Взлёт и падение «бонапартёнка» / Как «закалялся» Лев Эппле / «Что у вас с ними общего, с этими посредственностями?»

Автор: Алексей МОКРОУСОВ
11.07.2017

Взлёт и падение «бонапартёнка»

Феномен кратковременного культа Керенского. Роль случая при изменении общественного строя в России

Борис Колоницкий. «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года). М.: «Новое литературное обозрение», 2017. – 520 с. (Серия HistoriaRossica)

Фото: ozon.ru

Сегодня трудно представить, как популярен был Керенский в 1917 году. Когда 26 мая он выступал в Большом театре в Москве, здравицу в честь него и Чернова провозгласил сам Собинов, сцену завалили цветами, а «в заключение представления были проданы с аукциона в пользу Культурно-просветительского отдела Московского Совета рабочих и солдатских депутатов два портрета Керенского, на которые он успел поставить свои автографы: один ушёл за 5 тысяч рублей, другой – за 16 тысяч». О забытом феномене кратковременного культа и рассказывает книга Бориса Колоницкого.

Автор – доктор исторических наук, профессор Европейского университета в Петербурге, ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН. В предисловии он вспоминает, как «был поражён тем, насколько восторженный язык описания революционных лидеров в 1917 году предвосхищал восхваления советских вождей в 1930-е годы, и это никак нельзя было объяснить принуждением. Сильное впечатление на меня произвела и «Синяя книга» Зинаиды Гиппиус: этот текст, в основу которого легли и дневник автора, и другие источники, отражал динамику отношения части интеллигенции к Керенскому. Я был поражён тем, что люди, сами активно и креативно участвовавшие в создании культа вождя-спасителя весной 1917 года, уже осенью считали именно выдвинутого ими лидера главным, а иногда и единственным виновником углубления политического кризиса, не осознавая своей собственной ответственности за действия своего избранника».

Керенского сравнивали с Бонапартом, но Троцкий, один из лучших политических мыслителей эпохи, настаивал, что это выбор времени, а не устремления самого министра: «В сентябре он заявил на Демократическом совещании: …борющиеся партии создают такой режим, когда ответственное лицо становится математической точкой русского бонапартизма. Таким образом, ответственность за этот режим не может падать на злую волю одного лица… В эпоху истории междуцарствия возникает потребность искать третейского судью, диктатора, Бонапарта. Вот почему, прежде чем Керенский занял то место, которое он занимает, вакансия на Керенского была открыта слабостью русской демократии».

Как отмечает Колоницкий, «Троцкий использовал распространённые отрицательные значения образа Бонапарта (могильщик революции, диктатор), но лишал Керенского его романтического ореола: он не человек с железной волей, творящий историю, а некая получившая телесную оболочку политическая функция, пародия на Бонапарта. В подобной оценке чувствуется высокомерие марксиста, вооружённого законами познания истории и свысока взирающего на политиков, которые не понимают соотношения сил, выдвигающих их на арену политической борьбы. Но в отношении Троцкого к Керенскому ощущается и оценка масштаба личности «сильного человека» Временного правительства, оценка, к которой примешивается презрение: министр лишён качеств настоящего вождя. В августе Троцкий характеризовал правительство Керенского как «бонапартизм подготовительного класса», а в сентябре написал статью «Бонапартята».

Сторонники министра отвечали, что подобные обвинения в бонапартизме нелепы, что «Керенские умирают за свободу, но не взнуздывают её под своё седло… Они – её знаменосцы, а не палачи». Культ Керенского развивался среди богемы. Им восхищался Андрей Белый, едва не поссорившийся с Бердяевым из-за его критического отношения к политику. Марина Цветаева посвятила ему стихи, начинавшиеся с четверостишия:

И кто-то, упав на карту,

Не спит во сне.

Повеяло Бонапартом

В моей стране.

В связи с ним Колоницкий делает важное замечание, связанное с тезисом о том, как пропагандистский опыт 1917 года использовался позднее советскими идеологами: интересен «образ бодрствующего вождя, постоянно думающего о судьбах отечества. Эта тема развивалась в монархической пропаганде эпохи Первой мировой войны применительно к «державному вождю», Николаю II (фотографы запечатлели царя «склонённым над картой»). Керенского же в качестве «бессонного вождя» прославляли потом и иные писатели: «Ночь. В Зимнем дворце темнота. Только в одном окне заметен свет. Там, склоняясь над картами, над донесениями и телеграммами начальников и комиссаров, сидит за столом Александр Керенский. Лампа бросает свет на лицо его. Бледное, измученное лицо. Глубокие морщины бороздят лоб. А в тёмных глазах – скорбь и слёзы…» (Лукаш И. «Дерзай»! (Сказка) // «Труд и воля». Пг., 1917. 25 августа).

На одной из фотографий, сделанных уже летом, Керенский и изображён «склонённым над картой». Этот образ играл свою роль в создании репутации «военного вождя», а образ «бодрствующего вождя» указывал на особую связь последнего с отечеством, спокойствие которого он охранял. Данный образ, как известно, получил дальнейшее развитие в советской культуре.

Позиция же большевиков была последовательно критичной. В одном из писем Луначарский рассказывал о выступлении министра: «Является Керенский, молодой и стройный, в хаки и высоких сапогах. Овация. Говорит короткими, хриплыми фразами, искренне, часто – ловко, большей частью с благородной пустотой. <…> затем перед Керенским вываливали мешки медалей и крестов, присланных с фронта, устроили ему театральную овацию…» Вывод Луначарского звучит пророчески: «Бедняга! Театрал и истерик, неискренний демократ, он, вероятно, сломит себе шею на половинчатой позиции. Для буржуазии он и его всё ещё огромная популярность – ширма и последняя позиция её обороны».

Окончательное решение, казалось, было вынесено историей: Керенского как проигравшего лишили на родине права голоса, он выглядел вечным лидером списка лузеров. Но чем дальше, тем больше понятна роль случая при изменении общественного строя в России, необязательный с точки зрения истории характер перехода власти от буржуазного правительства к большевикам. Керенскому могли бы достаться и другие тексты, но их автором в итоге выступало общество, а не он сам.

 

Как «закалялся» Лев Эппле

В историю книжной графики художник вошёл как оформитель книг Владимира Маяковского, Герберта Уэллса, Николая Островского, его иллюстрации к «Левше» и «Доктору Айболиту» стали классикой

Евгений Алексеев, Владимир Черепов. «Лев Эппле». – Москва. Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2017. – 304 с.

Фото: ozon.ru

Лев Эппле (1900 – 1980) верил, что в 2017 году город Свердловск станет раем для пешеходов. К 60-летию Октябрьской революции он нарисовал множество планов, где главное место занимают не автомобильные магистрали, но дорожки для верховой езды. Утопия не осуществилась, да и столетие революции отмечается сегодня не с тем пылом, который предполагал Эппле. Но память о художнике жива не только в Екатеринбурге, где он оказался не по своей воле и где в итоге прожил большую часть жизни. А его проект Пешеграда, включая карты и планы, публикуется в первой биографии художника, вышедшей в Екатеринбурге.

В СССР с творчеством Эппле были знакомы даже те, кто никогда не слышал его имени – в историю книжной графики художник вошёл как оформитель первого посмертного собрания сочинений Владимира Маяковского (оно было известно каждому – от интеллигентов до колебавшихся вместе с курсом партии), иллюстратор Николая Островского («Как закалялась сталь» читала вся страна) и Герберта Уэллса (от поклонников фантастики не было отбоя). В начале войны его, как и 100 тысяч других российских немцев, депортировали – сперва в Казахстан, оттуда на Урал, где он работал на лесоповале в отделении Севураллага в Гаринском районе Свердловской области. После освобождения от принудительных работ жил сперва в Сосьве, куда из Пермской области к нему приехала семья, затем переехал в областной центр, покидать который было запрещено, каждый месяц надо было отмечаться в спецкомендатуре.

Ещё до реабилитации в 1956-м Эппле позволили вернуться к занятиям иллюстрациями – всё-таки в 1930-е его имя было знаменито среди московских издателей, он был одним из лучших учеников выдающегося графика Дмитрия Кардовского, да и из Москвы помогал его устройству соученик по школе Кардовского, лауреат Сталинской премии Дементий Шмаринов. Правда, в первой подготовленной Эппле после перерыва книге, сборнике рассказов Мамина-Сибиряка «Для детей» (1947), не указали художника. А вот в Драматическом театре им. А.Н. Островского в городе Ирбит, где он работал художником-декоратором, с авторскими правами было проще, правда, от тех работ ничего и не осталось.

В молодости Лев Эппле мечтал быть архитектором, но поступить во ВХУТЕМАС ему не дали из-за анкеты. Из Свердловска не оставивший архитектуры и монументальной скульптуры Эппле посылал в Москву проекты памятников – самые известные из них: монумент «Покорителям космоса» (1960), проект Музея космоса в Калуге и проект монумента советско-египетской дружбы на Асуанской плотине (1968). Награды давали, но проекты не реализовывали – обидная судьба для человека его дарования. Зато книгами зачитывались все, иллюстрации к «Левше» или «Доктору Айболиту» (в те времена ещё вежливо указывали источник вдохновения Чуковского – «По Гью Лофтингу») стали классикой, сегодня их сканы можно найти на многих интернет-порталах, а есть ли признание безусловнее?

 

«Что у вас с ними общего, с этими посредственностями?»

Было время, когда Зюганов, Лимонов и Дугин выпивали за одним столом

Чарльз Кловер. Чёрный ветер, белый снег. Новый рассвет национальной идеи. – Пер. с англ. Л. Сумм. – М.: Фантом Пресс, 2017. – 496 с.

Фото: ozon.ru

Собкоры западных газет в России часто завершают свою работу выпуском фундаментального труда. Бывший шеф московского бюро газеты FinancialTimes Чарльз Кловер написал книгу не об экономике, но о политике, точнее – о евразийстве вчера и сегодня, в качестве названия взята цитата из «Двенадцати» Блока. Журналы TheEconomist и ForeignAffairs назвали это английское издание лучшим публицистическим произведением 2016 года. Рецензенты в России отнеслись к ней сдержаннее, порой обвиняя автора в недостаточной глубине, но, по сути, все соглашаются в целом с фактами и выводами Кловера. По крайней мере никто из его коллег не пытался столь же доступным (иногда даже слишком) языком описать темы, которые в конечном счёте касаются каждого.

В евразийстве – течении, оформившемся в начале 1920-х в эмиграции и привёдшем в итоге к отъезду многих его лидеров в СССР, – Чарльз Кловер склонен видеть суть современной российской геополитики. Соглашаться с этим или нет – отдельный вопрос, но чем книга ценна для всех, так это описанием полузабытого даже самими участниками политической сцены 1970 – 1990-х.

Александр Дугин и Эдуард Лимонов, 1994

Фото: ИРАКЛИЙ ЧОХОНЕЛИДЗЕ / ТАСС

Интересно описание постперестроечных лет с их новым поколением политиков, так отличавшихся от старших товарищей – не только внешне, но и биографией. Тогда и произошёл, считает Кловер, неожиданный ренессанс в союзе власти и националистов.

В частности, Кловер цитирует политолога Александра Дугина, с которым он был хорошо знаком: «Ельцин внёс коррективы, заметные коррективы. Он выхолостил оппозицию политически, но при этом скорректировал, изменил и усовершенствовал собственный политический курс».

Сама же оппозиция, по воспоминаниям Чарльза Кловера, выглядела едва ли не гомерически, некоторые абзацы книги кажутся готовым сценарием сатирического фильма: «Вернувшись в Россию, Лимонов стал посещать националистические собрания. И теперь, на этом ужине, Лимонов сидел рядом с Зюгановым и рассуждал о будущем русского патриотизма. Было произнесено множество тостов, сначала за Россию, потом за будущее и за великие дела, как вдруг Дугин, явно очень пьяный, направился к их концу стола.

– Э-эх, Лимонов, и вы с этим гов..ом. Зачем? – сказал он, слегка покачиваясь, язык плохо повиновался ему.

– Это наш Саша Дугин, очень талантливый молодой человек, – объяснил Зюганов, по-отечески поглядывая на юношу.

– И вы гов..о, Геннадий Андреевич, что вы думаете, – перебил Дугин и снова обратился к Лимонову: – Что у вас с ними общего, с этими посредственностями?

Отношения Дугина с Зюгановым были, мягко говоря, сложными. Сначала они тесно сотрудничали, создавая идеологию оппозиционной Коммунистической партии, но незадолго до этой встречи поссорились, и на том их сотрудничество закончилось. Дугин вспыхивал мгновенно, если ему казалось, что у него воруют идеи (забавный недостаток для человека, нередко пишущего за других). Именно по этой причине он порвал отношения с Зюгановым: «Он пролез в Думу и зазнался. Мы разошлись»

Многие считают, что книга Кловера посвящена Дугину, но это не так, хотя о нём рассказывается немало. Один из самых странных идеологов новой России произвёл на журналиста смешанное впечатление: «Я ожидал встретить свихнувшегося на философских проблемах отшельника в духе Достоевского, а на самом деле увидел очень живого, остроумного и, в общем, вполне приятного человека, к тому же одного из самых начитанных и интересных собеседников из всех, с кем мне доводилось говорить. По сей день я задаюсь вопросом, верит ли он сам в то, что пишет. Но ведь это не так уж важно. Искренне ли он верит или всего лишь играет взятую на себя роль, Дугин преуспевает, с лёгкостью рассыпая ссылки на оккультные учения, нумерологию, постмодернизм, фашизм и французских культурологов».

При этом Национал-большевистская партия, о которой много пишет Кловер, сегодня почти незаметна, что не может не расстраивать Дугина. В своё время «он согласился помочь в организации НБП, но отказался от официального поста в ней. Однако со временем Дугин передумал. Когда они обсуждали проект в пивном павильоне на Арбате, Дугин подался ближе к Лимонову и сказал: «Вам, Эдуард, воину и кшатрию, надлежит вести людей, а я – жрец, маг, Мерлин, моя роль – женская: объяснять и утешать». Как выяснилось позже, конкуренция на эту роль оказалась слишком велика.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку