НОВОСТИ
Все найденное у ставропольского начальника ГИБДД добро уйдет в доход государства
sovsekretnoru

Великий маляр

Автор: Борис ПОЮРОВСКИЙ
01.08.2005

 
Сергей МАКЕЕВ
Специально для «Совершенно секретно»

Жил в Кахетии, на самом востоке Грузии, в селе Шулавери крестьянин Аслан Пиросманашвили. Жена Текле и четверо детей было у Аслана: старшая Мириам, сыновья Георгий и Николай (родился в 1866 году), да последыш – маленькая Пепуца. А работник – он один. Не от хорошей жизни, надо думать, Аслан оставил родные места и пошел искать лучшей доли. Семья устроилась в имении «Иверия», там Аслан Пиросманашвили нанялся ухаживать за виноградником. Это имение в пятидесяти верстах от Тифлиса принадлежало богатым тифлисским армянам Калантаровым.

Но от злой судьбы не спрячешься. Внезапно умер старший сын Георгий. А через два года, осенью 1870-го, и сам Аслан сошел в могилу. Вдова Текле не надолго пережила супруга, не вынесла горя.

Старшая сестра Мириам в это время уже была замужем, уехала в родные края, у нее самой родился ребенок. Бесприютными остались двое – Николай и маленькая Пепуца. Девочку взяли к себе родственники из села Мирзаани, а Николай остался в имении.

С той поры Нико породнился с одиночеством. Хотя его всегда окружали люди, и многих он искренне считал близкими людьми, друзьями, а некоторых называл «мой брат». Потом хозяева увезли мальчика в Тифлис, и этот удивительный город властно и навсегда вошел в его жизнь.

Калантаровы жили в старом городе на левом берегу Куры. Домом Калантара Калантарова, владельца караван-сарая, управляли в основном женщины – замужние сестры хозяина, у них самих были дети. Нико рос вместе с ними, был им то нянькой, то другом. Он начал рисовать, в основном карандашом и углем, его рисунки всем очень нравились, их с гордостью показывали гостям. Однажды он забрался на крышу дома и стал рисовать прямо на жестяной кровле все, что видел оттуда: Метехскую крепость, Мтацминда и Куру...

Он решил показать свои работы художнику, мастеру. Его принял выпускник петербургской Академии художеств, сразу понял, что перед ним большой талант, и посоветовал юноше учиться рисунку и живописи. Хорошо бы, конечно, но учение стоило дорого, а Калантаровы не стали бы платить за «художества». И по правде сказать, если бы Нико прошел профессиональную выучку, то вряд ли мы бы узнали подлинного Пиросмани (будем называть его для краткости так, как называли друзья).

Он пробовал учиться на печатника, жил у издателя Миллера, но душа не лежала к типографскому ремеслу. Он решил открыть живописную мастерскую и рисовать вывески для бесчисленных торговых заведений Тифлиса. Но предприятие прогорело из-за отсутствия заказов. Ведь в Тифлисе был целый амкар (цех) живописцев, и хозяева предпочитали заказывать у опытных мастеров.

Денег не было, жилья не было, возвращаться к Калантаровым он уже не мог. И 17 апреля 1890 года Николай Асланович Пиросманашвили поступил на Тифлисскую железную дорогу на должность тормозного кондуктора товарных составов. В то время железная дорога на Кавказе была поистине «чудом века». Она потребовала большого количества технически грамотных и дисциплинированных сотрудников.

Обязанностям тормозного кондуктора легко обучиться: нужно всегда стоять на специальной площадке за вагоном и по сигналу главного кондуктора включать «ручник». Да нелегко исполнять: в летний зной и зимний холод «человек-тормоз» не имел права заснуть или задремать, даже просто отвлечься. Ну и, конечно, нужно хотя бы вовремя приходить на работу. А вот организованностью и дисциплиной Пиросмани не отличался. Его служебный формуляр быстро заполнялся отметками о штрафах: «за опоздание на дежурство – 50 копеек», «за проезд безбилетного пассажира – 2 рубля», «за неисполнение приказаний дежурного – 3 рубля». Деньги по тем временам значительные, притом, что весь оклад составлял 15 рублей в месяц. Вдобавок Пиросмани не умел себя вести с начальством, говорил сбивчиво и на двух языках сразу («...что это означает, решительно не понимаю», – докладывал чиновник наверх), быстро переходил на крик, а в довершение разговора, отчаявшись объясниться, – убегал. В общем, на железной дороге мечтательная натура Пиросмани столкнулась с чуждым, непонятным ему грядущим веком, когда «железный конь идет на смену крестьянской лошадке»... Через два года службы Пиросмани все чаще просил об отпуске, а потом и о пособии на лечение: он постоянно простужался, не выходил на дежурство, сказавшись больным. И в 1894 году его уволили с выходным пособием в сорок пять рублей

Тифлис времен Нико Пиросмани

И вот Пиросмани уже за тридцать, полжизни пройдено, а чего он достиг? И тогда он попробовал «жить как все» – завел свою лоточную торговлишку: покупал у крестьян молоко, мацони, сыр, масло и продавал горожанам на окраине Тифлиса. Вставал засветло, весь день проводил на ногах, а вечером, обессиленный, валился в постель. Но дело потихоньку шло, завелись деньжата. Пиросмани сменил лоток на небольшую лавочку, над входом повесил красивую вывеску, на которой изобразил двух коров – черную и белую. Надо было расширять торговлю, и тут уж Пиросмани понадобился компаньон с опытом и связями. Нашелся такой достойный человек, к тому же земляк, кахетинец Димитра Алугишвили. Торговлю расширили и наняли приказчика, лавку перенесли на бойкое место – к Солдатскому базару в старом городе.
Бегом от богатства

Но на подъеме торговой карьеры что-то надломилось в душе Пиросмани. То ли он разленился, то ли расслабился, но только в конце концов, как сейчас говорят, «потерял свой бизнес». Ему просто обрыдла торговля. По свидетельству Алугишвили, Пиросмани работал только «когда у него было время», а в основном просто «торчал у двери». Он начал «чудить»: летом, в жару, останавливал мальчишек, везущих на ишаках свежескошенную траву, покупал ее и устилал ею пол своей комнаты. Валялся на траве, погружал в нее лицо и говорил: «Так хорошо, что можно не ехать в деревню!» А то, бывало, накупит глиняных игрушек, свистулек, дудочек и раздарит их ребятишкам, а сам смеется, свистит и дурачится вместе с ними.

Слухи о его богатстве дошли до села Мирзаани, где жила младшая сестра Пепуца с мужем и детьми. Пиросмани нежно любил сестренку, опекал ее и племянников как мог. Но зятю этого было мало. Он приезжал в Тифлис и вытягивал из шурина деньги. Димитра Алугишвили предупреждал Нико: они высосут из тебя все.

Пиросмани решил не давать денег, а построить сестре хороший дом. И в 1898 году приехал в Мирзаани с подарками – детям привез игрушки, а сестре настоящее сокровище – швейную машину! Началось строительство. Нико не только закупил материалы, но и сам работал, бывало, и ночью при луне месил раствор. Дом по тем временам выглядел богато, особую зависть мирзаанцев вызывала железная крыша: все окончательно убедились, что Пиросмани вышел в богачи! И вообще деревенские родственники и знакомые смекнули: это неспроста, скорее всего, жениться хочет Пиросмани. Вероятно, и в сватовстве Нико принял самое деятельное участие зять. И вот Пиросмани поддался на уговоры родни, купил черкеску и кинжал и снова поехал в Мирзаани – свататься...

Что произошло в деревне, мы не знаем. Мирзаанцы упорно молчали, никто не проговорился. Только вернулся Пиросмани через несколько дней взбешенный. Он плакал, кричал и грозил, что убьет зятя. Когда и зять примчался следом, и Нико вправду бросился на него с кинжалом, купленным для сватовства. Грузин горяч, да отходчив. Ссору залили вином. Но та поездка в Мирзаани потрясла Пиросмани больше, чем мифическая Маргарита.

А была ли Маргарита?

Загадочный портрет «Актриса Маргарита» Пиросмани написал десять лет спустя, в 1909 году. Этот таинственный образ действительно способен вызвать к жизни легенду о роковой любви. Но только один человек, лично знавший Пиросмани, его приказчик Симон Попиашвили, «вспомнил»: мол, некая «француженка» год любила его хозяина, а жила она в гостинице, в отдельном номере. Хотя и он, как вы понимаете, со свечой там не стоял. Все остальные рассказы об эксцентричной любви Нико к Маргарите и про «целое море цветов» возникли, когда художника уже не было на свете. Первым эту легенду рассказал в кругу друзей выдающийся театральный режиссер Котэ Марджанишвили. Охапки свежей травы, которыми Пиросмани на самом деле устилал пол своей комнаты, превратились в охапки роз. Застольную импровизацию подхватили, ее вдохновенно воспели в прозе Константин Паустовский, Виктор Шкловский, Римма Канделаки, а в стихах упомянули Симон Чиковани, Булат Окуджава и многие другие писатели и поэты.

И только портрет Маргариты остается бесспорным фактом ее существования в действительности. Мы видим красивую молодую грузинку (никак не француженку) с большими черными глазами под изящно очерченными бровями, но в ее красоте ощущается что-то дикое, тревожное. Она одета в более чем легкомысленный наряд, однако он смотрится на ней как платье невесты, и это ощущение дополняется букетом цветов в левой руке – «блудница и монахиня» одновременно. Она стройна, грациозна и в то же время как-то неловка, скованна. Бледность лица, тела и наряда как бы светится лунным светом; так, должно быть, выглядели русалки – прекрасные, но холодные, неживые. Вернее, живые, но той, другой жизнью. Позади Маргариты темная синева неба и больше ничего, ни кустов, ни деревьев, лишь сиротливые пни торчат. И только три золотистые птички, почти прозрачные, словно стрекозы, вьются вокруг Маргариты предвестниками пробуждения зачарованной красавицы

Если и была в жизни Пиросмани любовь к Маргарите, то с нее началась странная нежность художника к падшим женщинам, отразившаяся затем в серии портретов ортачальских красавиц – проституток из загородных увеселительных садов Ортачалы.

Наливай вина – и выпьем!

И только в застолье с друзьями Пиросмани отдыхал душой. Известно, что пить в Грузии – это и есть, и пить, и петь одновременно. Особенно в Тифлисе: великое множество духанов и винных погребов манили жаждущего одними названиями: «Загляни, дорогой», «Хлебосольство Грузии», «Золотые гости», «Сам пришел», «Не уезжай, голубчик мой!». А еще загородные сады – те же духаны, только для кутежей на открытом воздухе. Ну как можно было не заглянуть в загородный духан под такой вывеской:

ДАРЬЯЛЪ
Вино, закуски и разний горячий пищ!

Грузинское застолье не обходится без музыки и песен. Художник изобразил его на картине «Компания Бего»

В компании беспечных кутил Пиросмани чувствовал себя совершенно свободным. Он умел произнести красивый тост, рассказать историю к месту, сымпровизировать, прочесть стихи – он много знал наизусть, особенно любил Важа Пшавелу, может быть, читал и эти строки: «Наливай вина – и выпьем, / Выпьем, чтоб оно пропало! / И пойдет прямой дорогой / Мир, бегущий как попало...» Его друг Бего Яксиев, духанщик и кутила, говаривал, бывало: «Ничего не было лучше, чем говорить с Нико; словно сладкий родник с губ». (Пиросмани изобразил его и себя на картине «Компания Бего».)

Пиросмани был хорош собой в ту пору, это и женщины отмечали. Жена Алугишвили так описала Нико: «Как тростник стройный. Даже женщина не может быть такой красивой, как я его помню. Рот, линия тела, шея – все прелестно». Он брил бороду и носил большие усы, тогда еще черные. Одевался «по-русски»: пиджак и брюки навыпуск, под пиджаком темная или красная косоворотка, но иногда его видели и в белой сорочке с галстуком. Городской костюм довершала мягкая фетровая шляпа.

Часто делили с ним хлеб-соль разорившийся духанщик, а ныне известный прожигатель жизни Лимона, пьяница и острослов Васо, музыкант Тариа, виртуозно игравший на тари. Иногда приглашали шарманщика. «Сыграйте, дорогие!» – просил Пиросмани. И звучала шарманка, ее визгливо-истеричный голос особенно любили в Тифлисе.

«Все на свете чепуха, выпьем!» – заводил Бего свою коронную песню, и все подхватывали. А потом Пиросмани просил свою любимую, «Привет вам, птички!», от которой сердце теплеет и хочется всех обнять, как братьев. Эх! «Кахетинское густое / Хорошо в подвале пить, – / Там в прохладе, там в покое / Пейте вдоволь, пейте двое, / Одному не надо пить!» – не написал, а словно спел несколькими годами позже с грузинским акцентом Осип Мандельштам.

Все друзья-приятели Пиросмани были «карачохели» – черные кафтаны: ремесленники, мелкие торговцы-работяги, «титульная нация» старого Тифлиса. Они умели работать, но и спускали денежки без всякого сожаления. Карачохели носил под чохой наборный серебряный пояс, пока жив был владелец – для красы, а после его смерти пояс продавали, чтобы оплатить похороны.

Пиросмани все чаще брал деньги из общей кассы молочной лавки, и его доля, соответственно, уменьшалась. Димитра Алугишвили предпринял отчаянную попытку образумить Нико, подыскал ему невесту в Тифлисе. Но Пиросмани раскричался: «Какое мне дело до визга ребенка и до наряда жены! Мне только налей – выпей!» После очередного скандала с Димитрой Алугишвили компаньоны договорились, что земляк будет давать ему рубль в день, говоря по-русски, «на пропой души». Этот рубль Нико пропивал уже к середине дня. Так продолжалось несколько месяцев. А потом то ли Димитра перестал платить «пособие по безработице», посчитав всю долю Пиросмани выплаченной, то ли сам Нико не пришел за очередным рублем – в общем, однажды он оборвал последнюю нить, связывавшую его с «жизнью как у всех».

Кнут святого Георгия

Все эти годы он продолжал рисовать, научился писать маслом на картоне, холсте и на жести. Его комнатка в лавке была увешана картинами. В деревне во время пиршества по случаю новоселья он написал несколько полотен, буквально не выходя из-за стола. В духанах рисовал и раздаривал друзьям «карточки», как они называли его рисунки

Ему всегда была свойственна какая-то исступленность, сродни религиозному экстазу. У Пиросмани есть картина «Молебствие в деревне». На окраине села, где, вероятно, нет своей церкви, священник за переносным алтарем читает Писание. Звонарь повесил колокола на ветке дерева и готов звонить. Холодно, люди стоят в теплой одежде. А маленький мальчик упал на колени, простер руки на мерзлую землю, низко склонив голову. Его горячая мольба не согласуется с чинным богослужением. «Это я», – объяснял Пиросмани, указывая на фигуру мальчика.

Наконец, Нико стали посещать то ли вещие сны, то ли видения: «Мой святой Георгий, мой ангел-хранитель стоит надо мной с кнутом и кричит: не бойся!» И в другой раз: «Когда я ложусь спать, он появляется с кнутом у моего изголовья и говорит: не бойся! А наутро моя кисть сама рисует».

Утром, едва только открывались духаны и винные погреба, появлялся художник с самодельным ящиком-чемоданом в руке. На крышке чемодана был изображен господин в цилиндре. Внутри художник носил всю свою мастерскую: кисти, краски, листы картона, холст, а позже клеенку. А держался так гордо и осанисто, что за глаза его называли «графом».

– Ну, что тебе нарисовать? – спрашивал он духанщика или завсегдатаев духана.

И он рисовал: портреты, дружеские застолья, которые были, по сути, коллективными портретами, деревенские сюжеты, исторических деятелей – царицу Тамару и Шота Руставели, удивительных зверей – про них говорил: «Люблю писать животных – это друзья моего сердца». А для духанщиков оформлял вывески на жести и писал картины, украшавшие зал.

Работал он очень быстро, «пока чокались», как выразился один знакомый. «Посмотрит на нас, выпьет, мазнет, выпьет – все быстро сделает», – добавлял духанщик Гола Чичинадзе.

Он писал быстро, без подготовки и набросков, потому что уже видел внутренним зрением в общих чертах все, что должно было проступить на картине. Он словно «проявлял» на картоне, жести или клеенке некий негатив, уже отпечатавшийся в его воображении. Это сравнение уместно еще и потому, что фон его живописи чаще всего был черный или, по крайней мере, темный, особенно когда он нашел уникальный материал для живописи – черную клеенку (она стала не только открытием в живописной технике, но и личным художественным приемом Пиросмани).

Пиросмани работал отличными красками, чаще английского производства. Хозяин магазина Геккелер, обслуживавший профессиональных художников, учившихся в Петербурге и в Мюнхене, удивлялся: «Вот ведь как удивительно – простой маляр, а всегда покупает самые лучшие краски».

Пиросмани и в самом деле не брезговал малярной работой: белил и красил стены, расписывал тачки. И с гордостью объяснял: «Если мы не будем работать над низшим, то как сумеем сделать высшее?»

Деньги ему платили редко. «Вообще работаю за еду», – признавался он. Никогда не торговался: «Что дадите, то дадите». Некоторые кабатчики этим бессовестно пользовались. «Вина мы ему не жалели», – виновато говорил впоследствии один духанщик. «Иногда мы, усовестившись, покупали ему белье и одежду», – вспоминал другой. Когда же ему перепадали какие-то деньги, Нико снимал каморку где-нибудь под лестницей или подвал. Постепенно стены его жилища заполнялись картинами, написанными для себя, от души. Но деньги кончались, надо было «съезжать с квартиры», и эти картины художник чаще всего раздавал друзьям и соседям. Задерживаться нигде не любил. Хозяин винного погреба Месхишвили предлагал ему кров, еду и работу: «Дам тебе комнату, положу жалованье, одежду; каждую неделю – в баню. В свободное время рисуй сколько хочешь для других». «Нет, не хочу надевать кандалы», – отказался Пиросмани.

Только у друга Бего, в духане на Песковской улице, прожил Пиросмани долго, почти пять лет. Обязанности были простые – писать картины для Бего. Еще раз повезло Пиросмани, когда он больше месяца жил у Г.Титичева, владельца увеселительного сада в пригородном районе Ортачала: «Мне улыбалась жизнь дважды: когда я жил в Кахетии и в «Эльдорадо», райской стране на берегу Куры». Нико поселился в сарае у реки. Днем сад «Эльдорадо» был пуст, а ближе к вечеру начинали съезжаться гости. Дорожки освещались разноцветными фонарями, появлялись красотки Ортачалы – они сидели за столиками, ожидая клиентов, или прохаживались по дорожкам. Именно их надо было изобразить художнику по заказу Титичева; два портрета должны были висеть справа и слева от двери в зал. Вероятно, хозяин ждал более эротичного произведения, но Пиросмани решил тему по-своему. Он сам объяснил эти картины так: «Когда я пишу погибших ортачальских красавиц, я их помещаю на черном фоне черной жизни, но и у них есть любовь к жизни – это цветы, помещенные вокруг их фигур, и птички у плеча. Я пишу их в белых простынях; я их жалею, белым цветом я прощаю их грехи».

Перелом

Так проходили год за годом. От такого образа жизни (а Пиросмани начал к тому же много курить) художник хворал и старел прежде времени. Но рука живописца не слабела. И когда он был сыт, пьян и у него была крыша над головой, а из-под его кисти выходила удачная картина – тогда он чувствовал себя совершенно счастливым человеком.

Все переменилось в 1912 году. В Тифлис приехали на каникулы братья Зданевичи – художник Кирилл и поэт Илья, а с ними их друг Михаил Ле-Дантю, тоже художник.

Молодые художники были, естественно, авангардистами. А юный поэт, разумеется, футурист. Кирилл Зданевич и Михаил Ле-Дантю уже участвовали в скандальной выставке «Ослиный хвост», участники которой решительно порвали с влиянием французской живописи, прежде всего с импрессионизмом. Их идеолог Михаил Ларионов призывал искать новые формы в народном искусстве: в лубке, росписи подносов, вывеске.

Готовилась новая выставка под провокационным названием «Мишень» – художники были готовы вызвать на себя шквал негодования обывательской критики. То, что увидели москвичи в одном из духанов старого Тифлиса, их поразило. «Да это современный Джотто!» – воскликнул Ле-Дантю.

Духанщик заметил, что гости взволнованы, и сказал: «Если вас беспокоят картины, то мы вас пересадим так, что их не будет видно, но нашего художника здесь все любят...» Он преобразился, когда узнал, что «француз» хочет купить картину для выставки. Показывая на «Кутеж трех князей», он нахваливал: «Лучшая вещь будет на вашей выставке. Там изображен князь, который способен за обедом выпить три ведра вина». Такая аттестация картины казалась духанщику самой убедительной.

Но не все хозяева соглашались расстаться с картинами художника. Когда предложили Титичеву: «Не продаст ли?» – он ответил: «На вес золота!»

В духанах им говорили, что художник Пиросмани «только что был» или «обещал зайти на днях». Наконец, им сказали, что Нико пишет вывеску молочной лавки на Молоканской улице. Там они действительно увидели Пиросмани. Его высокая фигура в темном пиджаке и мягкой шляпе на фоне свежепобеленной стены напоминала одну из картин его собственной кисти. Он выводил прямо на побелке грузинскими буквами: «МОЛОЧНАЯ». Молодые люди подошли, представились, стали объяснять, что им нужно, довольно путано. Пиросмани продолжал работать, не отрываясь. Наконец, Ле-Дантю заявил напрямик: знаете ли, уважаемый, что вы – великий художник? Пиросмани растерялся, кисть замерла в его руке, но лишь на мгновение. Он всегда знал, что есть другой мир, в который ему входа нет, и вот сейчас этот мир сам пришел в его жизнь. Немного позже, в соседнем духане, Пиросмани окончательно поверил, что эти юноши с горящими глазами действительно восхищены его искусством.

Они вышли из духана через несколько часов. Прощаясь, Пиросмани сказал: «Я никогда не забуду нашу встречу и наши разговоры». Его сердце с трудом справлялось с волнением: его заметили! Его картины оценили! Думал, теперь все пойдет по-другому...

Чужой

Но прошло лето, молодые люди уехали в Москву, и все для Пиросмани осталось по-прежнему. Вдруг в конце января 1913 года прикатил Илья Зданевич и за короткие зимние каникулы успел сделать многое. Он разыскал Пиросмани, заказал ему две картины – свой портрет и «Оленя». Купил несколько картин у духанщиков. Написал статью для местной газеты.

24 марта 1913 года в Москве открылась выставка «Мишень», скандальная в прямом смысле слова: идейные противники попытались бить Ларионова и его единомышленников, а те отбивались тростями. Помимо профессиональных работ М.Ларионова, Н.Гончаровой, К.Зданевича, М.Ле-Дантю и других художников, были представлены детские рисунки, любительские работы, вывески и четыре картины Пиросмани: «Женщина с кружкой», «Портрет Ильи Зданевича», «Натюрморт» и «Олень». Живопись грузинского художника была замечена, но как бы в разделе «народное искусство», наравне с вывесками. Да и сами «ларионовцы», хотя и восхищались Пиросмани, поместили его картины не среди профессиональных, а в ряду детских и любительских работ.

Ничего этого Пиросмани не знал, но чувствовал какие-то перемены: то приходили незнакомые люди смотреть его картины, то покупали их у духанщиков. Духанщики предлагали часть вырученных денег Пиросмани, но он отказывался, считая, что получать плату дважды за одну и ту же работу – бесчестно. Как отказался он от денег Ильи Зданевича за «Оленя»: ему хотелось чем-нибудь отплатить юноше за доброту и заботу

Однако началась война. Духаны, погреба и пивные закрывались или пустели, у Пиросмани почти не стало работы. Вдобавок пропала из продажи черная клеенка, да и красок было не достать. Он снова начал писать на картоне, самодельными красками – разводил порошковые пигменты в олифе, а черную краску готовил из копоти.

Летом 1915 года после ранения вернулся с фронта Кирилл Зданевич. Он купил довольно много картин Пиросмани – теперь их продавали охотно и задешево. Кирилл устроил однодневную выставку в собственной квартире, как теперь сказали бы, «квартирник». Собственно, с этой выставки и с последовавших газетных откликов началась известность картин Пиросмани в художественных кругах Тифлиса. Только самого Нико на той выставке не было. И положение его было странным: его картины знали, а его самого как бы и не существовало.

Но вот в 1916 году на одном из заседаний недавно организованного Грузинского художественного общества был сделан доклад о Пиросмани. Правление решило создать комиссию, которой надлежало собирать сведения о художнике, оказать ему денежную помощь и приобрести несколько его картин. А самого Пиросмани было решено пригласить на общее собрание художников. Вот только отыскать его было трудно. И все-таки его нашел – кто бы вы думали? – Гиго Зазиашвили, тот самый компаньон Нико по несостоявшейся мастерской вывесок, ставший теперь «настоящим художником», хотя и невысокого разбора. Вероятно, Гиго с радостью взялся исполнить это поручение общества, ему хотелось показать Пиросмани, как далеко он ушел.

25 мая 1916 года Пиросмани оделся во все лучшее и пришел на собрание Грузинского художественного общества в центр нового Тифлиса. Он держался очень достойно, но скромно. Заговорил только после собрания, когда его окружили художники, преимущественно молодежь. Коротко отвечал на расспросы и, между прочим, на вопрос о возрасте ответил: «Думаю, мне за шестьдесят». Он ошибся почти на десять лет, ему было только пятьдесят.

И вдруг Пиросмани сказал: «Вот что нам нужно, братья. Посередине города, чтобы всем было близко, нам нужно построить большой деревянный дом, где мы могли бы собираться; купим большой стол, большой самовар, будем пить чай, много пить, говорить о живописи и об искусстве...» Повисла пауза. Пиросмани посмотрел на присутствующих и, хотя все молчали, заключил: «Вам этого не хочется, вы о другом говорите...» Хотел уйти, но в это время ему вручили вспомоществование – 10 рублей. Он поблагодарил и сказал: «Я куплю на них краски, напишу одну картину и преподнесу ее вам...» Затем его уговорили пойти сфотографироваться. В роскошном фотоателье Э.Клара он чувствовал себя неловко, на фотокарточке вышел напряженным и мрачным. В общем, после встречи с коллегами-художниками осталось чувство смятения и неясности. Кто он теперь? «Настоящий художник» или по-прежнему «духанный живописец»?

Через несколько дней Пиросмани принес в общество обещанную картину – это была известная «Свадьба в Грузии былых времен». И больше там никогда не появлялся.

Однако известность художника росла, ему заказали картину даже в центре нового города, ее выставили в витрине книжного магазина. Пиросмани с гордостью водил знакомых показывать ее, как «настоящие художники» водят гостей на свои персональные выставки. А в середине лета в иллюстрированном приложении к газете «Сахалхо пурцели» была напечатана репродукция его картины, подаренной Грузинскому художественному обществу, и фотография автора с подписью: «Нико Пиросманашвили, народный художник». Издание было очень популярным. Пиросмани теперь всегда носил с собой этот номер газеты и с гордостью показывал друзьям и знакомым. Он ликовал: все-таки хорошие они люди, «художники с Головинского проспекта», как он их называл!

Уход

И тут случилось ужасное. Через три недели в той же газете появилась карикатура на Пиросмани. Он был изображен в каком-то немыслимом балахоне, из-под которого торчали голые ноги, с кистью в руке перед полотном «Жираф»; рядом стоял известный критик и поучал художника. Текст гласил: «Тебе нужно учиться, братец!.. Лет через двадцать из тебя выйдет хороший художник, вот тогда мы пошлем тебя на выставку молодых». Пиросмани и прежде подозревал, что над ним хотят посмеяться, а теперь уверился в этом окончательно.

Отныне его редко видели, если появлялся в духанах и погребах, то старался забиться поглубже в темный угол. Мрачно напивался в одиночестве, вел себя странно, чему-то смеялся, что-то оплакивал. Слышали, как он то ли декламировал, то ли пел: «Этот мир с тобой не дружен, / В этом мире ты не нужен...

Два или три раза его разыскивал молодой тогда художник Ладо Гудиашвили, приносил деньги от Грузинского художественного общества. Летом семнадцатого года Гудиашвили нашел Пиросмани в Дидубе, в подвале на Потийской улице. С трудом отыскал дверь рядом с мусорным ящиком. «Кто там?» – послышался знакомый, совсем уже старческий голос. «Это я, батоно Пиросмани». «Вы как друг пришли или как враг? – настороженно спросил художник, но потом признал Ладо, обрадовался. – Заходите, заходите, брат».

Пиросмани пропадал почти полгода. Вернулся в Тифлис, должно быть, в феврале или в марте 1918 года. Так тяжело еще никогда не было: холод, голод, безработица. Каждый день Пиросмани обходил полумертвый привокзальный район в поисках работы. Наконец, духанщик Абашидзе заказал ему картину, расплачивался едой и водкой. Здесь же, на Молоканской улице, художник снимал угол в подвале, обогревался дымным мангалом, спал на булыжном полу, подстелив тряпье и укрывшись пиджаком. Иногда его подкармливал сосед-сапожник, работавший под вывеской «Бедный Шиот сапоги шиот», сам инвалид с кучей детишек.

Накануне Пасхи какие-то добрые люди угостили Пиросмани в честь грядущего праздника. Он вернулся в свой подвал в хорошем настроении, лег на пол и уснул. Сон перешел в беспамятство. Только на третий день сапожник услышал стон из подвала: «Мне плохо. Я не могу встать». Сапожник нанял фаэтон, другой сосед повез художника в больницу. Его оставили в приемном покое без документов, поэтому в медицинском свидетельстве он проходил как «мужчина неизвестного звания, бедняк, на вид лет 60»: «...в тяжелом состоянии с отеками всего тела, со слабым пульсом, без сознания и через несколько часов, не приходя в сознание, скончался». Это случилось 4 мая 1918 года.

Его похоронили на Кукийском кладбище святой Нины, в дальнем углу, где хоронили бездомных и «не помнящих родства».

Друг Бего Яксиев, вернувшийся в Тифлис через месяц, схватился за голову: «Вай-ме, какое несчастье, нет нашего Нико. Не верится, что не увидим его!.. И могилы не найти!» Тогда еще можно было отыскать.

Не знаю как в Грузии, а в России верят, что Бог особенно милостив к тем, кто умер на Страстной или Пасхальной неделе. Значит, Господь упокоил с миром многострадальную душу Пиросмани. «Жил в Грузии мастер. Он счастья не знал!» – написал о нем Тициан Табидзе.

Фото из неопубликованной книги «Нико Пиросманашвили».

Авторы Т. МЕРЗАШВИЛИ и А. ТРОЯНКЕР


Авторы:  Борис ПОЮРОВСКИЙ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку