, что губернатор и подтвердил.

– Вячеслав Аркадьевич, сколько сейчас средняя зарплата на Конгарском вертолётном?

– Пять тысяч рублей, - ответил Извольский.

– А на Вишерском вертолётном?

– Семьсот рублей в месяц, - ответил за губернатора Ревко, - последний раз её платили полтора года назад.

– Почему бы вам, Вячеслав Аркадьевич, не купить Вишерский завод?

– К сожалению, - сказал Извольский, - политика области такова, что мы вынуждены тратить деньги не на создание рабочих мест, а на поддержку тунеядцев.

– Например?

– Окатыш, который потребляет мой завод, делают на Павлогорском ГОКе в двухстах километрах отсюда. Мы купили это предприятие, когда оно лежало в развалинах. Задолженность по зарплате была восемь месяцев, из тридцати шаровых мельниц работала одна. Сейчас мы выплатили всю зарплату и все налоги. Мы возим окатыш по железной дороге, однако из-за посредников сто восемьдесят километров пути от Павлогорска до Ахтарска стоит нам столько же, сколько тариф от Ахтарска до Владивостока.

– Что вы предлагаете? - спросил президент.

– Я предлагаю, чтобы перевозки в пределах Южносибирского федерального округа контролировало государственное унитарное предприятие, - сказал Извольский, - это может быть то же самое предприятие, которое получит право на эксклюзивные поставки модернизированных вертолётов.

Президент протянул Ревко руку, и тот молча вложил в неё проект президентского указа.

Президент пробежал по проекту глазами, один раз и второй. Президент привык очень внимательно читать представляемые ему бумаги. Потом президент вынул ручку и поставил на документе свою подпись.

– Ну что же, - сказал президент, - я, наверное, заеду в Вишеры. Когда Вячеслав Аркадьевич купит завод.

Пока Извольский говорил с президентом, Денис остался стоять в стороне, обсуждая с президентской охраной достоинства нового вертолёта.

– Поздравляю, - раздался за его спиной спокойный, чуть хрипловатый голос.

Денис обернулся: в двух шагах за ним, подчеркнуто далеко держась от президентской свиты, стоял Константин Цой. Рядом с Цоем стояла его певичка, хорошенькая, как статуэтка, с надменным белоснежным личиком, заполонившим цветные журналы и телеэкран. Чуть поодаль улыбался Фаттах Олжымбаев.

– Говорят, вы придумали для этого вертолёта какую-то новую броню?

– Это просто плёнка. Называется «кларол». Выдерживает, как кевлар, автоматную очередь, но стоит в девять раз дешевле.

– Замечательно. Не продадите ли мне – «Чайку» оклеить?

– Отчего ж, - сказал Денис, - продадим. Даже скидку сделаем.

Девушка вдруг прыснула и засмеялась, показывая белые, как пенопласт, зубки.

– Ты учти, - сказал Цой, - что если эта шахта так уж нужна Славе, то он может её выкупить. Миллионов за пятьдесят.

– Шахта, Константин Кимович, не заложник, чтобы выкупать её у воров.

Что хотел ответить Цой, Денис так и не услышал – слова олигарха заглушил грохот авиационного двигателя.

Президентская охрана обернулась. МиГ-1-48 «Сапсан» с громом катился по бетонным плитам. Из дюз взлетающего самолёта били полутораметровые языки пламени. Машина легко оторвалась от земли и прямо с полосы ушла на мёртвую петлю.

Летчик сделал две петли, пошёл вверх, а затем сбросил скорость до нуля и на мгновение как бы завис. Потом он начал опускаться на хвост, проскользил около двухсот метров, перевернулся носом вниз и продолжил скольжение: это был так называемый «колокол» – эффектная, но достаточно бесполезная в реальном бою фигура.

– Всё-таки эта штука не из фанеры, Александр Феликсович, - спокойно заметил президент.

– Я не знаю, из фанеры она или из картона, но шеф-пилот и генеральный конструктор запретили показательный полет, - сказал Ревко.

– Кто пилотирует машину? - спросил главком ВВС.

Ответ был получен через несколько секунд по мобильному.

– Степан Бельский, - ответили главкому.

Из косой петли самолёт ушел в вираж и сделал переворот на горке. Профессионалу было заметно, что лётчик выполнял фигуры не совсем четко, иногда подводя самолёт к критическим углам атаки, но это искупалось стремительностью переходов от элемента к элементу и непривычно высокой для показательного полёта скоростью.

Прямо над взлетной полосой Степан сделал три бочки, перевернулся через крыло и начал выполнять так называемую «кадушку» – ту же бочку с одновременным сбросом скорости.

Несмотря на то что самолёт был заправлен и готов к вылету, Бельский грубо нарушил весь распорядок авиашоу и прямой запрет шеф-пилота.

Бельский лично поднимал МиГ-1-48 в воздух около семнадцати раз, но он был не лётчиком-испытателем, а бывшим строевым летчиком, хотя бы и с большим налётом; наконец, ему было тридцать восемь, у него был больной позвоночник, и за последний год он провёл в воздухе не больше тридцати часов.

Всё это было не самое страшное – в конце концов, налёт у Бельского был в три раза выше, чем у многих строевых летчиков. Самым страшным было то, что опытный шеф-пилот, чувствующий машину тем, что у летчиков называется «жопометр», был прав, а Бельский ошибался. Вибрация двигателя была вызвана не забоиной на лопатке воздухозаборника. Она была вызвана скрытым заводским дефектом одной из лопаток турбин левого двигателя.

Стендовые испытания не выявили дефекта, но после продолжительных нагрузок в композитном сплаве лопатки была нарушена структура слоев. Это был производственный брак, не поддающийся визуальной диагностике: при утреннем осмотре самолёта его не заметили и не могли заметить.

В самой верхней точке «кадушки», когда сбрасывающий скорость самолёт летел фонарем вниз, дефектная лопатка турбины не выдержала. Она разлетелась на куски, и один из кусков пробил топливопровод высокого давления.

Бельский почувствовал, как самолёт затрясло, словно при попадании «стингера». «Вибрация двигателя», – сказал в наушниках нежный женский голос. «Повышение температуры». «Рекомендуется остановка левого двигателя».

Бельский хладнокровно поставил РУД левого двигателя на ноль.

Самолёт завалился на нос и начал отвесно пикировать вниз. Земля приближалась со скоростью 450 км в секунду. Высота самолёта в верхней точке «кадушки» составляла 600 метров.

Бельский был не столь опытным пилотом, как Михаил Рубцов или Коля Свисский – готовившийся для показательных выступлений летчик фирмы. Но у него было одно преимущество: Степан Бельский имел железные нервы, был умён и сохранял полнейшую ясность рассудка при любой смертельной опасности.

В эфире и на аэродроме стояла мёртвая тишина. Глаза всех присутствующих – начиная от президента и кончая охранником на воротах – были обращены к отвесно валящемуся самолёту. За самолётом тянулся белый дымный шлейф, похожий на газовый шарф.

Бельский отдал ручку правого двигателя от себя, увеличивая скорость, но одновременно повышая управляемость. Большинство летчиков на месте Бельского долго думали бы над подобным маневром: чтобы увеличить скорость самолёта, а не сбросить, – человеку требовалось психологически пересилить себя и преодолеть страх от несущейся навстречу земли.

Бельскому на принятие единственно верного решения потребовалось меньше десятой доли секунды.

В трёхстах метрах над полосой нос самолета пошёл вверх.

В пятидесяти метрах самолёт начал набирать горизонтальную скорость, по-прежнему продолжая терять высоту.

На аэродроме не шевелилось и не двигалось ничего, кроме стремительно падающей машины. Денис на секунду отвёл глаза и заметил, как ногти стоящей рядом певички царапают чьё-то плечо. Кажется, это было плечо Олжымбаева.

«Сапсан» промчался в полутора метрах над полосой, задрав нос на тринадцать градусов и нелепо завалившись правым боком вверх. За правым двигателем стлался по бетону гигантский вал взметенной степной пыли. От грохота у всех присутствующих заложило уши. Генеральный конструктор ОКБ Ященко стряхнул какие-то капли, попавшие ему на лицо, машинально слизнул одну из капель языком – и сел прямо на бетон.

Только тогда, когда самолёт ушел вверх, все перевели дух, и эфир снова ожил.

– Тридцать третий, срочно на посадку, - раздался в наушниках Степана голос с КДП.

В этот миг на топливомере замигала желтая лампочка, выскочила цифра остатка «500 кг – 0».

– Тридцать третий, за вами белый хвост, - сказал диспетчер.

– У меня уходит топливо, - ответил Степан.

Отлетевшая лопатка турбины пробила топливопровод высокого давления. Теперь самолёт с одним замолчавшим двигателем терял около полутонны в минуту.

Демонстрационный полёт продолжается обычно не больше пяти минут, и в «Сапсан» закачали всего три тонны горючего. Остановка левого двигателя и разрыв трубопровода произошли в самом конце полёта, Степану оставалось только выйти из «кадушки», развернуться и сесть. Аварийный остаток топлива для «Сапсана» составлял полторы тонны.

– Катапультируйся, - закричал руководитель полёта. - Это приказ!

– Никто не смеет мне приказывать, - ответил Степан и вырубил радиосвязь.

Степан заложил над аэродромом крутой вираж. Он понимал, что топливо может кончиться в любой момент и что единственный его шанс сохранить машину – это посадка с глубокого разворота. Именно так он сажал свой МиГ-29 в Афганистане, чтобы не попасть под «стингеры» моджахедов.

О том, что будет, если лидер очаковской преступной группировки угробит 18-миллионнодолларовый самолет на глазах президента, главкома ВВС, десятка губернаторов и парочки злейших конкурентов группы «Сибирь», Бельский не думал. Ему было некогда.

Степан хорошо помнил полосу, на которую садился. В двадцати метрах от полосы начинался забор из бетонных столбов, перемкнутых между собой досками. За столбами была канава, потом шоссе, и сразу за шоссе – какой-то двухэтажный сарай времен очаковских и покоренья Крыма. В пятидесяти метрах от сарая стояли три огромных сосны, а дальше начиналась зелёная и высокая тайга.

На МиГ-1-48 «Сапсане», как и на американском F-22, единственном летающем самолёте пятого поколения, – а равно как и на всех самолётах четвертого поколения – посадка с неработающими двигателями была в принципе не предусмотрена.

Все гидравлические системы, управляющие самолетом, за исключением шасси, работали за счёт вращения основной турбины. Момент движения от двухконтурного двигателя Чепкина передавался на малую турбинку, приводящую в движение гидравлику. Степан понимал, что как только обороты двигателя встанут на ноль, то гидравлика будет работать только за счет авторотации, а это всего несколько секунд.

Единственное, что могло ему помочь после отказа двигателя, – это плавная, почти миллиметровая работа ручкой, экономившая ресурс гидросистемы.

Под крылом самолёта летел зелёный треугольник тайги, и под косым углом тайгу пересекало синее небо.

Степан включил аварийный выпуск шасси.

Шасси выходило тридцать секунд, и эти секунды показались Степану вечностью.

Шасси вышло – и тут же правый двигатель встал. Роль смазки в автоматике двигателя Чепкина выполняло само топливо, и самолётный двигатель, остановившийся из-за нехватки горючего, превращался в то же, во что превращается автомобильный двигатель, остановившийся из-за вытекшего масла. Вертикальная скорость самолёта составляла около пятнадцати метров в секунду.

Верхушки деревьев внизу притягивали самолёт, как магнит – железо. Земля молчала. Если бы рядом с самолётом летели ангелы, Степан слышал бы шорох их крыльев.

Ласково, осторожно касаясь ручки, Степан начал выравнивание самолёта. Вертикальная скорость упала до десяти метров в секунду.

Тайга кончилась, впереди лежала взлетно-посадочная полоса, окаймленная выгоревшей на солнце травой. В траве ослепительно жёлтым сверкали ромашки. Перед полосой был бетонный забор и три одиноко стоящие сосны. Стволы сосен были розовыми, как кожица новорождённого ребёнка.

Самолёт пронёсся над верхушками сосен. Степан почувствовал легкий удар, но сумел удержать машину.

Машина перетянула через сарай, и на высоте четыре метра гидравлика отказала. Ручка управления стала колом, и машина рухнула вниз с вертикальной скоростью около полутора метров в секунду, разминувшись на сорок сантиметров с бетонным забором.

Самолёт выскочил на посадочную полосу с отказавшими тормозами, неработающим реверсом и скоростью порядка 370 км в час. «Сапсан» несся по бетону, как салазки – по льду. Степан хладнокровно выждал, пока скорость машины упала на сотню километров, чтобы выпустить тормозной парашют. Это была частая ошибка запаниковавших лётчиков, садившихся на слишком большой скорости, – тут же выпускать тормозной парашют, забыв, что на скорости свыше 280 км в час его тут же оторвёт к чертовой матери и самолёт уйдет за пределы полосы.

Самолёт проскользил по полосе три километра и замер в сотне метров от её конца. Весь полёт – от момента отказа левого двигателя и до посадки – продолжался полторы минуты.

Бельский открыл колпак и вылез из кабины. Небо, в котором он чуть не остался навсегда, было голубым-голубым, как глаза его матери, и воздух вокруг пах жизнью и лесом. От дальней полосы к самолёту катились несколько машин, и за ними бежали крошечные фигурки людей.

Двигатели самолёта были непоправимо испорчены, по крайней мере правый, остановившийся за несколько секунд до посадки. Хрен с ними, с двигателями. Машина была цела.

У взлётной полосы стояла девушка с коротко стриженными белокурыми волосами и держала в руках букет васильков. Степан сделал несколько шагов, и девушка шагнула ему навстречу.

– О господи, - сказала девушка. - Я... я так испугалась! Ведь было не слышно, как вы садились! То есть обычно... они садятся громче...

– А шума никакого не было, - сказал Степан, - я садился бесшумно. Как ангел.

– А если бы самолёт взорвался? - спросила девушка.

– О! Даже если бы мой самолёт взорвался в воздухе, вряд ли бы я попал на небо.

Он забрал у девушки букет васильков, сунул лицо в цветы и долго их нюхал.

Когда Степан поднял голову, он увидел, что к самолёту подъехало несколько машин. Из одной выскочил его правая рука Арсен вместе с Орловым и Ященко, а из другой, к великому изумлению Степана, – Извольский. Следующим подлетел «мерс» с президентской охраной – лысая резина заставила машину прокатиться при торможении лишний десяток метров. Из «мерса» выскочил начальник президентской охраны. От возмущения он ничего не мог сказать, только крякал. Арсен с пацанами кинулся к Степану, а Извольский – к девушке.

– Майя, - сказал Извольский, - ты не...

– Всё в порядке.

Извольский сгреб девушку под мышку и повернулся к Степану.

– Девушка не пострадала, - сказал Степан, - а мне ты ничего не хочешь сказать?

– Я – ничего, - ответил Извольский, - но главком ВВС велел тебе передать: «Скажите Бельскому, что для уголовника он летает неплохо, но машина у него – дерьмо».

Джип Извольского уже давно уехал вдаль по рулёжке, а Степан все стоял и глядел то на самолёт, то на укатившийся джип. Руки его бессознательно теребили букет васильков...

* 9 сентября 2022 года Минюст России внёс Латынину в список физических лиц – «иностранных агентов».
** Т.е. облети аэродром без выполнения фигур высшего пилотажа.