НОВОСТИ
Полиция хочет разузнать все банковские тайны
sovsekretnoru

ТЮРЕМНЫЕ тетради

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.04.2006

 
Юлия ПЕЛЕХОВА
Специально для «Совершенно секретно»

ИТАР-ТАСС

Большинство публикаций о зонах и тюрьмах раздражают своими «соплями». Недавно показали репортаж о посещении женского централа в Печатниках Жириновским накануне 8 марта. Понимаю, что под разухабисто-юмористическим тоном коллеги пытались скрыть холодок от увиденного. А холодок их наверняка пробирал не раз и не два: энергетика у таких мест гнетуще черная. Долго работающие там часто «награждаются» за верную службу тяжелыми болезнями, онкологией и психическими расстройствами. Примеров достаточно, даже на той же «шестерке». Попав туда, переживаешь вместе с эмоциональной и психологической травмой сильнейший удар по защитному полю и энергетическому иммунитету. Вот именно это, а не какое-то там «психофизическое воздействие», и ломает. Причем не преступников (у них-то с душевной броней все в порядке), а тех, кому сидеть совсем не надо было бы.

«Живой труп» и другие статьи

Набор «женских» статей несколько меньше, чем «мужских». У женщин почти не встречаются статьи по изнасилованию (хотя видала и такие курьезы, но это в составе группы), угону автотранспорта и «хулиганке». Преобладающие: статья 158 Уголовного кодекса – кража, или, юридически корректнее, «тайное хищение чужого имущества». Ст. 161 – грабеж (открытое хищение чужого имущества). Принципиальная разница – если вы выудили кошелек или мобильный телефон тихо из кармана или из сумки – то это 158, а если вырвали из рук – то 161. Лучше воровать тихо (не зря же карманники всегда были элитой преступного мира), по грабежу санкции куда более суровые, в части третьей этой статьи (организованной группой или в особо крупном размере) – до двенадцати лет лишения свободы. Ст. 162 – разбой. Если переводить с юридического, то это грабеж с применением или угрозой применения силы. Ст. 163 (вымогательство), как у меня, в «чистом» виде, то есть без других статей Уголовного кодекса и с одним эпизодом, встречается крайне редко. Как у женщин, так и у мужчин. По крайней мере, других таких случаев на централе я не знала, а у тех, кто обращался за консультацией по этой статье, вместе со 163-й были еще и такие, как ст.162, ст. 126 (похищение человека) или другие «тяжелые».

Очень распространена ст.228 (хранение или распространение наркотиков). Бывают «сезонные заезды» по ст.241 УК (организация занятия проституцией). «Сезон» связан, как правило, с отчетным периодом в «полиции нравов» (подразделение МВД, занимающееся этой тематикой) или же в районных управлениях МВД, которые свой план тоже частенько «добирают» на 241-й. «Сезон» бывает также и по 158-й, но это с наступлением холодов, когда бомжи, по договоренности с милицией, в обмен на те же плановые «палки» заезжают на теплую зимовку и гарантированную кормежку в СИЗО. На срок от трех месяцев до полугода.

Особый разговор – о статье 159 УК (мошенничество). Она у женщин встречается раза в три, как рассказывают, чаще, чем у мужчин. И не по причине особого криминального «мышления» женщин-предпринимательниц. Процентов на восемьдесят сегодня эта статья «заказная», по которой из бизнеса вышибают «слабое звено». Угадайте какое.

Из «тяжелых» статей преобладают две – 105-я (умышленное убийство) и 111-я (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью), которая в части четвертой, где говорится о смерти потерпевшего, практически совпадает со 105-й. Принципиальный вопрос для следователя, выбирающего, какую статью применять в этом случае: наступила ли смерть сразу или же спустя некоторое время от ранения. В первом случае 105-я, во втором 111-я.

Статья – это первое, что спрашивают при входе в камеру. Я, например, когда называли 105-ю или 111-«четвертую», всегда интересовалась: а труп жив? Нет, это не тюремная шутка. Живой «труп» при статье по убийству – это значит, что преступление считается «через 30-ю» (номер статьи Уголовного кодекса, определяющей «покушение на преступление»; применима только к тяжким и особо тяжким статьям). Так вот, убийство «через 30-ю» это когда иной раз «труп» приходит потом на суд и просит судью отпустить мать его детей, поскольку он ее любит и сам спровоцировал на преступление своей пьяной дракой. У незадачливого «трупа» при этом может быть залеченная черепно-мозговая травма или все еще побаливающий шрам от ножевого ранения в живот. Почему же тогда «убойная» статья? Потому что, по мнению следователя, в инциденте было реальное намерение убийства. Всегда ли при этом следствие право – разговор особый

А вот другая особенность «убойной» статьи, которую, впрочем, замечаешь не сразу. Мне не очень поверилось, когда на первых месяцах отсидки кто-то сказал мне, что убийц видно всегда. Понимание правоты этого наблюдения пришло потом. Не зря заповедь «не убий» прописана в числе главных во всех, наверное, религиях мира. Через некоторое время (у каждого индивидуальное) у всех реальных женских «сто пятых» в глазах появляется зияющая пустота, «простреленность». И не увидеть ее невозможно. Рассказывают, что у мужчин это проявляется реже, но тоже бывает. Раз от случайного взгляда сидящего напротив меня в метро меня дернуло, как током. Отсидел за убийство этот человек или оно висит на нем без наказания, прощения и покаяния, спрашивать не стала.

Типично «женские» убийства – на бытовой почве. Полез пьяный, в руке был нож, отмахнулась. Дала по голове сковородкой или топором. Донимал пьяными ссорами и разборками, участковый был в доме завсегдатаем. Однажды скандалам пришел конец. Вместе с концом «мучителя». Стандартный срок за убийство в Москве – шесть лет. Это если часть первая статьи 105-й. В части второй, где «с особой жестокостью», или «двух и более лиц», или «группой лиц по предварительному сговору», или… (всего двенадцать квалифицирующих признаков), – санкции уже до двадцати лет. Женщины получают, как правило, пятнадцать.

Я помню, как рыдала и билась в автозаке получившая стандартные шесть лет. И как мудро сказала ей соседка: «Ты-то плачешь, живая. А человек на том свете. Навсегда». Или как пришла с «кассатки» (кассационного рассмотрения дела, в данном случае в Верховном суде) еще одна, которая с подружкой-подельницей «убрала» нагрубившую им третью подружку. Приговор в пятнадцать лет лишения свободы оставили в силе. Помню, как она отлеживалась на соседней шконке. (Там их было двое с «пятнашками». Я будила их по утрам: «Тридцатка, вставайте!») В ее глазах впервые появилась та самая «простреленность». Сначала на какой-то момент. Потом уже эта пустота поселилась там навсегда.

А вот что до сих пор недоступно моему пониманию: жертва одной из малолеток была найдена с почти восьмьюдесятью ножевыми ранениями, добрая треть из которых были смертельными. Попробуйте так помахать ножом над говяжьей тушей: рука отсохнет. Даже черепашки-ниндзя, на которых выросло это поколение, при всей своей феноменальной мультяшной жестокости так не шалеют от запаха крови. Увы, я думаю, что этому ребенку вставить что-то на место, где должна быть душа, да еще в условиях зоны (стандартный срок по особо тяжким для малолеток – десять лет), практически нереально. Поэтому почти наверняка можно спрогнозировать для него ситуацию одного мальчонки с «матросской» «больнички». После такого же десятилетнего срока он сумел провести на воле месяц. И загремел по статье о грабеже, даже не поняв, за что ему ее дали. Ну, вырвал сумочку из рук. Ну, пригрозил ножичком. На зоне ведь, если не покажешь зубы в отстаивании того, что считаешь уже своим, – сожрут. Что в этом такого?

Одно время забавляла камерная развлекаловка для особо продвинутых в изучении Уголовного кодекса. Она состояла в том, чтобы «расписывать» по статьям УК некоторые особо популярные фильмы. Вот, например, «Кавказская пленница». Это статьи 159 (мошенничество), 126 (похищение человека), 127 (незаконное лишение свободы), 127-«прим» (торговля людьми), 128 (незаконное помещение в психиатрический стационар), 125 (оставление в опасности) и напоследок 330 (самоуправство) и 115 (умышленное причинение легкого вреда здоровью) – помните, почему товарищ Саахов не смог «присесть» на скамью подсудимых? А от мультиков, особенно американских и японских, которые по утрам в выходные безостановочно транслируют все дециметровые каналы, вообще мороз по коже. Герой каждого из них только в одной серии с легкостью огребает себе пожизненное (поскольку на смертную казнь у нас мораторий). И выводы из всего этого в камерных условиях напрашиваются совсем не те, к которым приходит публика на свободе. Если даже судья в сериале признается, что боится ментов, которые могут подбросить ее сыну наркотики («Адвокат»), тогда что я-то делаю здесь? Другим можно, значит?

Жизнь по Шаламову

И вот эта трансформация восприятия окружающей действительности, которая наступает в тюрьме, – самое страшное. Это, конечно, не мое открытие. Об этой трансформации, каждый по-своему, писали великие писатели. Поэтому в тюрьме на ура идет Достоевский с его «Записками из мертвого дома» и, конечно же, Солженицын. Мне повезло с Шаламовым. В одном из куцых каталогов того издевательства, что именуется тюремной библиотекой, удалось найти его «Колымские рассказы». Считаю, что тюремную, или, в его случае, лагерную действительность он отразил куда пронзительнее распиаренного Западом Солженицына.

Позволю процитировать один из его рассказов, «Красный крест». Отрывок был выписан у меня в тщательно сохраняемую от всех шмонов тетрадку. Первую из «тюремных».

«Лагерь – отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего полезного, ничего нужного не вынесет ни сам заключенный, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели – инженеры, геологи, врачи, – ни начальники, ни подчиненные.

Каждая минута лагерной жизни – отравленная минута.

Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел – лучше ему умереть.

Заключенный приучается там ненавидеть труд – ничему другому и не может он там научиться.

Он обучается там лести, лганью, мелким и большим подлостям, становится эгоистом…

…Он винит весь мир, оплакивая свою судьбу.

Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая, что у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он отучился относиться сочувственно – он просто его не понимает, не хочет понимать.

Скептицизм – это еще хорошо, это еще лучшее из лагерного наследства.

Он приучается ненавидеть людей».

В эти невероятно жестокие слова верить не хочется. К их истинности приходишь постепенно, через переломы и трансформацию, не в лучшую сторону, в своей собственной душе. Причем эти уродливые сдвиги легко объясняются любой грамотной литературой по психологии, которая – не поэтому ли? – в тюрьме запрещена.

Стадии такой трансформации хрестоматийны. Первая, когда проходит отшибающий вообще все способности к мышлению, болевой и психологический шок от ареста, – это навязчивая уверенность в собственной невиновности и вера в возможность это доказать. Это же невероятно, это какая-то чудовищная ошибка!

Дежурные разносят обед в Можайской женской колонии
PHOTOXPRESS

Да, но доказывать-то кому? Первые сорок восемь часов задержания, после которых суд должен принять решение об аресте, это мучительная попытка понять, что же произошло. При полном, как правило, отсутствии информации. На этой стадии и проходит первичная обработка с помощью, как правило, подсунутого следователем адвоката. Не секрет ведь, что роскошь нанять себе платного защитника могут позволить себе немногие. В большинстве случаев это непосильная финансовая ноша и для родственников арестованного, к тому же они в панике не знают, куда обратиться. Вот тут и появляется или порекомендованный следователем «хороший адвокат», или же просто вслепую назначенный им в соответствии со статьей 50-й Уголовно-процессуального кодекса, которая предписывает следователю обеспечить участие в деле защитника. Надо ли объяснять, что роль такого «защитника» – как у того козла, что ведет овечью отару на заклание. То есть «подготовить» вас для максимального процессуального удобства оформления дела. Для меня такую роль сыграл приглашенный ко мне «потерпевшей» (о которой я в первые сорок восемь часов и не знала, что она от меня «потерпела») адвокат Николай Илюшко. Его роль также абсолютно встраивалась в хрестоматийные, известные каждому следователю и оперу правила «ломки» обвиняемого.

Первый срок ареста, накладываемого судом, как правило, стандартен – два месяца. Это срок прохождения вашего первого круга «чистилища» в тюрьме, когда у вас еще есть надежда вырваться, потому что там ведь разберутся, а вы им поможете, укажете на настоящего злодея.

Но кому это объяснять? Следователь к вам не приходит. Не волнуйтесь, это он не по забывчивости или загруженности. Просто он очень хорошо знает эти правила игры. Адвокат тоже не появляется. Достаточно щедро оплаченный бедной мамой адвокат Илюшко, которого я во всех письмах домой, посланных по официальной почте и переданных через адвокатов сокамерниц, умоляла появиться, первый раз пришел ко мне в СИЗО почти через полтора месяца после ареста. И был тут же мною уволен.

А ведь эти первые месяцы саботажа следователя и адвоката вы находитесь во враждебной среде, где настойчиво ищете того, к кому приткнуть свою раздираемую страхами и неизвестностью, многократно их умножающую душу. Ищете объект для доверия. И, как правило, находите.

Механизм втирания в такое доверие хорошо описан в трудах по психологии внедрения и психологии влияния. В его основе – постулат: мы с тобой одной крови, мы одинаковые. Например, у нас одна уголовная статья, нас обеих «закатали» по беспределу, мы обе попали под конкурентные разборки. И так далее. Значит, и друзья у нас общие. И враги их – наши враги.

Камерная болезнь

Проникшись верой к своим «братьям по крови», начинаешь верить в то, чего не может быть на самом деле, а явные признаки подтасовки и подлога разум просто отказывается воспринимать. Камерная болезнь – это вера в самые невероятные доказательства «невиновности», своей или чужой. Это вера в то, что справедливости заслуживаешь именно ты, потому что твое горе и твоя боль самая большая и с другими их не сравнить. Шаламов прав.

И тот, кто проявляет солидарность или даже показное сочувствие к этой твоей всепоглощающей боли, – самый близкий человек, для которого ты готов на все. Я понимаю теперь, почему те, кому по статье грозит максимум условный срок, срываются в побег с теми, кому светит пожизненное и кому терять нечего. И почему те, которые попались по незначительному проступку, вдруг начинают оговаривать себя, беря на душу совсем уже невероятные грехи.

Выбор «родственной души», в которой ты так нуждаешься, в тюрьме достаточно ограничен. Единственная связь «с волей», то есть с реальностью, в тюрьме – адвокат. Ему доверяешь безгранично. А если этому адвокату по той или иной причине выгодно преподносить тебе эту реальность в искаженном виде? А закрепленный за камерой «опер», который «купил» уже тебя на то, что «верит» в твою невиновность, превращает тебя в совсем уж легкую добычу для манипуляций. Мне до сих пор горько осознавать, что меня в той или иной степени предали абсолютно все работавшие в моем деле адвокаты. И что мой выход на свободу произошел не благодаря работе адвоката, а вопреки.

Теперь уже, по прошествии некоторого времени после выхода из зала суда, я смогла вернуть свою психику в норму и вижу, что переболела этой самой «камерной болезнью» в довольно тяжелой форме. Результат – тот, что под воздействием ряда обстоятельств я едва не выступила лжесвидетелем в защиту преступника. Я говорю о деле полковника УБЭП МВД РФ Юрия Антохина, обвиненного в продаже поддельных векселей. Антохин вызывал у меня брезгливое отношение до того, как я попала в тюрьму. Я даже поместила на своем сайте «Досье.ру» рассказ о некоторых эпизодах его деятельности. Однако «камерная болезнь», вытеснив это воспоминание, вытащила на свет совсем дурацкое рассуждение о том, что коль я не виновата в том, в чем меня обвиняют, то и он тоже. Ведь одни и те же люди, как меня активно убеждали адвокаты, посадили и меня, и его. Каково было мне потом узнать, что именно тот человек, которого камерная болезнь превратила для меня в главного виновника моих злоключений, как раз все и сделал для моего освобождения?

Это к вопросу о том, как превратно из тюрьмы видится многое, в том числе друзья и враги. А как я приняла милицейских оперов за эфэсбэшников, которыми они представились? Ведь в других условиях обязательно обратила бы внимание на их чисто «ментовские» повадки и потребовала бы документы. Такому моему самообману, конечно, сильно помогла ведущая камеру опер, представившая гостей именно как эфэсбэшников. Это к вопросу, что у сотрудников СИЗО моральных ограничений в должностной инструкции, видимо, не прописано. И ваше беспомощное и зависимое положение, которым грех пользоваться, в расчет не принимается.

Баба Таня-террористка

«…Но случился инцидент, появился рядом мент, героину мне подбросил, раскрутил на два-два-восемь…» Из тюремной лирики. Напоминаю: ст. 228 УК РФ – хранение и распространение наркотиков. Срок – в самой жесткой части 228-прим-два – до двадцати лет.

Угадайте, какой процент тех, кто попадает в тюрьму или получает срок уже в зале суда, считает себя невиновными? Нет, сто – это чересчур. Проблески сознания все-таки случаются. По моим наблюдениям, уверенность в том, что наказан ни за что, присутствует в той или иной мере у процентов семидесяти обитателей СИЗО. Даже тот, кто имеет четыре условных срока по статьям о кражах, искренне недоумевает: а на пятый-то раз за что посадили? Вроде до сих пор все обходилось… Это то же самое проявление «камерной болезни».

Оставим в стороне тех, для кого тюрьма – дом родной. Это так называемые «кратки» (от «многократно»). Слово «рецидив» как-то вышло из употребления. У «краток» свои камеры, в которых, рассказывают, соблюдаются даже «понятия». Не знаю, правда, как они сочетаются с обычной женской склочностью. Во всяком случае, судя по громыханиям с потолка – над нами как раз была такая камера «краток», – разборки на кухне часто продолжались всю ночь. Между «кратками» и «первоходками» наблюдается нечто вроде легкой взаимной неприязни или презрения. «Кратки» смотрят на «первоходок» как на «салаг», жизни и зоны не нюхавших. А те, в свою очередь, относятся к «краткам» как к идиоткам, которые, попав в тюрьму один раз, не сумели сделать из этого должных выводов.

Среди тех, кто вину свою признает даже перед собой (а не только перед судом для «особого порядка» рассмотрения дела), попадались весьма занятные особы. Например, когда в камеру «с суда» заехала статья 318 УК РФ, мы, вычитав, что это «применение насилия в отношении представителя власти», стали допытываться, кто же пал ее жертвой? Оказывается, свой год вольного поселения девушка получила… покусав мента. Описание «покуса» было довольно подробно представлено в ее приговоре. После этого обладательница столь редкой для Печатников статьи стала на полдня героиней камеры, поскольку со всех сторон получала советы, кого еще надо искусать.

Другой камерный анекдот – старушка-террористка. Правда, телефонная. Шестидесяти лет от роду. Статья 207 – «заведомо ложное сообщение об акте терроризма». Год лишения свободы. Историю свою баба Таня излагала на исключительно красочном языке. Вырастила семерых детей. Вознамерились милые детки поделить мамину квартиру. Мол, ей и комнаты хватит. И вселились туда. Баба Таня, устав увещевать их «по-хорошему» (представьте, как это звучало на языке оригинала), вызвала милицию. Милиции на семейные разборки ехать было лень. Баба Таня в праведном гневе решила «построить» всю районную правоохранительную систему, не желающую защищать ее права и законные интересы, и сообщила о милицейской лени в Управление собственной безопасности МВД и в ФСБ. Потом еще раз позвонила милиции, пообещав (семейный конфликт перешел уже в критическую стадию), что если не приедут, то она квартиру «взорвет на …!». Записав этот телефонный звонок, милиционеры поднатужились и нашли в ее действиях состав преступления, предусмотренного ст.207 УК РФ.

Хотела бы я посмотреть на того судью, который дал бабе Тане реальный срок, пусть и в один год, за это «преступление». И хотела бы взглянуть в глаза другому судье, осудившему на пять лет еще одну нашу камерную достопримечательность – бабулю 83 лет. Статья 234 УК РФ – «незаконный оборот сильнодействующих или ядовитых веществ в целях сбыта». Трамал, кто не знает, – сильное обезболивающее, выписывается в основном онкологическим больным, но наркоманами особо любимо за помощь в снятии ломок. Хотя, говорят, встречаются даже реальные «трамаловые» наркоманы. У нашей «достопримечательности» онкология была. И некоторая, на грани наркотической, зависимость от трамала тоже. И доставать она его могла в оптовых количествах. Ну, и чего добру лежать пропадать? Самой столько не нужно, а люди просят. Знакомая (теперь уже подельница, разумеется) привела покупателей. Среди них был оперативный работник с контрольной закупкой. Дали по пять лет каждой. С зоны, насколько мне известно, бабуля уехала домой «по комиссии», упав и получив тяжелейший перелом шейки бедра.

Вы ожидаете сейчас рассуждения на тему несоблюдения принципа гуманизма, предусмотренного, кстати, и ст.7 Уголовного кодекса? Там сказано, что наказание не должно иметь целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства. Да, для 83-летнего человека заключение под стражу это сплошное физическое страдание. Но подумаем о другом. Для чего употребили бы трамал те, кто пришел к ней покупать его? Для снятия ломок? А может быть, для привлечения новых адептов в среду наркомании?

Какую мораль может передать своим детям мать, убившая в пьяной драке их отца? А зачем суду, назначающему наказание наркоманке, учитывать статью 61 УК, предусматривающую наличие малолетних детей как обстоятельство, смягчающее наказание? Чтобы и эти дети выросли при такой матери наркоманами?

И, увы, даже «заказняк» по статье 159 УК РФ (мошенничество) это чаще всего неспособность решить конфликтную ситуацию мирным путем. И мое уголовное дело, как бы я ни была уверена в своей юридической непричастности к составу инкриминируемого мне преступления, это прямой результат такого же неурегулированного конфликта.

А судьи кто?

И еще одно интересно. Отсутствие навыков покаяния и признания прежде всего своей ответственности за ситуацию – это болезнь не только камерная или тюремная. Священнослужители, принимающие исповеди, наверное, хорошо знакомы с тем, что большая часть их паствы готова принять на себя только самые мелкие, особо не ущемляющие самолюбие грехи. Общество, судя по данным социологических опросов о вере в справедливость правосудия, склонно винить в своих проблемах прежде всего правоохранительные структуры, подрывающие своим беззаконием веру в судебную справедливость.

Причем забавнее всего, когда по этой же самой схеме работает защитный механизм и тех, кто знает систему правоохранительных и судебных органов изнутри. Помните прогремевшее дело, по которому за мошенничество с квартирами были осуждены трое федеральных судей? В тюрьме мне довелось пообщаться достаточно близко с одной из них. После этого мысль о том, что тюремную отсидку надо вводить в качестве зачетной практики для назначения на судейский пост, не кажется мне такой уж абсурдной. Нет, прозрением, пониманием или признанием там и не пахло. Более всего мою собеседницу возмущала вмененная ей 210-я статья, где речь идет об организации преступного сообщества. Это же статья для уголовных авторитетов! Следствие и суд по «делу судей» шли почти семь лет, при этом все они ходили на свободе, так что с адекватностью восприятия ситуации в теории должно было быть все в порядке. Но на мой довольно наивный вопрос: а почему же не предприняли за это время что-нибудь по урегулированию дела (как «урегулируются» подобные дела, думаю, объяснять не надо)?– получила еще более ошеломляющий по наивности, тем более что он исходил из уст бывшего федерального судьи, ответ: а мы думали, там сами во всем разберутся

В чем разберутся? И кто? В том, что федеральные судьи, проходящие довольно жесткий профессиональный отбор и сдающие серьезный экзамен на знание права, могли своей деятельностью просто даже дать заподозрить себя в участии в преступном сообществе? Или судьям Верховного суда (которых пока еще признают за последних, может быть, выживших в нашей системе беспристрастных жрецов правосудия) должны были быть понятны мотивы их бывших коллег, которые всего чуточку «подправили» где-то под себя закон, но это же делают все, а мы просто попали под раздачу. Да, статья 14 УПК о презумпции невиновности призывает все неустранимые сомнения в виновности обвиняемого трактовать в его пользу. Но федеральный судья, даже допустивший такие сомнения в свой адрес, – преступник в гораздо большей степени, хотя бы потому, что в общении с правосудием он играет на своей территории. Судьям для того и устраивают такой серьезный профессиональный экзамен и просеивают сквозь мелкое сито отбора, чтоб они понимали, что законы, по которым судят «толпу», для них, надзирающих за ней, гораздо строже.

И, может быть, первые, до кого начало доходить, что ситуацию, в результате которой они попали под беспредельный каток правосудия, создали они сами, это, к моему удивлению, те же менты. Арестованные, конечно, в результате или тех же подстав, или разборок, или просто фальсификации доказательств, которые они сами устраивали недавно своим «клиентам» в погоней за отчетностью. «Это получается, мы же сами показали, как можно потом с нами», – негодовал один из таких моих знакомых из камер для бывших сотрудников правоохранительных органов на «шестерке». «Да, оборотень! И ты здесь теперь рядом с нами!» – возликовал уставший от долгого ожидания выгрузки женский контингент автозака.

Я поинтересовалась как-то, с какими же статьями сидит в основном народ в «бээсной» «хате» (камере для бывших сотрудников правоохранительных органов)? Оказалось, что самые распространенные 161, 162, 163, ну и, конечно же, 286 (превышение должностных полномочий) и 210 – организация преступного сообщества. Удивило только одно: отсутствие в «бээсной» «хате» ст.228 УК РФ (незаконное изготовление, перевозка, распространение и т.д. наркотиков). Потом, сообразив, что за два отсиженных года сама несколько поотстала от реальности, поняла: рынок в этой области, то есть в крышевании наркоторговли, еще способен прокормить всех желающих на нем заработать. А это значит – конкурентные разборки только предстоят.

Продолжение следует


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку