НОВОСТИ
Дудю придется заплатить штраф за пропаганду наркотиков — Мосгорсуд его не поддержал
sovsekretnoru

За Державина не обидно

Автор: Галина СТЕПАНОВА
01.12.2003

 
Галина СТЕПАНОВА
Специально для «Совершенно секретно»

Михаил Державин в спектакле «Феномены»

Михаил Михайлович Державин, сын знаменитого вахтанговца Михаила Степановича Державина, родился 15 июня 1936 года на Арбате, где и по сей день живет в доме, построенном для вахтанговских актеров, в соседнем подъезде с театральным училищем имени Б.В. Щукина. После окончания этого училища работал в Театре имени Ленинского комсомола, в Театре на Малой Бронной, с 1967 года – в Московском театре Сатиры.

Встретиться с Михаилом Михайловичем оказалось не так просто. Невероятная творческая активность делает его почти неуловимым. Наконец – редкое везение – из-за ненастной осенней погоды отменилась какая-то съемка. Взяв в актерском буфете по чашечке кофе, мы идем по коридору мимо двери с мемориальной металлической табличкой «Андрей Миронов» к следующей – «М. Державин. А. Ширвиндт». Я сажусь в кресло нынешнего художественного руководителя театра и включаю диктофон. Кофе в чашечках с эмблемой Театра Сатиры остывает, оставаясь нетронутым: таких рассказчиков, как Михаил Михайлович, надо еще поискать...

Все мы вышли из Грауэрмана

 

– Вы давно дружите с Ширвиндтом?

– С детства. Мы даже родились в одном роддоме – знаменитом арбатском родильном доме имени Грауэрмана. Правда, я появился на свет двумя годами позже Шурика. А еще через пять лет там же родился Андрюша Миронов. Дом этот и сейчас еще существует, но родильного отделения в нем больше нет. И очень жаль, потому что это был настоящий «актерский дом». Если бы повесили на нем мемориальные доски – просвета на фасаде не осталось бы.

– Ваш отец – знаменитый вахтанговский актер. Наверное, все ваше детство было связано с Арбатом и с этим театром?

– Я даже своему появлению на свет обязан вахтанговскому театру и Арбату. Мои родители познакомились на корте первого дома, построенного для актеров этого театра. А из роддома меня принесли в дом моего деда в Большом Левшинском переулке. Сейчас там стоит красивое отремонтированное здание, а тогда был Первый Московский водопроводный участок. Это была контора и дом моего деда – отца моей мамы, Ивана Алексеевича Козлова. Там я провел первый год своей жизни. Потом вахтанговский театр построил еще один дом для своих актеров и сотрудников, и мы туда переехали.

Наш дом – новостройка 1937 года. Он стоял на окраине знаменитой Собачьей площадки. Сейчас многие и не знают, что было такое удивительное место в Москве – очень красивая московская площадь, которую уничтожили, когда строили Новый Арбат. Там стояли старинные особняки, больница имени Снегирева, музей 1840-х годов, музыкальное училище имени Гнесиных. Я помню самих бабушек Гнесиных, которые приходили заниматься со студентами.

У нас в доме бывали изумительные люди: Рубен Симонов, Цецилия Мансурова, которые для меня были просто дядя Рубен и тетя Циля, Александра Исааковна Ремизова, Виктор Григорьевич Кольцов, Николай Николаевич Бубнов, Галина Алексеевна Пашкова... К Александре Исааковне Ремизовой приезжал из Ленинграда Николай Павлович Акимов, великолепный режиссер и художник, а к отцу – Николай Константинович Черкасов. Нас с сестрами, которые были совсем маленькие, укладывали спать, а я знал, что придет Черкасов, и только делал вид, что сплю. Отец приводил его к нам в комнату и тихо говорил: «Вот, посмотри, мои ребята спят». И я сквозь сон слышал знаменитый голос, знакомый мне и по радио, и по фильмам.

В детстве я был уверен, что главное место на земле это театр и все события происходят вокруг него. Я помню довоенную Москву, когда по Арбату шли праздничные демонстрации, и вахтанговские актеры приветствовали демонстрантов. Многие актеры снимались в кино, их узнавали, махали руками, флажками. Я был убежден, что демонстрация для того и устроена, чтобы люди увидели актеров.

Пятилетний Кутузов

 

– Вы помните свое первое выступление на сцене?

– Я очень любил спектакль «Фельдмаршал Кутузов» в постановке Николая Охлопкова, где роль Кутузова играл мой отец. В пять лет я уже знал наизусть монолог Кутузова. Началась война, мы уехали вместе с театром в эвакуацию, в Омск. В Омске и состоялось мое первое выступление. Правда, не на сцене театра, а в военном госпитале перед ранеными бойцами. Вышел Анатолий Дмитриевич Горюнов, всем известный тогда по фильму «Вратарь», где он играл Карасика, и объявил: «Михаил Державин. Монолог Кутузова из пьесы Владимира Соловьева «Фельдмаршал Кутузов». Вынесли табуреточку, поставили меня на нее. И я очень серьезно, с большим пафосом прочитал монолог. Помню свои первые аплодисменты – у них был очень странный звук. Это раненые солдаты стучали загипсованными руками по загипсованным коленкам. «Ну вот, – продолжал концерт Анатолий Дмитриевич, – а теперь послушайте монолог в исполнении его папы, народного артиста Михаила Степановича Державина»

Из эвакуации театр вернулся в Москву, и в 1944 году я пошел в школу в Серебряном переулке. Арбат был тогда «режимной» улицей. Сам товарищ Сталин ездил по Арбату из Кремля на свою ближнюю дачу в Кунцево. И на этой улице, и в окрестных переулках стояли так называемые «топтуны» – переодетые агенты Министерства государственной безопасности. Мы их сразу узнавали, потому что они были все в одинаковых синих пальто с котиковыми воротниками и в теплых ботах. И когда по Арбату проезжала правительственная кавалькада – вереница «паккардов», которая двигалась по нынешним временам очень-очень медленно, но с каким-то совершенно невероятным мощным гудком, похожим на многократно усиленный голос кукушки, – мы выскакивали из школы, размахивали руками, кричали: «Ура товарищу Сталину!» в полной уверенности, что и он нас видел, и мы его увидели.

Наше поколение училось в раздельных школах. С девочками мы встречались только на школьных вечерах, куда и ходили, чтобы познакомиться и потанцевать. В послевоенное время все жили достаточно скромно, но вместе отмечали праздники, устраивали детские вечера. В нашем доме устраивались знаменитые новогодние елки. Все зимние каникулы мы гуляли по всему дому – сегодня у Державиных, завтра у Двойниковых, послезавтра у Журавлевых. Актер Театра имени Вахтангова, впоследствии знаменитый чтец, народный артист СССР Дмитрий Николаевич Журавлев жил со своей супругой и двумя дочками, Машей и Наташей, в маленькой квартирке на первом этаже. У Журавлевых были самые интересные елки. Там, кстати, я и познакомился с Шурой. Мне было тогда 12 лет, а ему 14. Он уже был взрослый и даже пил настоящее шампанское, а я – все еще лимонад.

Семья Державиных в 1949 году: Ираида Ивановна, Татьяна, Михаил Степанович, Анна и Михаил

Помню школьника Андрея Миронова. Мария Владимировна и Александр Семенович – родители Андрея – хорошо знали моего отца. Они приходили вместе с Андреем на спектакли вахтанговского театра. Он был на целых пять лет младше меня, и мы с ним подружились уже в Щукинском. Я учился на последнем курсе, он – на первом. Я играл дипломные спектакли, а он вместе с другими студентами-младшекурсниками помогал нам ставить декорации. Шура Ширвиндт к тому времени уже окончил училище. Я видел его знаменитые отрывки, в которых он блестяще двигался и фехтовал. Сразу после окончания училища он стал в нем преподавать, но не актерское мастерство, а именно сценическое движение и фехтование.

– Проблемы с выбором профессии, как я понимаю, у вас не было?

– Я просто не представлял, чем бы я мог еще заниматься в жизни. С детства вся жизнь училища проходила на моих глазах. Я окончил школу и просто перешел из одного подъезда нашего дома в другой. Я поступил на курс к Иосифу Моисеевичу Толчанову. Проучился год, а после окончания первого курса меня утвердили на роль гимназиста Жени Гороховского в фильме Юрия Егорова «Они были первыми». Я там снимался с Ульяновым, Лилией Алешниковой, Марком Наумовичем Бернесом. С Бернесом было особенно интересно работать, потому что он снимался вместе с моим отцом в фильме Фридриха Эрмлера «Великий перелом», за который отец получил Сталинскую премию. Марк Наумович много рассказывал, как они работали. А отца к тому времени уже не стало: он умер, когда мне было пятнадцать лет. Целый год я снимался, а потом вернулся в училище уже на курс к Леониду Моисеевичу Шихматову. Меня практически сразу стали занимать в вахтанговских спектаклях. Я участвовал, например, в спектакле «Много шума из ничего», где играл маленькую роль стражника. Это был огромный опыт пребывания на настоящей сцене рядом с величайшими артистами – Симоновым, Астанговым, Плотниковым, Мансуровой

Но в моей студенческой жизни был еще один очень интересный опыт. В 1957 году в Москву приехал знаменитый театр «Берлинер Ансамбль» Брехта. Тогда уже им руководила его вдова, актриса Елена Вайгель. Они привезли несколько спектаклей, в том числе «Жизнь Галилея». Массовку набрали из студентов Щукинского училища. Нам раздали напечатанное по-русски содержание спектакля, по которому мы следили за тем, что происходит в каждой картине. Мы очень внимательно готовились к своим выходам. Декорация была сделана из металла и покрыта какими-то медными щитами. Нам выдали ботинки, подклеенные войлоком, чтобы двигаться совершенно бесшумно. Все это было непривычно и интересно. Вахтанговская школа очень отличалась от этого жесткого, рационального брехтовского театра. Мы очень старались, и когда закончились гастроли, второй режиссер похвалил и поблагодарил нас от имени театра. А потом нам домой позвонила мамина подруга и с восторгом стала рассказывать о спектакле. «Ты знаешь, – сказала она маме, – там был один немец – просто вылитый Мишка». Так что и теперь, когда мне хочется похвалиться, я этак небрежно могу сказать: «Я играл и в знаменитых зарубежных постановках. Например, в «Жизни Галилея» в «Берлинер Ансамбль»...

– Конец 50-х годов – время «оттепели». Знакомство с берлинским театром, наверное, было для вас не единственным «окном в мир»?

– «Окно в мир» для нас приоткрывалось тоже недалеко от московского Арбата. На Плющихе в кинотеатре «Кадр» потихоньку показывали хорошие зарубежные картины. Мы там смотрели первые картины итальянского неореализма. Позже я открывал там для себя Феллини и Антониони. В этот кинотеатр наведывались многие известные актеры и режиссеры. Так что мы ходили туда, как в клуб.

– Ваш первый тесть тоже был известным театральным человеком...

– С Катенькой Райкиной, дочкой Аркадия Исааковича, мы учились на одном курсе. Влюбились и, еще будучи студентами, поженились. Аркадий Исаакович помог нам снять комнату. По рассказам его актеров, он был очень требовательным руководителем театра, даже жестким. Но я такого Райкина никогда не видел. В домашних условиях он запомнился мягким, тихим, нежным и даже застенчивым. Очень любил детей – Катю и сына Котеньку, который был тогда еще совсем маленький.

После училища я поступил в Театр имени Ленинского комсомола, а Катя – в Театр Вахтангова. Репетиции, гастроли, частые расставания, и так получилось, что мы потихоньку отдалялись друг от друга. Не было никаких сцен, кошмарного разрыва. Просто какой-то излет нашей любви, и мы очень мирно и спокойно расстались. У меня сохранились добрые отношения и с Катей, и с Аркадием Исааковичем, и с Котей, как я его по-детски до сих пор называю, хотя он уже и сам народный артист.

Мастера капустного жанра

 

– А как получилось, что после училища вы попали в Театр имени Ленинского комсомола, а не в Театр Вахтангова?

– Тут есть одна маленькая тайна. Это был 1959 год, тогда после окончания любого института забирали в армию. А Театр имени Ленинского комсомола в тот год боролся за сохранение молодежного репертуара, для которого им были нужны молодые артисты. И поэтому актерам давали отсрочку от армии. Директором театра был Анатолий Андреевич Колеватов – бывший актер Театра имени Вахтангова. Он меня и пригласил. Там я сразу стал репетировать несколько главных ролей в премьерах и ввелся в дикое количество старых спектаклей. Я был такой голубоглазый блондинчик и поэтому играл в основном положительные роли. А Ширвиндт, который к тому времени уже работал в этом театре, зачастую выступал на сцене моим антагонистом – играл разных стиляг, социально ненадежных элементов и даже негодяев. В то время в театре менялись художественные руководители, приходили и уходили режиссеры. Я вспоминаю с благодарностью Бориса Никитича Толмазова, прекрасного актера Театра имени Маяковского, который какое-то время был у нас режиссером, до него – режиссера Майорова. Но когда в театр пришел Анатолий Васильевич Эфрос, началась новая эпоха. Шел 1964 год – мы с Александром Анатольевичем уже были известны в театральной Москве как мастера «капустного жанра». Наш дуэт сложился в недрах театра, а потом как-то плавно переместился на сцену Дома актера. Нас увидел в театре и привел к себе директор Дома актера Александр Моисеевич Эскин. И мы, тогда еще совсем мальчишки, играли свои первые капустники среди потрясающих мастеров сцены того времени. Когда я сейчас смотрю на фотографии тех лет, всегда думаю: «Боже! Среди каких знаменитых актеров мы сразу оказались: Леонид Утесов, Михаил Жаров, Михаил Царев, Фаина Раневская, молодой Георгий Товстоногов, ведущие артисты МХАТа!» Актерское признание к нам пришло не по спектаклям, а именно по этим капустникам. С приходом в театр Анатолия Эфроса очень многое изменилось. Он привел хороших драматургов – Розова, Арбузова, Радзинского, – ставил классику. Был особенный всплеск интереса к нашему театру. И эти же театральные мэтры стали ходить к нам на спектакли. Но Эфрос проработал здесь недолго. Репертуарная политика Анатолия Васильевича с точки зрения Министерства культуры и горкома партии не соответствовала названию театра – Ленинского комсомола. Эфроса сняли и перевели в Театр на Малой Бронной очередным режиссером, разрешив взять с собой любых актеров. Он взял несколько человек, в число которых попал и я

– Кажется, одновременно и в вашей личной жизни произошли большие перемены?

– Когда я еще работал в Театре имени Ленинского комсомола, к нам на спектакли часто приходил переводчик Никиты Сергеевича Хрущева Виктор Суходрев. Он тогда ухаживал за нашей актрисой Инной Кмит. Однажды он привел с собой молодую студентку Московского университета Юлию Леонидовну Хрущеву, дочку сына Никиты Сергеевича, погибшего во время войны. Она меня пригласила к себе домой на какой-то праздник. И там я увидел прелестную милую девушку – Нину Буденную. Она училась вместе с Юлией Хрущевой в МГУ на факультете журналистики. Мы познакомились, стали встречаться. Наши отношения развивались постепенно, шаг за шагом, пока, наконец, я не сделал ей предложение. Нина привела меня в дом на улице Грановского познакомить с родителями. И вот открывается дверь, и настоящий Семен Михайлович Буденный протягивает мне руку: «Ну, входи, сынок, здравствуй!» Он был в шелковой рубашке-косоворотке и маршальских брюках с лампасами. Помню, какое впечатление на меня произвела огромная картина, висевшая в его кабинете: на переднем сиденье «паккарда» Сталин, на заднем – Буденный и Ворошилов.

В Театре Вахтангова когда-то шел спектакль «Олеко Дундич». Исполнитель роли Буденного, Борис Митрофанович Шухмин, жил в нашем доме. А мой отец в этом спектакле играл роль Ворошилова. Я почувствовал, что попал в круг легендарных героев моего детства. Семен Михайлович показал мне свою знаменитую коллекцию шашек, хранившихся на специальной стойке. Так мы познакомились, а потом много-много лет прожили под одной крышей. Там же, в этой квартире, сейчас живут мои внуки – Петр и Павел.

Маршал Советского Союза, «приятель Сталина» Семен Михайлович Буденный был вторым тестем актера

– У вас и соседи, наверное, были интересные?

– Рядом жил маршал Тимошенко, наверху – маршал Малиновский, в соседнем подъезде – Климент Ефремович Ворошилов. В центральном подъезде – Рокоссовский, Молотов. Это те люди, которых я видел, с кем был знаком и кто здоровался со мной за руку. Там же жила семья маршала Жукова. Я был знаком с его дочерьми Эрой и Эллой. Сейчас наши внуки сидят в школе за одной партой – правнук Жукова и правнук Буденного.

Я всегда относился к этим знакомствам и к своему родству спокойно. Так же, впрочем, как сейчас к этому относятся мои внуки. Несколько лет тому назад, когда Петру было всего лет пять, одна зарубежная кинокомпания снимала фильм о революции и о войне. Они снимали в квартире Семена Михайловича Буденного, и кто-то спросил моего Петра, показывая на портрет Сталина с дарственной надписью: «Ты знаешь, кто это такой?» Тот совершенно спокойно отвечает: «Это Сталин». «А ты знаешь, кто такой Сталин?» – «Знаю. Это приятель моего прадедушки».

– А каким был в домашней обстановке легендарный Буденный?

– Обожал своих троих детей. Много читал. В последние годы, когда почти ослеп на один глаз, я ему читал вслух. Анатолий Васильевич Эфрос меня как-то спросил: «Миша, а Буденный читал «Войну и мир»?» Я подошел к нему с этим вопросом, а он ответил: «Сынок, в первый раз еще при жизни автора».

Аллерген для Плучека

 

– Почему вы ушли от Эфроса, из Театра на Малой Бронной?

– Я ввелся в старые спектакли театра, а новые еще не появились. И в это время мои друзья из Театра Сатиры – Андрей Миронов и Марк Захаров – сказали мне: «Давай переходи в наш театр – тебе у нас будет интереснее». Я перешел в Театр Сатиры, а через некоторое время к нам присоединился и Ширвиндт

У нас в Театре на Малой Бронной был такой непрезентабельный служебный вход – надо было пройти через какие-то дворы, потом войти в мрачный подъезд. А в Театре Сатиры была очень красивая лесенка и блестящая стеклянная дверь, и весь этот вход-выход происходил на глазах у зрителей, будучи как бы продолжением спектакля. Анатолий Васильевич сказал: «Миша, ты уходишь от нас в другой театр. Я тебя понимаю. Там ты будешь подниматься по шикарной лестнице, входить в шикарную дверь и работать в шикарном театральном здании». «Да, – ответил я, – и, может быть, буду играть в неплохих спектаклях». На мое счастье, так и случилось. Сыграл Бобчинского в «Ревизоре» и Скалозуба в «Горе от ума», а потом Епиходова в «Вишневом саде» и Брауна в «Трехгрошовой опере» – это все у Плучека. Сыграл Тартюфа в спектакле, поставленном французским режиссером Антуаном Витезом. Играл почти во всех спектаклях, которые поставил Андрей Миронов.

Но я никогда не ссорился с Анатолием Васильевичем. Он приходил в наш театр и был одним из первых зрителей многих моих спектаклей. Помню, ему очень понравился спектакль «Ремонт» по пьесе Михаила Рощина, в котором я играл одну из главных ролей. Он сидел в первом ряду и внимательно смотрел на сцену. А потом зашел ко мне за кулисы, похвалил и сказал: «Я очень рад за тебя, по-моему, это твой театр...»

В Театре Сатиры работали мои партнеры по передаче «Кабачок 13 стульев». Я стал сниматься в этой передаче в роли пана Ведущего, когда еще работал в Театре на Малой Бронной. А так как многие соратники по «Кабачку» работали именно в Театре Сатиры, мне легче стало совмещать репетиции, съемки и спектакли.

– Но ведь вы были не первым паном Ведущим этой знаменитой передачи?

– Первым был Александр Белявский. Он снимался в Польше в фильме «Четыре танкиста и собака» и увидел там телепередачу «Кабаре старых панов». Она ему понравилась. Он знал польский язык, кое-что перевел, написал сценарий и принес на телевидение. Но у Белявского начались съемки в кино, и он из передачи ушел. После него две передачи вел Андрей Миронов. Но Андрей был слишком подвижным по сравнению с респектабельным, спокойным Белявским, и такой контраст понравился не всем. Стали искать нового Ведущего и предложили эту роль мне. Так я стал участником знаменитой передачи, и на нас обрушилась невиданная популярность, о которой мы и подумать не могли, когда это все начиналось. Развлекательных программ на телевидении тогда практически не было, а в нашей передаче был довольно-таки смелый и острый по тогдашним временам юмор. Это была маленькая хитрость – дескать, все не у нас, а у них, в Польше, происходит. Кроме того, это была и музыкальная передача. А музыкальные передачи, да еще с такими зарубежными шлягерами, тогда и вовсе отсутствовали. Мы открывали рот, а за нас пели сначала знаменитые польские артисты – Ежи Полонский, Марыля Родович, – а потом потихонечку мы стали петь голосами Тома Джонса, группы «AББA». Увы, когда начались известные события в Польше, передачу закрыли. Вышло, по-моему, около 150 серий.

Когда мы выходили на сцену в спектаклях Театра Сатиры, особенно на гастролях, по залу прокатывалось: «Ой, ведь это пан Директор, пани Моника, пан Ведущий!» Валентин Николаевич Плучек эту передачу не любил. Говорил, что это пошлость, что актеры зарабатывают себе дешевую популярность. Но по сравнению с современными юмористическими программами наш «Кабачок» выглядит вполне достойно. Что же касается популярности, то что в ней плохого? Когда я сейчас иду по Арбату и у меня берут автографы, просят разрешения со мной сфотографировать своих детей, то я вспоминаю себя – маленького Мишу, который жил в актерском доме и с восторгом смотрел на тех людей, его окружавших.

– Но все-таки, наверное, порой актерам мешала их телевизионная популярность?

главный режиссер Театра Сатиры Валентин Плучек

– Бывало, конечно. Но уже после того, как передача перестала существовать. Валентин Николаевич Плучек поставил спектакль «Бремя решений» по пьесе Федора Бурлацкого о карибском кризисе. Джона Кеннеди играл Андрей Миронов. Я играл министра обороны Роберта Макнамару, Шура Ширвиндт – пресс-секретаря Белого дома Пьера Селинджера, Спартак Мишулин – генерала Тейлора. Играли мы все в костюмах болгарского пошива и обуви венгерского производства. У Спартака Мишулина был небольшой монолог – рапорт президенту США. Текст очень простой: «На 16-е число назначена бомбардировка Кубы» и так далее. Но он не мог выговорить слово «бомбардировка». Он говорил то «брамбардировка», то «бырбырдировка». В зале смеялись, с нами вообще случалась истерика, и дальше играть было просто невозможно. Андрей – Джон Кеннеди – всегда на него очень сердился: «Ну, ты можешь, в конце концов, четко сказать «бомбардировка»! Напиши текст и просто читай свой отчет по бумажке!» И вот Спартак написал свой текст, но почему-то в обыкновенной школьной тетрадке, зелененькой такой, в клеточку, за две копейки. Свернул ее в рулончик и вышел на сцену. Подошло время его монолога, а генерал Тейлор все никак не мог развернуть эту тетрадку, она все время опять в рулончик сворачивалась. Он бросил эту возню с тетрадкой и четко так произнес: «На 16-е число назначена...» Мы все напряглись. «...назначен... бомбовый удар по Кубе». И ушел. Мы сразу забыли все свои тексты, Андрей стал растерянно смотреть на свой кабинет. А впереди была очень большая сцена, которую должен был закончить вице-президент Линдон Джонсон – Владимир Ушаков словами: «Я тоже поддерживаю решение президента!» Возникла гробовая тишина. И Андрей почему-то набросился на Ушакова-Джонсона: «Линдон! А вы-то что молчите!» Ушаков растерялся: «А почему я должен что-то говорить, у меня фраза только в конце сцены!» «Члены кабинета» стали давиться от смеха, зрители сидели в полном недоумении. С очень большим трудом мы как-то выкрутились и быстренько свернули эту сцену. На следующий день один критик написал в газете: «Вчера усилиями «Кабачка 13 стульев» был предотвращен бомбовый удар по Кубе»

Смешливый Андрюша

 

– Миронова легко было рассмешить на сцене? Вы его часто разыгрывали?

– Он был жутко смешливый, наивный и открытый для всяких розыгрышей. Я его дико разыгрывал и в «Ревизоре», и в «Трехгрошовой опере», и особенно в спектакле «У времени в плену». В этом спектакле я играл маленькую роль поручика – всего несколько фраз – и откровенно скучал. А он играл главную роль, Всеволода Вишневского, и очень серьезно относился к спектаклю. В одной из сцен его герой пытался убедить белых офицеров, к которым случайно попал, что он бывший юнкер Павловского военного училища. Там у меня была такая фраза: «А вы можете отдать рапорт юнкера Павловского военного училища?» – то есть мы проверяли, свой он или переодетый большевик. Я при этом ставил ногу на табуретку и смотрел ему в глаза. И он отдавал рапорт. Я старался «расколоть» его каждый спектакль. Каждый раз я делал себе новый грим и позволял себе все, что угодно. На меня работал весь гримерный цех. Вот сколько раз прошел спектакль – столько раз у меня был новый грим. Я приходил заранее, договаривался с гримерами. Андрей меня каждый раз осматривал перед выходом, но на сцену он уходил раньше, и у меня было примерно пять минут, чтобы изменить себя до неузнаваемости. Я приделывал себе разные уши, клеил совершенно невероятные брови, приклеивал крепе – такие мохнатые волосы, – будто у меня мохнатая грудь выглядывает из-под воротничка. Я мог приклеить себе длинный-длинный ноготь, как у Бабы-Яги, и, стоя спиной к зрителям, но глядя ему в глаза, почесать себе нос этим длинным-длинным ногтем.

И вот когда спектакль уже снимали с репертуара и мы должны были играть его в последний раз, он мне сказал: «Миня, я тебя прошу, в последний раз играем, давай спокойно простимся с этим спектаклем!» И я вроде бы согласился. Но просто так проститься с этой ролью я не мог. Уж проститься, так проститься. Я договорился с гримерами, они нашли парик директора цирка из спектакля «Пеппи-Длинныйчулок» – лысая голова с громадной шишкой на лбу. Перед нашей сценой Андрей зашел ко мне в гримерную. Посмотрел, как я наклеивал скромные усики, которые у меня с премьеры были. Успокоился и ушел. Тут же влетел весь гримерный цех, быстро приклеили мне парик, я надел фуражку и побежал на сцену. Андрей еще раз меня осмотрел в кулисах, опять увидел, что у меня только небольшие усики, фуражка. Вроде бы все в порядке. Через три минуты я выхожу на сцену. Он смотрит на меня, я прошу его отдать рапорт. Он с большим пафосом начинает говорить. Я поставил ногу на табуретку, посмотрел ему в глаза, на секунду снял фуражку, промокнул платком лысину с громадной шишкой и снова фуражку надел. Что с ним было!!! Он мне потом говорил: «Я представил себе, как ты пришел в театр за два дня, отыскал этот парик, договорился с гримерами, наклеивал этот грим, скрывался от меня, делал вид, что тебе все безразлично. Знаешь, ты мне этим розыгрышем скрасил грустную интонацию прощального спектакля»

– Он на вас никогда не обижался?

– Никогда. Андрей поставил в Театре Сатиры пять спектаклей, и в четырех я играл главные роли. Я не играл только в его последнем спектакле «Тени», потому что репетировал в это время у Плучека. Мне очень нравилось работать с ним как с режиссером. Он мечтал о режиссуре и, наверное, стал бы большим мастером.

Спектакль «Бешеные деньги», который он поставил в 1981 году, идет до сих пор. Я перестал играть Телятьева только в прошлом сезоне, когда был обновлен весь состав.

Мы с Андреем много играли вместе на сцене, а в кино снимались вместе только один раз. Это был фильм Наума Бирмана «Трое в лодке, не считая собаки».

– Наверное, на съемках было весело?

– Было холодно. Фильм снимался в сжатые сроки ближе к осени в Прибалтике, под Калининградом – в небольшом городе Советске, ныне Тильзите. Река Неман играла роль Темзы. А мы с Андреем и Шурой играли англичан. Прохладная погода и теплая дружеская компания. Мы большей частью снимались сидя в лодке в купальных костюмах. К лодке был подвязан тросик, за который ее незаметно тянул катер, а мы делали вид, что гребли. Съемочная группа стояла на берегу и следила за нами через многочисленные стереообъективы. Кроме того, нас страховали водолазы, сидевшие в воде за лодкой, чтобы их не было видно. Водолазы менялись каждые два часа. Когда у них заканчивалась смена, они выходили на берег совершенно синие. А мы так и сидели в лодке без перерыва.

Мы очень мерзли. Водолазам нас было жалко, и они в пересменку под водой потихонечку привозили нам какой-нибудь согревающий напиток. В основном хорошую литовскую водку. Мы ее тихо переливали в большой медный чайник. И в перерывах между дублями пили понемножку из носика и так согревались. «Что вы там все время пьете?» – кричал с берега Бирман. «Кипяченую водичку», – кричали мы в ответ. Все было в меру, мы никогда не напивались. Кстати, мне кажется, что никто из группы так ни о чем и не догадался.

– Из того, что вы рассказываете, складывается совершенно безоблачная картина. Но ведь не все же было так гладко?

– Конечно, нет. Спектакли запрещали, тексты цензурировали и портили. В «Самоубийце» Эрдмана я играл Виктора Викторовича, который прибегает в конце и кричит: «Федя Петунин застрелился! И записку оставил: «Подсекальников прав, действительно жить не стоит». Мне запретили говорить слово «застрелился». И Сергей Владимирович Михалков, который принес нам эту пьесу и редактировал ее, мне посоветовал: «Скажи так: «Федя Петунин отравился!» И через паузу: «Грибами. И записку оставил!» Я так и играл. Но мы сыграли всего несколько раз, а потом спектакль запретили. И только когда наступили иные времена, «Самоубийцу» разрешили, и мы стали играть подлинный авторский текст.

– Зачем вы, артист, вступали в партию?

С Андреем Мироновым в спектакле «Трехгрошовая опера»

– Меня вызвал к себе Валентин Николаевич Плучек и сделал такое предложение. Я честно спросил, почему это должен делать я, а не Шура Ширвиндт или Анатолий Дмитриевич Папанов. Он мне говорит: «Ты и Папанов у нас единственные русские. Папанов уже отказался. Он сказал: «Боюсь, что выпью и потеряю партбилет». Я посоветовался дома с Семеном Михайловичем, и он сказал: «Давай, вступай. Ты достойный человек, а у вас хорошая партийная организация».

– Уход Валентина Николаевича с поста художественного руководителя Театра Сатиры в свое время назвали «бархатной революцией» в театре. Как все происходило на самом деле?

– Валентин Николаевич был очень мудрый человек. И когда он физически больше не мог руководить театром – а ему к тому времени перевалило за 90, – он советовался с нами, предлагал разные кандидатуры. За спиной Валентина Николаевича не плелось никаких интриг. Мы не хотели, чтобы пришел человек со стороны. Поэтому выбор пал на Ширвиндта. Так что никакой революции не было. Даже бархатной

Мафия Державиных

 

– Вот уже много лет вы вместе с Роксаной Бабаян. Как вы познакомились?

– К тому времени я уже разошелся с Ниной Семеновной Буденной. Было какое-то очень грустное лето. Муж моей младшей сестры, артист эстрады Борис Владимиров, известный всей стране под именем Авдотьи Никитичны, взял меня с собой на гастроли в Казахстан, в город Джезказган. В самолете я увидел стройную черноглазую женщину. И Боря мне говорит: «Миша, познакомься, это наша любимая Роксаночка Бабаян». Мы сели с ней рядышком и все три часа полета смотрели друг на друга и разговаривали. После этого она улетела на два месяца на гастроли в Латвию. Мы договорились созвониться. Созвонились и вот уж 23 года мы вместе. И мне по-прежнему с ней интересно и хорошо.

У нас много общего. Например, мы оба обожаем животных, Роксана – президент российской лиги защиты животных.

– У вас дома есть звери?

– У нас недавно погибла кошка – любимица нашей семьи. И мы не хотели никого больше заводить. Но вот недавно съездили в питомник и взяли новую кошечку. Теперь у нас есть Дуня – шотландская вислоухая кошка. А моя сестра с племянником подобрали в лесу собаку, которую кто-то подвесил за ноги на проволоке. Сейчас она полноправный член семьи. Дети, которые растут вместе с животными, больше любят людей. Это очень важно в наше жестокое время. Человек, срубивший около своего окна дерево, с таким трудом выросшее в городе, не вызывает у меня уважения. Я однажды увидел на Арбате старый дом с выбитыми окнами, на балконе которого росли два дерева. Мы с одним актером вахтанговского театра поднялись по полуразрушенной лестнице, отковырнули плитку и пересадили их в землю у себя во дворе. Сейчас эти две березки выросли уже до пятого этажа. Глядя на них, я всегда радуюсь – вот, думаю, что-то хорошее в жизни сделал.

– Кто кроме вас продолжает актерскую династию Державиных?

– Сын моей младшей сестры и Бориса Владимирова Михаил Владимиров – актер нашего театра. Племянница, Оля Державина, закончила режиссерский факультет Щукинского училища, работает на телевидении. Дочь Маша закончила ГИТИС, потом у нее появился сын Петр, потом сын Павел. Петр сейчас в 10-м классе: очень серьезный парень, увлекается экономикой. А Павел недавно увидел у Никитских ворот красивый мотоцикл и сказал, что будет работать в ГАИ. Но, мне кажется, он будет актером.

Фото из семейного архива М.М. ДЕРЖАВИНА


Авторы:  Галина СТЕПАНОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку