НОВОСТИ
Арестованную в Белоруссии россиянку Сапегу могут посадить на 6 лет
sovsekretnoru

Юлиан плюс Артём

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.10.2011

 

 
   
Одна из последних фотографий писателя. С Артёмом Боровиком, Инсбрук, февраль 1991 года
 

 

Евгений ЕВТУШЕНКО считает, что Семёнову фантастически повезло с «преемником»

Ю лиан Семёнов был природно необычайно одаренным человеком, искренне романтизировавшим людей интриги и силы, в которых на самом деле очень редко уцелевал этот романтизм, съедаемый, с одной стороны, страхом оказаться жертвами чужой игры, а с другой стороны – страхом быть из этой игры выброшенным в тусклое пенсионное существование.
Юлиан Семёнов всячески преувеличивал свою близость к сомнительным рыцарям плаща и кинжала, наверняка относившимся к нему с покровительственной насмешливостью, и ребячливо любил появляться то в ЦДЛ, то в ЦК в десантной форме и грубых армейских ботинках с каким-то диверсантским медальоном на шее. На самом деле вряд ли он когда-либо употреблял боевое оружие и, как я слышал, однажды убил человека только по нелепой ошибке, на охоте. Уверен, что он никогда не выполнял никаких тайных миссий, ибо их ему бы не доверили, и его авантюры за границей не шли дальше кустарной корридно-сафарийной дегустационной хемингуэевщины. У него был замечательный трагический рассказ «Корнблюм» – об арестованном в ранней юности как враг народа сыне драматурга Киршона – Юрии, да и по многим его социально-сентиментальным детективам рассыпаны блестки мечтательного дарования литературного иллюзиониста, верящего лишь в реальность собственного воображения. Он был не карьеристом, а всего-навсего прячущим свою интеллигентность гимназически простодушным волонтёром – воспевателем обманчиво таинственной профессии, казавшейся гораздо выше писательской. Это случилось с ним не сразу.
Когда колонна Всемирного фестиваля молодёжи и студентов двигалась в 1962 году по хельсинкским улицам сквозь аплодисменты и злобные выкрики антифестивальщиков, я, находясь внутри колонны, вдруг увидел несколько очень советских фигурок, бегущих параллельно с нами, оскальзывающихся на размытых глинистых склонах и с энтузиазмом размахивающих зонтами, которые они позабыли раскрыть. Среди этих фигурок я разглядел поэта Олега Дмитриева и Юлиана Семёнова – оба уже несколько тучнеющие не по возрасту и раннеодышливые, они поспешали за нами со слезами гордости за нас, без какой-либо зависти к тому, что мы – члены официальной делегации и внутри колонны, а они – просто-напросто туристы на обочине. Тогда ещё существовала солидарность поколения, потом неумолимо распавшегося.  Оттепель, перемешавшаяся быстро смерзающейся грязью, разбивала ледяными комками  в кровь наши лица, толкала многих к одной из двух форм цинизма – к всеотрицанию, либо всеприспособленчеству. Юлиан Семёнов спрятался от циничной действительности в законсервированный романтизм, генетически восходящий к обаятельному образу Кадочникова в фильме «Подвиг разведчика», написанному бывшим кагэбистом М. Маклярским, единственным человеком, видимо, догадавшимся или даже знавшим об истинной причине самоубийства Цветаевой – о том, что ей предложили сотрудничество с органами.
От разбитых надежд оттепели остались лишь «семнадцать мгновений...» неслучившейся весны. Это был лучший советский сериал, и он расположил к Семёнову сердца людей воспетой им профессии, ибо идеализированный образ, сыгранный Тихоновым, пробуждал в них остатки самоуважения, почти уничтоженные брежневской рутинной слежкой за диссидентами и тошнотворной обязанностью охранять правящие полутрупы, от которых, несмотря на всю косметику пропаганды, несло таким тленом, что брезгливо морщились их собственные человекоовчарки. Отождествлявшие себя с героем фильма, эти охранители того, что они презирали сами, благодарно помогли Семёнову создать личную экстерриториальность и укрыться, как в крепости, в издательском бизнесе, надеясь, что он и дальше будет идеализировать их, но искорки прежнего азарта что-то стали угасать в его отяжелевших глазах, как, впрочем, и в глазах его прототипов.
Семёнов успел поставить на ноги своё детище «Совершенно секретно», создать издательство, но он надорвался, и здоровье уже не позволяло расслабляться слоновьими порциями водки.
Из него получился особый тип шестидесятника, сочетавшего социалистическую романтику с авантюрным привкусом чегеваризма и самую искреннюю любовь к поэзии с бизнесной мёртвой хваткой. Но чегеваризм никак не соединялся с хемингуэевщиной и любовь к поэзии – с необходимостью добывать деньги самыми антипоэтичными способами. А на мёртвую хватку уже не было сил. Семёнов сам на себя взвалил построенный им небоскреб многоэтажных обязанностей и зашатался под его тяжестью, понимая, что вот-вот рухнет вместе с ним. Но прежде, чем рухнуть, он гениально выбрал себе наследника – Артёма Боровика. Вернее, не выбрал – он его подготовил, воспитал, и не дидактикой, а примером собственной энергии и предприимчивости. Впрочем, ещё до Семёнова Артём был достаточно подготовлен к тому, чтобы взвалить себе на плечи даже не построенный им самим небоскреб и выстоять. Его отец Генрих Боровик был одним из лучших советских журналистов. Его первый у нас в стране репортаж о молодом кубинском лидере, с горсткой товарищей свергшем полицейский режим Батисты, читали буквально все, видя в этом надежду на то, что и в нашей стране когда-нибудь произойдут долгожданные перемены.
Не случайно именно в те годы стольких детей в СССР называли Фиделями, а я подписал вместе с Солоухиным и Ваншенкиным просьбу нашему правительству отправить меня добровольцем на Кубу, чтобы защищать её от американского империализма. «Во имя завтрашнего дня и вас, все будущие годы, Фидель, возьми к себе меня солдатом армии свободы!»
Это было написано со всей влюбленностью в молодого, обаятельного Фиделя, который, в отличие от наших «портретов», вдохновенно говорил без бумажки и ловил рыбу вместе с Хемингуэем. Сейчас многие забыли о том, что кубинская революция делалась вовсе не на «золото Москвы», и американцы сами своим вторжением в Залив Свиней в конце концов заставили аристократа и воспитанника иезуитского колледжа Фиделя Кастро назвать себя коммунистом.
Артём ещё в детстве хлебнул глоток пьянящего воздуха молодой революции, и он из него никогда не выветрился до конца.
Артём, выраставший за границей, увидел США ещё глазами ребёнка и был лишен, как многие его ровесники, розовых иллюзий по отношению к Западу. Но он знал и преимущества западной цивилизации в сопоставлении с СССР, где невозможно было выбраться за рубеж без благословения выездной комиссии, где в печати нельзя было критиковать первых лиц государства и счастливые граждане победившего себя социализма ездили за колбасой в столицу на электричке из Ярославля или из Тулы. Знание английского и испанского помогало ему чувствовать себя естественно и в первом мире, и в третьем. Но он не был иностранцем и в собственной стране, как это происходило со многими номенклатурными детьми. Из него вырабатывался исторически ещё редкий в России тип – одновременно и западник, и славянофил, одновременно критик и капитализма, и социализма, но вместе с тем ценящий всё лучшее в этих противоборствующих системах минус их преступления и ошибки. Интерес к США и Латинской Америке он унаследовал от Генриха, который не просто по предписанию, а по натуре своей был интернационалистом и своего рода либералом, хотя ему выпало жить вовсе не в либеральные времена. Никогда не забуду, как в довольно трудный для меня жизненный момент, когда за каждым моим шагом и словом шла слежка, Генрих «пробил» статью в «Правде» о моём успехе на сцене Медисон-сквер-гардена, что выбило оружие из рук тех, кто пытался отменить то одну, то другую мою заграничную поездку, обвинять меня в идеологической нестойкости. Генрих вообще старался помогать всем, кому мог. Но, попав в Москву, в союзписательский гадюшник, Генрих заметно погрустнел, ему там было не по себе.
Артём сделал вывод из этого периода жизни отца. Он решил сам стать хозяином своей судьбы, чтобы никто не смел его заставлять делать то, чего он не хочет. Поступив на работу в «Огонёк», он не хотел быть лишь исполнителем воли даже такого талантливого и знаменитого редактора, как Коротич. Артём добился поездки в Афганистан и написал сенсационные очерки об этой, до него неизвестной войне. Он осуществил казавшийся сначала несбыточным проект службы журналиста в американской армии и был принят Президентом США.
Это уже не его спрашивали: «Скажите, вы не сын Генриха Боровика?» – а спрашивали его отца: «Скажите, это правда, что вы отец Артёма Боровика?» Артём не разбазарил наследства Юлиана Семёнова, а превратил его  в империю.
В отличие от своего более мягкого и компромиссного отца, избегавшего конфликтов с властью, он ввязался в крупные рисковые игры. Насколько они были связаны с политическим расчётом, основанным на раскладе противоборствующих сил, а насколько на гражданской совести – судить трудно. Но одно несомненно – смелости Артёму было не занимать. Ни от кого коррумпированная насквозь ельцинская администрация не получила стольких «подарков», как от «Совсека». Иногда мне даже казалось, что он допускает «перебор», прямо опасный для его жизни, и после одного такого «букета» публикаций я сказал жене: «Ты знаешь, я боюсь, Артёма могут убить».
Информированность ежемесячника поражала и некоторых наводила на мысль о его связи с ФСБ. Меня это мало волнует, потому что даже если это и было так, то он был, видимо, связан с далеко не худшими людьми оттуда, которым тоже, возможно, было смертельно стыдно за сползание страны в беспредел. Хотя, хотя… факты показывают, что некоторым из них даже при благих намерениях трудно было избавиться от нелучших профессиональных привычек. Артём был не похож на типового восьмидесятника, хотя принадлежал к таковым хронологически – в нём не было ни ядовитой иронии, переходящей в стёб, ни показного, давно ставшего безопасным антисоветизма, ни снисходительной издёвки по отношению к родителям – он их не только уважал, но и любил, ни щеголяния сексуальными победами – в нём были сильны семейная традиционность и чувство жены как друга. Он, наконец, в отличие от многих восьмидесятников, дружил со многими шестидесятниками, не впадая в паранойю, что они якобы что-то отобрали у его поколения, и был воспитан на их стихах. Он был полной противоположностью виктороерофеевскому нигилизму по отношению к советской истории. Но он работал не на ностальгию по прошлому, а на ностальгию по будущему. 


Впервые опубликовано в «Совершенно секретно» №7-2009

 


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку