НОВОСТИ
Московского арбитражного судью могут посадить на 12 лет за посредничество во взяточничестве
sovsekretnoru

Запрещенный император

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.11.2004

 
Сергей МАКЕЕВ
Специально для «Совершенно секретно»

 

Цесаревна Елизавета Петровна плакала на обручении Анны Леопольдовны неспроста. Она словно оплакивала свою горькую судьбу Золушки при злой мачехе, тетке Анне Иоанновне, и равнодушной сестре (двоюродной). Оплакивала, казалось, последнюю надежду получить законное, хотя и не бесспорное, наследство Великого Петра.

И вот надежда вспыхнула вновь. Правление в России было слабым как никогда. Гвардейцы уже обращались к ней с предложением возвести ее на престол. Тогда цесаревна испугалась и умоляла своих доброхотов даже в мыслях такого не держать.

В сущности, ей бы жилось неплохо. Она была красавица, кокетка и модница, первая в танцах и пении, страстная охотница (и не только до дичи, но и до красавцев-мужчин). Но ненависть «ивановцев» и вообще старомосковской знати постоянно угрожала цесаревне. От нее давно хотели избавиться: выдать замуж куда-нибудь за границу или отправить в монастырь. К тому же цесаревна постоянно нуждалась в деньгах и часто влезала в долги.

И вот ей были предложены дружба, деньги, а в дальнейшем и помощь в возведении на трон от весьма влиятельных особ. Французский посол де ла Шетарди через личного врача цесаревны Лестока вступил с ней в тайные переговоры. Он выступал еще и от имени посла Швеции Нольткена. В это время Швеция готовилась к войне, чтобы взять реванш, вернуть себе территории в Финляндии и Прибалтике, которые и кормили королевство. Осмелев, Шетарди уже сам чуть не каждую ночь ездил во дворец Елизаветы. Самонадеянный дипломат воображал даже, что цесаревна влюблена в него и цель почти достигнута. Но Елизавета просто умела управлять мужчинами, причем так, что они об этом не догадывались. Она умудрилась не подписать ни одного обязательства, даже когда дипломаты потребовали: либо подпись, либо деньги.

Война Швеции с Россией все равно началась, но неудачно для шведов. Шетарди продолжал свои ночные визиты. Тучи нависли над хорошенькой головкой цесаревны. Во-первых, ее действительно «опасные связи» стали известны, что в условиях войны могло быть расценено как государственная измена. Следовательно, теперь ее арест был бы оправдан. Во-вторых, приближенные Анны Леопольдовны уговаривали ее провозгласить себя императрицей, и регентша готова была согласиться: в самом деле, а что будет, если младенец умрет? В-третьих, гвардию выводили из столицы на войну, и Елизавета решила, что это делается нарочно, чтобы легче было расправиться с ней.

С этого момента изнеженная красавица и прожигательница жизни действовала быстро и решительно. В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна долго молилась пред образами, затем надела кирасу, набросила сверху шубу и вышла из дворца. В санях ее ждали Лесток, Воронцов и братья Шуваловы. Они отправилась в казармы гренадерской роты Преображенского полка. «Ребята, вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною! – сказала цесаревна. – Все мы много натерпелись от немцев, освободимся от наших мучителей! Послужите мне, как служили моему отцу!» «Матушка, мы готовы!» – в один голос ответили гвардейцы.

Гренадеры вспороли кожи на полковых барабанах, чтобы нельзя было пробить тревогу, и выступили к Зимнему дворцу. Рота шагала быстро, а Елизавета, путаясь в юбках и увязая в глубоком снегу, не поспевала за ними. Тогда гренадеры подняли ее на руки и так несли до Зимнего дворца.

Караул не оказал сопротивления. Только один офицер обнажил шпагу, но тотчас был разоружен и арестован. И вот Елизавета приближается к покоям правительницы. Надо сказать, накануне с правительницей произошла неприятность: подходя к Елизавете, она споткнулась о ковер и упала к ногам цесаревны. Многие расценили это как зловещий знак. Но только не беспечная Анна Леопольдовна…

Войдя в спальню правительницы, Елизавета застала в ее постели Юлию Менгден. «Сестрица, пора вставать!» – произнесла цесаревна. Анна Леопольдовна умоляла не причинять зла ее детям и не разлучать ее с Юлией. Из соседних покоев вынесли младенца-императора. Елизавета взяла его на руки и сказала: «Бедное дитя, ты ни в чем не виноват!» Затем были арестованы генералиссимус Антон Ульрих, все министры и придворные, верные Брауншвейгской фамилии

Итак, свершился переворот, названный в донесениях дипломатов не иначе как «rОvolution». К утру уж был готов манифест о провозглашении Елизаветы Петровны императрицей и текст присяги. И снова звонили колокола, гремели пушки, народ и армия в едином порыве кричали «ура!» и «да здравствует императрица Елизавета, дщерь Петрова!»

Еще в ту мятежную ночь, молясь перед иконами, Елизавета поклялась: в случае прихода к власти никого не предавать смертной казни. И клятву эту сдержала. И в отношении Брауншвейгской фамилии сначала приняла великодушное решение: «Из особой нашей природной к ним императорской милости, не хотя им причинить огорчений, с надлежащей им честью и с достойным удовольствием предав все их вышеписанные к нам разные предосудительные поступки крайнему забытию, всех их в их отечество всемилостивейше отправить повелели».

Императрица Елизавета Петровна в Царском Селе. Репродукция с картины Евгения Лансере

И в ночь на 30 ноября Антон Ульрих, Анна Леопольдовна и двое их детей, Иван и Екатерина, в сопровождении пажей, фрейлин и слуг, под конвоем более трехсот солдат и офицеров тронулись в путь.

Но «крайнего забытия» не произошло. Уже в дороге командир конвоя генерал-аншеф В.Ф.Салтыков получил указание задерживаться сколько возможно на каждой остановке. Елизавета слала Салтыкову и особые женские запросы: вызнать у Анны Леопольдовны, где хранятся драгоценности (перечислялось, какие именно), не увезла ли она их с собой? Ежели увезла, отобрать и вернуть!

В первых числах января 1742 года низложенный император Иван III и вся Брауншвейгская фамилия были заключены в Рижский замок. С этого момента Иван Антонович содержался отдельно, и больше его никто не видел, кроме его стражей.

А в Санкт-Петербурге огласили указ императрицы с требованием сдать монеты, отчеканенные в период между кончиной Анны Иоанновны и вступлением на престол Елизаветы Петровны. Вскоре последовал новый указ: надлежало сдать присяжные листы, документы, газеты и книги с упоминанием имени «принца Ивана» – так его теперь именовали. Бумаги были публично сожжены, а монеты переплавлены (сейчас серебряные рубли 1740 и 1741 года – самые ценные российские монеты).

Холмогорские узники

 

Переворот, совершенный Елизаветой, был исторически оправдан, но с точки зрения законности это была, конечно, узурпация власти. Заключив Брауншвейгскую фамилию под стражу, императрица словно расписалась в этом. Немного остынув от «rОvolution», Елизавета Петровна осознала: пока жив свергнутый император, будут и попытки вернуть его на престол. И такие заговоры возникли уже в первые месяцы елизаветинского правления и потом плелись. Что делать? Не убивать же невинное дитя и его семью! Нет, это даже не обсуждалось. Надо было сделать так, чтобы они жили, но их как будто бы и не было.

Узников повезли в глубь России, в крепость Раненбург (ныне город Чаплыгин в Липецкой области), Ивана Антоновича – отдельно, под именем Григория. Незадолго до этого Анна Леопольдовна родила третьего ребенка, девочку, ее окрестили Елизаветой. Наверное, несчастная мать хотела умилостивить императрицу, но безуспешно. «Дщерь Петрова» подыскивала для родственников достойные «места». И в 1744 году указала на Соловки, откуда никто никогда не убегал и мало кто возвращался.

Этот переезд готовился тщательно и сугубо секретно. Узники именовались «некоторыми персонами». Руководившему поездкой камергеру барону Николаю Корфу было приказано везти «известную персону» отдельно от остальных и, кроме того, оставить в Раненбурге Юлиану Менгден, кормилицу Ивана Антоновича и его прислужницу. Барон пытался упросить императрицу не разлучать мальчика с кормилицей и прислужницей, дабы ребенок был покойнее. Но Елизавета так рассердилась на это заступничество, что порвала письмо Корфа. Можно представить, как переживала Анна Леопольдовна разлуку с любимой Юлией: еще до отъезда с ней случилось нервное расстройство.

Выехали 29 августа, в дороге Анне Леопольдовне стало совсем худо, лекарь «отворил ей кровь». Поездка была для всех очень тяжелой. Рано начались осенние дожди. За Вологдой уже выпал снег, прихватывали морозы. Вскоре стало ясно, что до цели добраться невозможно. Корф просил разрешения зимовать под Холмогорами, в доме архангельского архиерея. Это было подворье, напоминавшее крепостишку: несколько домов и церковь, обнесенные высоким деревянным забором. Высочайшее дозволение было получено, узники разместились в двухэтажных каменных палатах. Покои «известной персоны» и его семьи никак не сообщались, окна выходили на разные стороны. Родители даже не знали, что их сын находится здесь, рядом

Собирались только перезимовать, а остались в Холмогорах – дети надолго, родители навсегда. Их заключение было строгим и секретным, но все же более напоминало домашний арест. Они не испытывали недостатка в еде, к столу подавались даже вино и водка. В доме было сухо и тепло. Хуже обстояло дело с одеждой и обувью. Антон Ульрих, например, отдавал свои кафтаны в переделку, чтобы из них пошили детские вещи. Их стражи были в основном люди не злые, хотя и грубые. В «Холмогорской секретной комиссии» – так по документам называлось место заключения – процветали воровство и пьянство, случались драки. Поначалу крепились, а потом запивали даже попы. Все солдаты охраны, прислуга, священники тоже были отчасти арестантами – они не покидали архиерейского подворья, многие здесь и умерли.

Страдания окончательно сплотили семью, у Антона Ульриха и Анны Леопольдовны родились еще двое сыновей. Взрослые переносили лишения с поистине христианским смирением. Время проводили в занятиях с детьми, читали вслух, играли в шахматы, молились.

7 марта 1747 года после новых родов Анна Леопольдовна умерла. Ее тело было доставлено в Санкт-Петербург и погребено в Александро-Невском монастыре торжественно, но без лишнего шума, при этом покойницу именовали «Анна Брауншвейг-Люнебургская».

Меньше всего известно о самом секретном узнике – Иване Антоновиче. Кто и когда открыл ему, рискуя жизнью, что он законный император? Какая добрая душа научила его читать? Кто передал ему Священное Писание, которое Иван Антонович знал почти наизусть? Этого мы никогда не узнаем.

Императрица Елизавета Петровна

В 1756 году был раскрыт очередной заговор с целью выкрасть Ивана Антоновича и вывезти его из Архангельска морем за границу. Елизавета Петровна встревожилась и приказала перевести «известную персону» в Шлиссельбургскую крепость.

Остальные узники «Холмогорской секретной комиссии» жили по-прежнему, дети взрослели, отец старел. Из всех узников Антон Ульрих был наименее опасен для власти, планы его освобождения обсуждались еще при Елизавете. Пришедшая к власти в 1762 году Екатерина II сделала Антону Ульриху такое предложение. Но «старшая известная персона», как его теперь называли в донесениях, отказалась, в столицу ушла депеша: «Все усилия склонить принца Антона разлучиться с детьми были напрасны». А между тем Антон Ульрих был уже тяжело болен, у него распухли ноги, он страдал водянкой и цингой, вдобавок почти совершенно ослеп. Принц Антон Ульрих Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельский, генералиссимус и отец императора Ивана III, умер 4 мая 1776 года. Его похоронили «подле церкви внутри ограды дома, где арестанты содержатся».

Спустя четыре года Екатерина II отправила четверых уже взрослых принцев и принцесс в Данию, где правила тогда ее родственница, королева Юлиана Мария. Они доживали свой век в «золотой клетке», в купленном для них доме в маленьком городе Горсенсе. Но там, среди чужих людей, не зная языка и местных обычаев, они тосковали по России и в письмах умоляли императрицу вернуть их в Холмогоры. Последний приют все четверо нашли в специальной пристройке к Горсенской церкви, которая и поныне называется «русской капеллой».

Так завершились земные мытарства Брауншвейгской фамилии.

Шлиссельбургская Железная Маска

 

В полночь 31 марта 1756 года в один из казематов Шлиссельбургской крепости поместили шестнадцатилетнего арестанта Григория. В подробной инструкции коменданту крепости предписывалось, чтобы казарма, в которой находились арестанты, охранялась особой тюремной командой солдат и офицеров, им запрещалось покидать крепость. В камере Григория должен был постоянно находиться офицер или капрал, а если входил кто-либо, приносил еду или делал уборку, то арестанта надлежало скрыть за ширмой. Кроме нескольких человек, никто не имел права видеть узника. Сам узник не должен был знать, кто он (он уже знал), где он находится, далеко ли от Петербурга или Москвы. Ему запрещалось давать бумагу или чернила. О его поведении, состоянии и о том, «что он о себе говорить будет», надлежало регулярно докладывать

Камера была довольно просторной, с печью и зарешеченным окном. Питание обильное: в обед и ужин по пяти блюд, да в день по бутылке вина, по шести бутылок пива и «квасу потребное число». Но тюрьма никого не делала здоровее. В Шлиссельбурге здоровье Ивана Антоновича ухудшилось: «оный арестант перед прежним в лице стал хуже», он часто кашлял, на подушке находили пятна крови. Заболел даже старший офицер тюремной команды, к нему приезжал врач. Но не к Ивану Антоновичу. Тому присылали только шалфей и «сахар-леденец» от кашля. Да приказано было жечь в камере можжевеловые ветки для очищения воздуха.

Потом здоровье арестанта начало поправляться, но теперь он беспокоил начальство странным поведением. Капитан тюремной команды подозревал, что двое из караульных офицеров от скуки дразнят и пугают арестанта. «А хотя в нем болезни никакой не видно, только в уме несколько помешался, – говорится в донесении. – Каждый час раз по десяти говорит, что его портят шептаньем, дутьем, пусканьем изо рта огня и дыму…» Тот же капитан докладывал, что однажды услышал из каземата крик «и, вошед, увидел, что арестант держит против прапорщика стул и кричит, что убьет до смерти». При этом узник заявил: «Смеет ли он на меня кричать! Ему за то надлежит голову отсечь!»

Дошло до того, что капитан сам начал бояться таинственного заключенного и неоднократно просил начальство перевести его на другую службу: «Милостивый государь, истинно, я до такого состояния дошел, что почти сам безумен». Один раз арестант набросился на капитана, на помощь прибежали офицеры и связали узника.

Когда его осматривал медик, Иван Антонович говорил спокойно и рассудительно. Однако стоило врачу уехать, арестант опять начал буянить. Когда же капитан охраны попытался его унять, закричал: «Я здешней империи принц и государь ваш!» Из других донесений видно, что бывший монарх свободно владел и солдатской матерщиной.

Есть свидетельства, что Елизавета Петровна на десятый год царствования решила сама увидеть своего пленника. Его привезли в дом одного из близких ей вельмож, а сама императрица была одета в мужское платье, изображая доктора. Если такая встреча действительно состоялась, то зачем она понадобилась императрице? Можно предположить, что к тому времени Елизавета Петровна пригляделась к своему законному наследнику – Гольштейн-Готторпскому принцу Карлу Петеру Ульриху (в скором времени – Петру III) и подумывала о запасном варианте. Разговор с Иваном Антоновичем должен был убедить ее, что шлиссельбургский узник не способен царствовать.

25 декабря 1761 года Елизавета Петровна умерла. Российский трон занял император Петр III. Он освободил многих сановников, пострадавших при Елизавете. Многие полагали, что и участь Ивана Антоновича будет смягчена. Но уже через неделю офицерам тюремной команды был объявлен указ, содержавший роковые строки: «В случае… если кто отважится арестанта у вас отнять, то сопротивляться сколько можно и арестанта живого не отдавать».

Весной того же года в каземат таинственного узника вошли несколько вельмож. Среди них инкогнито находился сам Петр III. Если эта встреча действительно состоялась, то на ней два молодых человека, не ведая того, смотрелись как будто в некое зеркало: оба потомки двух германских герцогов, оба унаследовали короны от русских императриц, оба правили недолго, и оба были свергнуты своими родными. Несмотря на сугубую секретность этого свидания, его подробности уже через несколько дней были отправлены посольскими шифрованными депешами в разные страны. Британский резидент писал: «Император видел Ивана III и нашел его взрослым мужчиной, но в состоянии слабоумия. Его речь была бессвязна и дика. Он между прочим говорил: он не тот, за кого его выдают».

великий князь Петр Федорович

Вскоре Иван Антонович получил подарки: шлафрок, рубашки, чулки и туфли. А режим охраны был усилен – теперь в камере должны были постоянно находиться три офицера.

«Постригусь!»

 

Дни самого Петра III были сочтены. Его супруга Екатерина Алексеевна, по сценарию Елизаветы опираясь на гвардию, свергла своего мужа и 25 июля 1762 года стала императрицей Екатериной II. Она даже хотела поместить мужа по соседству с Иваном Антоновичем, да, видно, решила, что два свергнутых императора в одном каземате – это слишком. Тут Петру III помогли умереть «от колик» в Ропше, и «проклятый квартирный вопрос» был снят

Впоследствии Екатерина II говорила, что и она виделась с Иваном Антоновичем (новые государи и государыни являлись к «безумному арестанту», как новички-чиновнички на прием к начальнику!). Проблему шлиссельбургского узника она хотела решить просто: склонить его к пострижению в монахи под именем Геврасия и заключить в дальний монастырь под строгий присмотр. Для этого караульным офицерам было поручено склонять Ивана Антоновича к монашеству. Религиозный арестант сразу и охотно согласился. Наверное, он понимал, что монастырская жизнь лучше тюрьмы. Только не Геврасием соглашался быть, а почему-то Феодосием. Но шло время, дело не трогалось с места. А «промывка мозгов» продолжалась ежедневно, и Иван Антонович уже с раздражением отвечал на вопросы кратко: «Постригусь!»

Впрочем, екатерининская инструкция по охране шлиссельбургского узника содержала такое же строжайшее требование: «Арестанта умертвить, а живого никому в руки не давать».

Всеобщее ликование по поводу восшествия на престол Екатерины II продолжалось недолго, вскоре послышались и недовольные голоса. Осуждали и узурпацию власти, и мужеубийство, и возвышение безродных Орловых, вообще фаворитизм, да и чистокровная немка на российском престоле мало кому нравилась. В таких случаях всегда вспоминают об альтернативном лидере, особенно о невинно обиженном. Опять заговорили об Иване Антоновиче, и не только в армии или в среде политических авантюристов, но и в народе: дескать, «принц Иван живет в деревне под Шлиссельбургом и многие офицеры и солдаты ему присягали и много людей из города к нему на поклон ездят». В Тайную канцелярию доставлялись подметные письма с призывами к бунту, к высылке незаконной императрицы «в свою землю». И далее в них говорилось: «А надлежит на царском престоле утвердить непорочного и неповинного царя Ивана Антоновича».

В такой обстановке Иван Антонович был словно обречен либо вернуться на престол, либо погибнуть, либо у него появился бы двойник-самозванец. Кто-то должен был разыграть эти три карты. Понтировал подпоручик Смоленского полка Василий Мирович.

Мирович опоздал

 

В исторической беллетристике, да и в некоторых научно-популярных сочинениях Мирович представлен чуть ли не борцом с тиранией, этаким предтечей декабристов. Кем был на самом деле этот человек? Что им двигало?

Мирович происходил из знатного украинского рода, который поддержал на свою беду гетмана Мазепу, предавшего Петра I. Имения и имущество Мировичей были конфискованы, его потомкам трудно было продвигаться по службе. Сам Василий был, несомненно, благородным и чувствительным юношей, не без способностей. Для выходца из опальной семьи он кое-чего добился: стал адъютантом генерал-аншефа Петра Панина. Но был он к тому же самолюбив, азартен по натуре, имел пристрастие к карточной игре. Из-за картишек и пострадал – генерал Панин отослал его в армию.

Переворот и воцарение Екатерины II подпоручик встретил с надеждой и воодушевлением. Он написал два письма императрице: просил вернуть поместья и имущество ему, его брату и трем сестрам, а также намекал на свои невостребованные способности. Ответа не последовало. Мирович бедствовал и все больше озлоблялся.

С весны 1764 года Смоленский полк стоял в Шлиссельбурге. Офицеры с отрядами солдат посменно охраняли крепость (а казарму с арестантами, как мы помним, охраняла отдельная команда). Тогда и зародился у Мировича план освобождения Ивана Антоновича и возведения его на трон. А тут еще императрица с огромной свитой отправилась в поездку в Лифляндию. Момент был самый благоприятный.

В ночь с 4 на 5 июля 1764 года Василий Мирович с командой солдат заступил в караул. Сначала он пытался уговорить офицеров охраны казармы впустить его внутрь. Те заподозрили недоброе, один из них побежал с докладом к коменданту крепости. Тогда Мирович поднял своих солдат по тревоге, арестовал коменданта и осадил казарму. Он зачитал своим солдатам заранее заготовленный манифест от имени императора Ивана III и повел команду на штурм. Но казарма была крепка, ее охрана сопротивлялась отчаянно. Мирович приказал прикатить пушку, направил ее на двери казармы и предложил охране сдаться. Он еще не знал, что Иван Антонович уже мертв. Офицеры охраны понимали, что долго им не продержаться, и закололи арестанта шпагами. Затем они впустили Мировича в каземат и показали ему труп. Все было кончено. «Вы погубили великого человека, и за это вас самих следует заколоть штыками!» – закричал Мирович. Но и это было теперь бесполезно. Мятежный подпоручик построил своих солдат, обнял и поцеловал каждого, поклявшись, что всю вину принимает на себя.

О последних минутах жизни «безумного арестанта» есть несколько свидетельств, но все они с чужих слов. Одни пишут, что Ивана Антоновича убили спящего. Другие – что он сопротивлялся и даже сломал одну из шпаг нападавших. Второе более вероятно. Узник не мог не проснуться от стрельбы, ведь он и прежде, бывало, чутко улавливал даже отдаленный праздничный салют и придумывал фантастические объяснения этой пальбе: мол, будто кто-то идет «взять его в полон». Или освободить?..

Поручик Василий Мирович у трупа Иоанна Антоновича в Шлиссельбургской крепости. С картины Ивана Творожникова

Ивана Антоновича похоронили следующей ночью там же, в Шлиссельбургской крепости. Где именно его могила – неизвестно. Стрельбу давешней ночи объясняли тем, что гарнизонные солдаты поссорились с армейскими, «а сие произошло ни от чего иного, как от пьянства».

Василий Мирович был казнен 15 сентября 1764 года (первая казнь за последние 23 года). Осужденный был спокоен. Люди, стоявшие вокруг эшафота, на крышах домов и на мосту, ждали помилования в последнюю минуту. Молодой капрал Гавриил Державин свидетельствовал, что «народ, необвыкший видеть смертной казни… когда увидел голову в руках палача, единогласно ахнул и так содрогся, что от сильного движения мост поколебался и перила рухнули».

Ивану Антоновичу и Василию Мировичу было по 24 года.

«Галантный век»! Жестокие сердца!

* * *

Двадцать четыре года русской истории оказались незримо связаны несчастной судьбой свергнутого императора. Три царствования – Елизаветы, Петра III и частично Екатерины II – были омрачены незримым присутствием таинственного узника.

Искупил ли он безвинными муками грехи своих высокородных предков и современников?

Увы! Уже подрастал царевич Павел, «русский Гамлет»…


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку