НОВОСТИ
Москва засекретила, в какие регионы будет вывозить свой мусор
sovsekretnoru

УБИТЬ БИЛЛА

Автор: Брандт АЙЕРС
28.06.2008

Как складывается репутация политика?  Что зависит от личности и что – от обстоятельств? Об этом – продолжение историй американского журналиста и издателя Брандта АЙЕРСА и его российского коллеги Александра ПУМПЯНСКОГО

(Начало в «Совершенно секретно» №5 – «Семена снега из России»)

АР
Александр Пумпянский. Айерсы – знаменитая и чтимая в Алабаме фамилия. Отец Брандта по кличке Полковник во время Первой мировой войны был офицером, но прозвище получил не поэтому. Так его прозвал друг – губернатор Том Кимби, чьей избирательной кампанией он руководил. Он прославился не только на поприще политики: был врачом, фармацевтом, предпринимателем, даже миссионером в Китае. Но, наверное, главной миссией считал то, что делает в родном городе и штате. Либерализм – это свобода знать, а он был убежденным либералом. Каким бы медвежьим углом ни был Аннистон (Алабама), его сограждане должны быть в курсе всего, что происходит вокруг, – в штате, в Штатах, в мире. Газета «Аннистон Стар», которую он основал и редактировал 54 года до самой смерти в 1964 году, была важной частью этой миссии.
От отца Брандт Айерс унаследовал и газету – став ее первым пером, издателем и владельцем – и миссию. Он построил новый дом для редакции за тридцать миллионов долларов, для чего пригласил молодого архитектора из Нью-Йорка. Архитектор увидел редакционный дом как современный вигвам, вернее деревню из нескольких вигвамов, соединенных друг с другом в форме трехконечной звезды. В одной линии расположились редакционные помещения, в другой – реклама и распространение, в третьей – типография, в которой печатаются многие издания штата. По мере необходимости нетрудно пристроить и новые модули. Вигвамы стоят прямо в лесу, так что олени из чащи подходят к огромным стеклянным стенам и смотрят, нимало не смущаясь, как журналисты сражаются с вечной горячкой.
Недавно Брандт Айерс и его сестра передали все акции газеты в распоряжение специально созданного некоммерческого фонда «Айерсовский институт общинной журналистики». Общественный статус, решили они, надежно гарантирует миссию независимого и качественного информирования и просветительства, завещанную отцом, на будущее.
Неудивительно, что особые отношения связали этого либерала с юга с двумя американскими президентами-демократами, выходцами из южных штатов – Джимми Картером и Биллом Клинтоном.

Картер. Триумф и отчаяние

Джимми Картер – один из самых противоречивых президентов в новейшей истории США. В ходе выборов 1976 года он был «темной лошадкой» среди кандидатов. Самым неопытным, даже наивным. И тем не менее, выиграл гонку за Белый дом у куда более титулованных и известных. У него один из самых высоких IQ, он трудоголик и порядочный человек. Все это он доказал весьма убедительно в своей после-президентской жизни, активно участвуя в разрешении глобальных кризисов и миротворчестве, за что был награжден даже Нобелевской премией мира. Но что поделать с репутацией президента-неудачника, которая тянется за ним шлейфом! Конечно, на старте ему сильно повезло. Джимми Картер пришел в Белый дом после Вьетнама и Уотергейта на волне разочарования публики традиционными политиками. А под занавес сильно не повезло. Когда безбашенные иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране – это было нечто невиданное в международных отношениях. Что делать – послать коммандос? Картер дал добро на операцию по спасению заложников. Как назло, поднялась песчаная буря, вертолеты не вышли к цели, заплутав в пустыне. Позор!.. Объявлять войну Ирану? Несоразмерно и глупо. То есть, сейчас-то этим никого не удивишь. А тогда в новинку были и беспредел новых врагов США, и беспомощность американского гиганта. А американская общественность волновалась и негодовала. И обвиняла в бездеятельности своего президента. Слабак… Неудачник…
Брандт Айерс. Президентство Джимми Картера вознесло южан на самую вершину гордости, чтобы потом низринуть с нее – в пучину унижения и отчаяния. Президент-южанин означал, что каинова печать греха и отчужденности смыта со лба и что нация приняла Юг в свое лоно. В ту весну 1979 года крайне встревоженный неспособностью президента оправдать массовые надежды, я отправился в Белый дом, чтобы поговорить накоротке с его старшими сотрудниками.
Мне важно было донести в его коридоры настроение улицы. Подскочила инфляция, на бензоколонках росли хвосты очередей, а правительство и конгресс топтались в нерешительности. Первым, с кем я встретился, был человек, чья должностная обязанность – держать руку на пульсе общественного мнения, в то время Пэт Кэделл. «Люди предоставлены сами себе, они не чувствуют никакого руководства из Белого дома. Что с вами, братцы, происходит, черт подери?» Он сказал, что его опросы общественного мнения говорят то же самое, и добавил: «Поговори с Розалин». Не с президентом, а с его женой. Много лет спустя, уже после получения Нобелевской премии мира, во время перерыва на конференции «Жилище для человечества» в Аннистоне, на которой он председательствовал, Джимми признался: «Она лучший политик. Она ее больше любит». Политик, который не любит политику? Я открывал это раз за разом, Джимми Картер – сложный человек.
В следующий заход в Белый дом я находился в кабинете Джеральда Рафшуна, директора по связям с общественностью, когда раздался звонок. Положив трубку, хозяин кабинета сказал: «Розалин ждет тебя в Комнате с картами. Чтобы я не потерялся, Джерри проводил меня по подземному переходу, ведущему из старого административного здания в Комнату с картами – на первом этаже в юго-западном крыле резиденции. Розалин была уже там, миниатюрная и миловидная, на лице смесь сомнения, ожидания и тревоги. Это такой женский тип, который делает ее обладательницу более хрупкой, чем на самом деле. После короткого обмена любезностями мы сели. С ее стула с высокой прямой спинкой открывался вид на карты, по которым Франклин Делано Рузвельт следил за ходом Второй мировой войны. Она спросила, что меня беспокоит. В ответ услышала не слишком патриотичный спич о низком уровне национального духа, который я заключил следующими словами: «Розалин, президент – глава американской семьи, так люди привыкли смотреть. Когда семье плохо, когда она страшится чего-то или не уверена в себе, как это сейчас и происходит, мы ждем, что глава семьи усадит всех на кухне и напомнит, кто мы такие. Скажите нам, что делать».
Ее ответ меня поразил. «Брэнди, что мы можем сделать? Джимми не знает». Эти два простых предложения словно выбили табуретку из-под стихийной веры – быть может, и странной для 44-летнего человека, но которая у меня точно была. Веры в то, что существа высшей породы занимают центр нашей общественной жизни, который размещается здесь, в Овальном кабинете. И что этот центр защищен и прочен. Мне могут возразить, что двойная агония Ричарда Никсона и Линдона Джонсона в немалой степени демистифицировали институт президентства, но я все еще верил в силу, исходящую от президентской печати. Наверное, потому что хотел в это верить. Позже мне предстояло убедиться в уязвимости каждого, кто окажется в Овальном кабинете.
Чуть придя в себя, я ответил: «Розалин, вам стоит организовать череду обедов, пригласив на них людей авторитетных, тех, кто может здраво судить о состоянии страны и кто не побоится сказать президенту все начистоту». Она согласно кивнула и поставила точку в беседе: «Подготовь список».
Что я немедленно и сделал. В старом административном здании на помощь мне пришла Линда Пик – помощница в департаменте общественных связей, светлая молодая голова. Ей-то я и продиктовал ряд имен. Заветный список включал корреспондента CBS Чарльза Кюро и главу одной из самый респектабельных служб, изучающих общественное мнение, Дэниела Янкеловича. Увидев список, Пэт Кэделл немедленно и решительно вычеркнул Янкеловича: «В этом Белом доме будет только одна служба общественного мнения». Он поразил меня тогда как человек блестящий и абсолютно аморальный. Он безусловно выделялся в компании доброжелательных выходцев из Джорджии: о себе он думал куда больше, чем о судьбе президента.
Вернувшись в свой номер в отеле «Мэдисон» – голова кругом от событий дня – я, глядя в зеркало, задал себе вопрос: «Неужто это одно из тех мгновений, которые меняют весь ход жизни?» Я не знал, что нас ждет, но мысленно парил высоко. Это чувство мистического ожидания лишь окрепло, когда на следующий день президент Картер, увидев меня на встрече в Восточной комнате, бросил: «Я так понимаю, что ты придешь к нам сегодня на ужин».
…Опытом, который меняет течение жизни, это не стало. В Кэмп-Дэвиде состоялся домашний саммит, увенчанный возможно, самой блестящей и решительной речью за все президентство Картера. Вскоре он отправил в отставку пару министров. И… все. Больше никаких драматических шагов, укрепляющих дух нации. Следующая новость, пришедшая из Белого дома: первое семейство отправляется в круиз вниз по Миссисипи. Диагноз был поставлен, лечения не последовало. Доктор уплыл на пароходе в отпуск.
А вскоре, 4 ноября 1979 года, иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране, и по мере того, как кризис изнурительно не кончался, президент выглядел все более деморализованным и все менее собранным – в последние отчаянные месяцы президентства&hellip

Клинтон. Виски с президентом

Александр Пумпянский. Брандт много общался и с другим южанином – Биллом Клинтоном, в том числе и в самые драматические дни его президентства – в разгар «дела Моники Левински». И смех и грех. Какое вообще отношение имеет секс к демократии? «Овальный секс»… ха-ха. Да каждый второй, если не первый, обладатель высокого кабинета знает, что это такое… Что за лицемерие? Любовницы, интрижки – то, что украшает французского президента, ставит американского перед угрозой импичмента. И тоже ведь не всегда. Джон Кеннеди был секс-символом, не менее безотказным, чем Билл Клинтон. Но кто-нибудь бросил в него камень? А Клинтона чуть не забили камнями. «Убить Билла!..»
В американской демократии, конечно, немало экзотики. Пере­считывать столько раз голоса во Флориде, чтобы избрать Джорджа Буша-младшего! Нет, в ней точно есть грехи почище секса.
Если первая на нашей памяти попытка импичмента президента США была трагедией – за Никсоном тянулось злодейство в форме прослушки противников во время выборов, то вторая – не иначе как фарс. Не так ли? Но, между прочим, по нашим меркам, прослушка – тоже не бог весть какое политическое преступление. Попробуйте на этом основании снять с работы хотя бы милицейского начальника. Значит ли это, что наша демократия более здоровая?
Демократия – это не награда, это скорей узы. Власть, дай ей волю, тяготеет к абсолютизму и вседозволенности – нам ли этого не знать. Регламент и прозрачность навязывает ей демократия. И развитие демократии – это когда регламента и прозрачности становится все больше (чтобы произвола было меньше). Развитая демократия – это когда то, что позволено быку, не позволено Зевсу. Пятно на платье Моники Левински – и на репутации Билла Клинтона – это подтвердило самым буквальным способом.
Брандт Айерс. Белый дом в тот вечер 12 февраля 1998 года был тих и фактически безлюден. Это был день рождения Линкольна, праздник, который широко не отмечается, и так получилось, что мы – моя жена Джозефина, дочь Маргарет и я – были единственными гостями первого семейства – Билла и Хиллари Клинтон.
После ужина мы находились в знаменитом Соляриуме. Клинтоны облюбовали эту комнату для себя. В ней всегда много солнца, к тому же она расположена на отшибе – это отличало ее от других, более официальных помещений – Королевской спальни, Линкольновского номера и других. Эта комната была знаменита отнюдь не интимными подробностями. Именно здесь состоялась беседа Эйзенхауэра с Джоном Фостером Даллесом за несколько недель до вступления Айка в должность. Они обсуждали отношения с Советским Союзом в свете смерти Сталина и начинающихся волнений в Берлине. Позже именно в этой комнате бывший пятизвездный генерал высказался против ставки на применение военной силы для вытеснения СССР из Восточной Европы и поддержал план Кеннана. Теперь вы знаете, почему этот проект получил название «Солярий».
Тема, которую мы обсуждали с Клинтонами, не поднималась до таких высот, но тоже была существенна: как помочь рабочему люду – жертвам глобализации. Я как раз направлялся на конференцию с такой повесткой дня в Дичли-Хаус – научно-исследовательский центр близ Оксфордского университета. Несмотря на широту ума президента и его всем известную увлеченность мировыми решениями, его воображение было бессильно предложить необходимое лекарство. Переложив решение принципиальной задачи на плечи мировых лидеров будущего, мы принялись обсуждать, каковы могут быть первоочередные шаги. Тут вмешалась Хиллари. «У нас в экономическом докладе были кое-какие идеи», – сказала она и отправилась за документом. Вскоре она вернулась с перевязанной тесемкой папкой толщиной два дюйма. Быстро проглядев содержание, она воскликнула: «Вот то, что нам надо, на 100-й странице». Там излагались паллиативные решения типа профессионального переобучения.
Вскоре после этого, сославшись на зимнюю простуду, она ушла, а президент повел нас на экскурсию по особняку, большая часть которого была мне знакома по предыдущим визитам в качестве «внештатного советника» президентов Картера и Клинтона. Именно тогда призрак, с некоторых пор поселившийся в этом доме, дал о себе знать. Имя Моники Левински три недели назад стало притчей во языцех. Стоя перед своим письменным столом в Овальном зале, президент показал рукой на высокие окна с видом на Розовый сад и сказал: «Ну как можно заниматься сексом при таких окнах?!» Одно из окон, как раз за его письменным столом, имело для него особый смысл. Иногда поздно вечером он разворачивался в кресле лицом к этому окну и из темноты своего кабинета пристально вглядывался через Потомак туда, где с противоположного берега на Белый дом взирал со своего монумента автор Декларации независимости Томас Джефферсон. Так что предположительно они могли встретиться взглядами.
Оказавшись в святая святых личного пространства президента – в семейной столовой и в забитом рабочем кабинете, Джозефина и Маргарет переглянулись так красноречиво, что слов и не понадобилось. «Это было здесь». Так оно и было, как позже с порнографической дотошностью и с шокирующими подробностями подтвердила команда расследователей специального прокурора Старра. Корпус национальной прессы уже объявил, что президенту пришел конец, хотя обозревателей и смущала бесчувственность публики, скандал ее не заводил.
Широкой публике было давно известно, как расцветало обаяние Клинтона в присутствии женщин. Те из нас, кто, как и я, в 70-80-е годы активно участвовал в антисегрегационном движении и ратовал за Новый Юг, делали ставку на него как на потенциального президента. Конечно, мы слышали про его подвиги на женском фронте и волновались, не повредят ли они его шансам на избрание. Ультраправый миллиардер из Питтсбурга Ричард Меллон Скайф потратил миллионы, чтобы подорвать репутацию Клинтона. Журнал The American Spectator получил 1,3 миллиона долларов на свой «Арканзасский проект», целью которого было забросать Клинтона грязью. Кстати, Пола Джонс, распечатавшая уста Моники Левински, была открытием как раз журнала Spectator.
Но публика, которая, как принято считать, верит всему, что говорят и пишут про политиков, похоже, готова была закрыть глаза на мелкие интрижки, коль скоро обладатель высокого кабинета справляется со своей работой, а Клинтон, в их глазах, справлялся с ней хорошо. Экономика энергично развивалась, госдолг сокращался, он, как и обещал, реформировал систему социального обеспечения, и страна ни с кем не воевала. Президент, однако, не знал, чем закончится для него эта история, и сама мысль о том, что его семья узнает, что слухи верны, была для него нестерпима. Увы, они были верны, и президент должен был пройти через немыслимое унижение, непереносимое даже для таких сильных и уверенных в себе людей, как Клинтон. И он ушел в отказ, он все отрицал. Что этот отказ и это испытание говорят нам о характере человека?
Если собрать воедино мнения популярных психологов, страстных противников и сторонников, возникнет портрет сложного и противоречивого человека, сотканного из слабостей и силы. Детство его прошло без мужского примера, который помог бы подростку выработать внутренний компас. Тем не менее Билл Клинтон рос, демонстрируя качества признанного вожака, талантливого музыканта и блестящего студента. Джорджтаун, Йелль и Оксфорд сильно расширили кругозор выходца из бедного южного штата. Однако интеллект и обаяние не слишком помогли ему в первом же испытании его характера, когда он получил повестку о призыве в армию во время Вьетнамской войны. По-мужски было бы заявить, что он отвергает призыв из принципа. Он поступил по-иному. Избежать призыва помогли сомнительные свидетельства и связи.
Куда более тяжелый моральный выбор стоял перед ним в тот февральский вечер, который мы провели вместе. Его отпирательства рушились под напором Кеннета Старра, своей безжалостностью напоминавшего инспектора Жавера из «Отверженных» Виктора Гюго. Позже, когда пленки неопровержимо доказали, что у президента со стажеркой был оральный секс, Клинтон был вынужден сделать свое стыдное признание семье, стране и миру.
Доклад комиссии по расследованию был так подробен, будто ставил своей задачей потрясти воображение старика с комплексами. Билл Клинтон стоял голый перед всем белым светом. Предав семью и друзей, которые его поддерживали и в его отказе, он остался один-одинешенек в окружении своры борзых и гончих – врагов и прессы.
Удар за ударом, что обрушивались на него, были способны поставить на колени и заставить молить о пощаде даже очень сильного человека. Либо сжечь все внутри холодным огнем ненависти. Жажда мести могла подтолкнуть к выводу, что врагов надо уничтожить любыми способами. Он избежал этого искушения по двум причинам. Два спикера палаты представителей конгресса вынуждены были уйти в отставку – у обоих всплыли адюльтерные истории. Вторая причина – здравый смысл публики. Раньше, чем национальная пресса, люди почувствовали, что это политический суд Линча. «Ничего не могу сказать по поводу его морали, но он не делал никому зла, и он хорошо делает свою работу», – так они рассуждали.
Клинтон выдержал чудовищное давление с достоинством, не опустился до мести и продолжал работать. Поразительное дело – за то время, что шла процедура импичмента, уровень одобрения его общественностью вырос, а некоторые из его рьяных противников в конгрессе потерпели поражение. Сенат его оправдал – ровно год спустя после той нашей встречи. А когда он покидал свой пост, его рейтинг превосходил аналогичный рейтинг Рональда Рейгана. Избранная им в дальнейшем роль барабанщика, который выбивает из миллиардеров деньги на борьбу с голодом и нищетой в мире, добавляет еще один штрих в характер этого человека.
Впрочем, все это еще было в будущем, когда мы трое в сопровождении Бастера – семейного любимца, лабрадора-ретривера – завершали экскурсию по уютному и интригующему личному кабинету президента на семейном этаже. Ему хотелось выговориться, излить душу. Он старался сдерживать себя, но было видно, как он зол и подавлен. Было уже за полночь, но он никак не мог освободиться от гнета того, что его ждало: череда выматывающих показаний, которые ему придется давать, пресс-конференции, нескончаемые согласования с аппаратом Белого дома и личными адвокатами. Я был в ужасе от услышанного. Джозефина с ее женским шестым чувством говорит, что уловила в его интонации оттенки раскаяния.
Срочный звонок вызвал его наверх, и мы с Джозефиной отправились в выделенный нам Линкольновский номер. Оставшись одни, мы лишь молча переглянулись. Первым нарушил тишину я: «Господи, я бы сейчас все отдал за хороший глоток бренди». И в этот момент раздался стук в дверь. Это был президент. «Г-н президент, – сказал я, – я знаю, что здесь много раз останавливался Уинстон Черчилль. И если вдруг ему требовалась некая малость, чтобы достойно завершить вечер, так сказать, накрыть его колпачком, что ему приходилось делать в этом доме?»
Улыбнувшись, президент сделал жест: «За мной». Самый могущественный человек на планете повел маленькую делегацию, состоящую из не слишком известного издателя, его дочери и Первой Собаки, к которым позже присоединилась Джозефина, на Первую Кухню. В поисках последней вечерней рюмки – «ночного колпачка» – он заглянул в шкаф. Затем подставил переносную лестницу и, взгромоздившись на третью ступеньку, извлек из глубины цветную коробку тикового дерева. Спустившись, наконец, с лестницы, к моему облегчению, он извлек из коробки бутылку 100-летнего ирландского виски – подарок премьер-министра Ирландии Берта Ахерна. Президент разлил виски по стаканам – себе на донышко, мне от души. Мы чокнулись, я сделал долгожданный глоток. О, УЖАС! Ничего хуже я не пил никогда.
Великолепный виски протух. Потом я подумал про этот злосчастный год, не метафора ли это клинтоновского президентства?

Аннистон–Москва


Брандт Айерс

 


Авторы:  Брандт АЙЕРС

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку