НОВОСТИ
В Солнечногорске задержан за взятку первый замглавы администрации
sovsekretnoru

Возвращение в СССР

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.09.2005

 
Владимир АБАРИНОВ
Специально для «Совершенно секретно»

Министр обороны Сергей Иванов первым заговорил о лишении Эй-би-си аккредитации при своем ведомстве. Чуть позже его примеру последовал российский МИД
AP

Когда французский литератор Астольф де Кюстин опубликовал в 1843 году книгу о своем путешествии в Россию, Николай I ужасно оскорбился. Его задела не столько «клевета» (император понимал, что опус маркиза во многом справедлив), сколько неблагодарность, которой визитер ответил на любезный прием, оказанный ему при дворе. Клевреты убедили его запретить сочинение. Под запретом оказалась и брошюра Греча, в которой тот опровергал Кюстина, дабы публика не ознакомилась с суждениями маркиза по цитатам. Написал свое опровержение и Петр Вяземский, но тут вышел царский указ «О дополнительных правилах на выдачу заграничных паспортов», и князь счел за благо не ввязываться в историю.

Запреты помогли мало. Петербургское общество, которому русский перевод был не нужен, прочло книгу взахлеб и оценило по достоинству. Маркиз де Кюстин, написавший несколько романов, стал знаменит именно благодаря своей «России в 1839 году»; ее коммерческому успеху не в последнюю очередь способствовало раздражение петербургского двора. Сам Кюстин воспринял эту реакцию как неизбежность и свидетельство своей правоты. «Только правда способна вызвать такую вспышку гнева, – гласит предисловие ко второму парижскому изданию. – Объедини все путешественники мира свои усилия, дабы представить Францию страной идиотов, их сочинения не исторгли бы из уст парижан ничего, кроме веселого смеха; больно ранит лишь тот, кто бьет без промаха».

«Интуристское бюро»

Сталин восстановил николаевский запрет на книгу Кюстина. После издания 1930 года она значилась в списках «подрывной» литературы вплоть до 1990-го, и недаром: советская публика, читавшая ее сокращенный вариант в заграничных изданиях, усматривала в ней прозрачные исторические аналогии с хрущевским и брежневским Советским Союзом. Репортаж из 1839 года оказал и продолжает оказывать неотразимое влияние на целые поколения западных советологов.

Советских вождей репутация страны на Западе заботила куда сильнее, чем Николая I. Несмотря на свое убеждение в том, что беспартийной печати не бывает, а пресловутая свобода слова есть не что иное, как «замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка», председатель Совнаркома Владимир Ульянов-Ленин часто и охотно общался с представителями буржуазной прессы. А к русскому переводу книги американского журналиста Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» Ленин самолично написал предисловие, в котором сказано, что он хотел бы видеть это сочинение «распространенным в миллионах экземпляров» на всех языках планеты.

Однако Сталин пренебрег указанием предшественника: американец принизил его личный вклад в дело революции и вывел на передний план врагов народа во главе с Троцким. Второе издание книги Рида появилось лишь в 1957 году.

Гораздо более тяжелые последствия имел выход в свет в 1925 году книги другого американского репортера, имевшего, как и Джон Рид, практически беспрепятственный доступ к большевистским лидерам, – Макса Истмена. Она называлась «С тех пор, как умер Ленин» (Since Lenin Died) и содержала текст ленинского «Письма к съезду», в котором имеется негативная характеристика Сталина. Текст этот был строго засекречен. Головку партии обуяла шпиономания. Сталин подозревал в утечке Троцкого. Тому пришлось публично «отмежеваться» от Истмена. Впоследствии Троцкий писал, что требование большинства Политбюро было ультимативным. Истмен в дальнейшем стал переводчиком и литературным агентом Троцкого.

«Дело Истмена» стало рубежом, после которого несанкционированные контакты с западными журналистами строго возбранялись и приравнивались к измене Родине. Пребывание любых чужеземцев на территории СССР оказалось под неусыпным контролем органов госбезопасности, в систему которых входил и «Интурист», формально подчинявшийся наркомату внешней торговли (недаром булгаковский Берлиоз, заподозрив в Воланде шпиона, бежит звонить в «интуристское бюро»). Прием и сопровождение иностранных визитеров превратились в ответственную политическую миссию и оставались таковой вплоть до исчезновения самого Советского Союза

Сталин проявил себя выдающимся имиджмейкером. Он тоже был убежден в том, что «все продается» и «все покупается». В Советский Союз плотным клином потянулись «прогрессивные деятели культуры». Государство рабочих и крестьян окружало их неслыханными почестями и роскошью. Когда в 1931 году вернувшегося из Москвы Бернарда Шоу спросили, соответствуют ли действительности сообщения о голоде в СССР, он ответил: «Помилуйте, когда я приехал в Советский Союз, я съел самый сытный обед в моей жизни!»

Не будучи членом Бернской конвенции об авторском праве, Советский Союз не платил гонораров иностранным авторам, но для друзей режима делалось исключение: их произведения издавались целыми собраниями сочинений (собрание Жида, к примеру, вышло в шести томах) с оплатой в твердой валюте. Жид, впрочем, не оправдал ожиданий, поступив в этом отношении так же, как за сто лет до него де Кюстин. Он написал разоблачительную книгу о сталинизме «Возвращение в СССР» и превратился в запрещенного автора.

Если перед приезжими знаменитостями тщательно выстраивались потемкинские деревни, то в отношении иностранных журналистов, аккредитованных в Москве, применялась иная технология. Их профессиональная деятельность была максимально затруднена. Как и дипломаты, они жили в специальных домах, оборудованных аппаратурой прослушивания и наружной охраной. Они не могли выехать из столицы без специального разрешения Отдела печати НКИД. Пытаться самостоятельно собирать материал для корреспонденций было бессмысленно – ни одно должностное или частное лицо, будучи в здравом уме, на контакт с иностранным журналистом не шло; такое знакомство почти гарантировало обвинение в шпионаже, ведь иностранные журналисты были шпионами по определению.

Материалы иностранных корреспондентов, предназначенные для публикации, подлежали обязательной цензуре. Их следовало отправлять в редакцию с Центрального телеграфа на улице Горького, где дежурил сотрудник Уполномоченного Совета народных комиссаров (министров) СССР по охране военных и государственных тайн в печати, вычеркивавший из депеш все, что ему заблагорассудится. Можно было надиктовать текст по телефону (тариф был несуразно высоким), но связь могла в любую минуту прерваться. С конца 30-х годов по постановлению Политбюро все телефонные разговоры иностранцев записывались на пленку, расшифровывались и в виде обобщенных сводок, куда входили также обзоры отправленных из Москвы корреспонденций, направлялись высшему руководству страны.

При таких условиях работа в Советском Союзе превращалась для иностранных журналистов в значительной мере в фикцию. Агентство Reuters в 1950 году вообще закрыло свое бюро в Москве. Корреспондент агентства вернулся лишь после смерти Сталина.

Цензура для иностранных журналистов продолжала действовать еще четыре года после смерти Сталина. Ее отмена ни в коей мере не означала прекращение слежки. Кремль и Лубянка смотрели на журналистов как на комбатантов «холодной войны», они были заведомо подозрительны. В годы брежневского застоя должность корреспондента в Москве превратилась в отменно скучную, комфортабельную синекуру. Занимая ее, было трудно сделать профессиональную карьеру. В советских учреждениях не существовало пресс-служб, пресс-конференции созывались редко по особенным или чрезвычайным поводам. Первые лица никаких интервью не давали. Изредка появлявшиеся в газетах тексты под заголовком «Ответ Л. И. Брежнева на вопрос корреспондента «Правды» редакции получали в готовом виде. Иностранные журналисты жили в Москве замкнутой кастой. Общение с ними уже не преследовалось как уголовное преступление, однако не одобрялось, расценивалось как проявление политической неблагонадежности: о недостатках полагалось писать в советскую газету. Поддерживать знакомство с иностранцами могли себе позволить либо люди с мировыми именами – писатели, артисты, либо те, кто делал это по долгу службы.

Однако именно в те годы у иностранных журналистов в Советском Союзе появилось занятие не для слабонервных. Они стали связующим звеном между диссидентским движением и общественным мнением свободного мира. Для этой работы им пришлось овладеть искусством конспирации: если журналисту в худшем случае грозила (и широко применялась) депортация, то его информаторам – уголовное преследование за антисоветскую деятельность, а то и за шпионаж.

1 августа 1975 года Леонид Брежнев поставил свою подпись под Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Тем самым Советский Союз взял на себя обязательство «облегчать более свободное и широкое распространение всех форм информации». В числе прочего документ гласит, что «журналисты не могут подвергаться выдворению или иным образом наказываться в результате законного осуществления их профессиональной деятельности». Однако практика выдворений продолжалась

Министр обороны США Дональд Рамсфелд однажды вступился за своего генерала, покусившегося на свободу СМИ. Но ему указали на американскую конституцию
AP

В России ельцинской западный журналист стал желанным гостем, свадебным генералом и писаной торбой. Ему не только не чинили препон, но и оказывали явное предпочтение перед журналистами отечественными. Он получил доступ не только в парадные залы, но и на кухню российской политики.
Невзирая на обстановку на поле боя

При Владимире Путине «чекистское обслуживание» журналистского корпуса возобновилось. Депортации стали рутиной, о которой столичная публика не знает просто потому, что пострадавшие, как правило, не поднимают шума. Решения о выдворении или прекращении аккредитации принимают местные правоохранительные органы и суды. Наиболее типичное основание – нарушение правил пребывания в режимной зоне. Это не обязательно Чечня. Наиболее известный случай последнего времени – выдворение в мае этого года латвийской съемочной группы из Пыталовского района Псковской области, спорной пограничной территории. Официальный предлог депортации – несанкционированная съемка железнодорожного узла, «являющегося международным пунктом пропуска». Были случаи выдворения финских, норвежских и японских журналистов. Что касается особенно чувствительной темы – освещения чеченских событий, – то здесь препятствия чинятся практически всем.

Не далее как в феврале этого года российский МИД пытался предотвратить показ интервью Басаева британской телекомпанией Channel 4. Британский Форин-офис ответил, что, к сожалению, не имеет полномочий вмешиваться в редакционную политику частной компании. В марте шведское информационное агентство ТТ показало свое интервью с Басаевым и тоже навлекло на себя гнев Москвы. Теперь пришел черед американской компании Эй-би-си.

Вполне возможно, что высшие должностные лица России искренне убеждены в том, что независимой прессы не существует в природе. Владимир Путин не раз добавлял к выражению «американская демократия» иронический довесок «так называемая», а в своих рассуждениях о зависимости буржуазной прессы от «денежного мешка» практически цитирует Ленина. Поэтому обойти проклятые грабли никак не удается.

«Каких действий ожидают от вас русские?» – спросили на брифинге представителя госдепартамента Шона Маккормика. Но он предложил задать этот вопрос русским. Ответа на него не существует. Видимо, российское посольство в Вашингтоне, пытавшееся добиться снятия сюжета с эфира, рассчитывало на вмешательство больших начальников, которым, мол, не осмелится перечить какая-то там телекомпания. Иногда у американских начальников и впрямь не выдерживают нервы. В апреле прошлого года, прослышав, что телекомпания Си-би-эс раздобыла фотографии бесчинств охранников в тюрьме Абу-Грейб, председатель Объединенного штаба Вооруженных Сил США генерал Ричард Майерс позвонил в компанию и попросил придержать снимки. Си-би-эс пошла ему навстречу и поставила сюжет в эфир лишь тогда, когда узнала, что материал на ту же тему публикует журнал New Yorker.

За свой опрометчивый поступок генералу пришлось отвечать на публичных слушаниях в сенате. «Мы ничего не пытались заминать, – утверждал он. – О чем я действительно просил Си-би-эс, так это чтобы они задержали публикацию снимков. При этом я учитывал обстановку в Ираке – тот момент был самым худшим для нас периодом со времени окончания активной фазы боевых действий. И я сказал им: я знаю, что рано или поздно репортаж будет в эфире, но если можно, задержите его на некоторое время». Генерал побожился, что не обсуждал свой звонок ни с министром обороны, ни с президентом, ни с вице-президентом. Когда сенаторы сделали ему строгое внушение, в диалог вмешался Дональд Рамсфелд. «Позвольте! – воскликнул он. – В истории этой страны имеются примеры того, как ситуация на поле боя заставляла правительство обращаться с просьбами к средствам информации о задержке публикации определенных сведений. Это не противоречит нашей истории, не противоречит нашим принципам, это не попытка замять информацию! Такая характеристика свидетельствует о непонимании ситуации». Но министру ответили, что звонок Майерса противоречит конституции. Невзирая на обстановку на поле боя.

Публикация фотографий нанесла колоссальный моральный ущерб Америке и ее вооруженным силам. Но забота о престиже страны – обязанность исполнительной власти. Обязанность четвертой власти – информировать общество. Никому в Америке и в голову не пришло обвинить Си-би-эс в том, что она льет воду на мельницу террористов.

За рейтинг – спасибо

Предстоящее лишение сотрудников московского бюро Эй-би-си аккредитации в России – не что иное, как абсурдно-буквальное отражение теории знаменитого культуролога Маршала Маклюэна, согласно которой «средство сообщения и есть сообщение».

В том, что русская дипломатия руководствуется логикой абсурда, свидетельствует удивительный комментарий МИД РФ. Оказывается, корреспондент взял интервью у Басаева «в нарушение российского законодательства, не имея на то соответствующей аккредитации. Обстоятельства организации и получения этого интервью еще предстоит выяснить у его работодателя». Иными словами, интервьюер должен был для этой цели аккредитоваться при МИДе и, видимо, попросить содействия российских властей в организации интервью с их злейшим врагом. С таким же успехом можно было в апреле 1945 года аккредитоваться при штабе маршала Жукова и попросить его организовать интервью с Гитлером.

Невозможно понять, о каких «двойных стандартах» твердят российские государственные мужи. В США никаких законодательных запретов на публикацию какой бы то ни было информации не существует. Американские телекомпании показали, и не по одному разу, все до единой пленки с подстрекательскими воззваниями Усамы бен Ладена и Аймана Завахири. Действительно, когда вскоре после 11 сентября появилась первая такая пленка, правительство США предупредило телекомпании, что запись может содержать скрытые условные сигналы ячейкам «Аль-Кайды», однако заявило, что решение всецело зависит от руководства самих компаний. Против явного смысла речей бен Ладена администрация ничего не имела. Опыт показал, что любые цензурные меры бессмысленны: спутниковая антенна принимает сигнал арабских и латиноамериканских каналов, которые все равно показывают пленки бен Ладена. Поэтому американцы просто не могут понять сути российских протестов. Они воспринимают действия Москвы в отношении Эй-би-си исключительно как очередное проявление удушения свободы прессы. А те, кто помнит времена Советского Союза, – как явный рецидив «холодной войны».

Непревзойденный мастер эксцессов с журналистами – зимбабвийский диктатор Роберт Мугабе. В последнее время конкуренцию ему составили Александр Лукашенко и Ислам Каримов. Что касается аккредитованных в Вашингтоне журналистов из арабских и мусульманских стран, то с них американские власти разве что пылинки не сдувают. Они пользуются настолько явным приоритетом в общении с должностными лицами, что журналисту-европейцу уже практически бесполезно ходить на пресс-конференции в вашингтонский иностранный пресс-центр – право на вопрос получают исключительно арабские коллеги. Не составляют исключения и телекомпании «Аль-Джазира» и «Аль-Арабия».

Если уж говорить о «двойных стандартах», то это обвинение в полной мере должно отнести к России. В отличие от США, здесь действует запрет на публикацию интервью террористов. В феврале этого года предупреждение за интервью с Асланом Масхадовым получила газета «Коммерсант». Однако интервью с главарями ХАМАСа, Исламского джихада и других палестинских террористических группировок в российской печати публикуются регулярно и беспрепятственно. Стало быть, это не Вашингтон, а Москва различает «плохих» и «хороших» террористов.

Видимо, те же поклонники театра абсурда, которые сочинили комментарий МИДа, написали и «Антитеррористическую конвенцию», подписанную руководителями российской прессы в апреле 2003 года. Текст этот более всего напоминает договор героя «Театрального романа» Максудова с Независимым театром, где каждый пункт начинался со слов «Автор не имеет права» и лишь один нарушал единообразие – он открывался словами «Автор обязуется». Авторы конвенции предполагают, что интервью террориста, захватившего заложников, может потребоваться «Оперативному штабу», и тогда запрет можно нарушить. Стало быть, теперь, как только журналист придет к террористу брать интервью, террорист сразу поймет, что журналиста прислал оперативный штаб, даже если это не так.

Разумеется, любая телекомпания мира может лишь мечтать о таких грозных дипломатических демаршах, какого удостоилась Эй-би-си. Вполне очевидно, что протесты Москвы поднимают рейтинг канала. А российское правительство навредило лишь самому себе. Ассигнуя громадные средства на «улучшение имиджа» России, оно по собственной воле отказывается от сотрудничества с телекомпанией, сигнал которой, по данным 2003 года, принимают 96,75 процента, или 103 179 600 американских семей.

Говорят, что на показе интервью Басаева настоял ведущий программы Nightline Тед Коппел – человек в американской журналистике далеко не последний. Он ответил на протесты Москвы в своем следующем эфире. Вопрос о свободе слова никогда не возникает, когда публичная фигура выражает приемлемую точку зрения, сказал он. «Но подлинной ценностью cвобода слова обладает лишь постольку, поскольку гарантирует нам доступ к неприемлемой точке зрения непопулярного лица. Тогда мы можем отвергнуть ее или согласиться с ней, осудить ее или поддержать. Но никто не имеет права принимать решение за нас. Ни наше собственное правительство, ни тем более чье-либо другое».

Вашингтон


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку