НОВОСТИ
Банкет в день траура. Мэр шахтерского Прокопьевска продержался в своем кресле несколько часов (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Ты боишься темноты?

Автор: Искандер КУЗЕЕВ
01.02.2006

 
Таисия БЕЛОУСОВА
Обозреватель «Совершенно секретно»

По словам Владимира Марковича Волошина, руководителя отделения психической патологии детского и подросткового возраста Московского НИИ психиатрии, в последние десять лет у детей резко увеличились постстрессовые расстройства (расстройства адаптации). Из-за страха одних родителей перед психиатрами или же из-за того, что другие не слишком много внимания уделяют своему чаду, такие состояния не диагностируются вовремя и дети не получают необходимой амбулаторной помощи. В 13-14 лет эти ребятишки попадают в психиатрическую больницу с весьма серьезными диагнозами. А кое-кто оказывается в Государственном научном центре социальной и судебной психиатрии имени Сербского – после совершения преступления, нередко весьма тяжкого.

Причиной постстрессовых расстройств у детей и подростков могут быть войны, теракты и техногенные катастрофы. Причем ребенку не обязательно быть в гуще этих трагедий, достаточно увидеть их по телевизору или услышать страшные воспоминания очевидцев. Подобные расстройства характерны для тех, кто пережил психологическое, физическое или сексуальное насилие, эмоциональное отвержение в семье и т.п. Да и у ребенка из вполне благополучной семьи, насмотревшегося «страшилок» по телевидению или обделенного заботой слишком занятых родителей, постепенно могут формироваться симптомы психических расстройств.

По счастью, 60–70 процентов таких детей обходятся без лечения. Но у остальных это состояние постепенно приводит к тяжелым психическим нарушениям, которые требуют самого серьезного внимания, ранней диагностики и коррекции. Поэтому дети, пережившие стресс, какое-то время должны находиться под наблюдением врача. Только вот родители зачастую не догадываются, в каком психическом состоянии находятся их дочери и сыновья, поскольку та же самая депрессия в детском возрасте проявляется совсем не так, как у взрослых. А ребенок не всегда может объяснить, что с ним происходит. Если маленькому человечку и удается это сделать, то родители все равно не смогут понять, чем вызвана его депрессия, бессонница или страх, и вряд ли осознают их настоящую опасность.

– У нас люди как полагают? Если у человека психическое расстройство, должно быть какое-то особое поведение, которое бросается в глаза и неспециалисту – истерики, судороги... – рассказывает руководитель отделения психической патологии детского и подросткового возраста Московского НИИ психиатрии Владимир Волошин. – Да ничего подобного! Вы плохо спите? Это психическое нарушение. Подчеркну, это не психическая болезнь, это – расстройство! Психические расстройства бывают и у лиц, перенесших инфаркт миокарда, и в результате затяжных дерматологических, сосудистых проблем. Но у взрослых это может перерабатываться в сфере мышления. А ребенок не имеет такой возможности. Поэтому страхи, перепады настроения, изменение поведения должны сразу настораживать родителей.

Настя

Единственный ребенок в семье, хрупкая нежная Настенька стала жаловаться на боли в сердце в семь лет. Переполошившиеся родители бросились к кардиологам. Но те никаких заболеваний не нашли. Между тем девочка день ото дня чувствовала себя все хуже и хуже. Она плохо спала, боялась одна остаться в комнате, стала задумчивой. Потом Настя заявила, что не хочет ходить в школу. По утрам девочка стала жаловаться на боли в животе и тошноту. На уроках ей становилось плохо. Настю показывали лучшим специалистам, но здоровье ее не улучшалось. И только через год родители обратились за помощью к психиатру.

Тот сразу спросил, как давно девочка засыпает со светом. Мать Насти объяснила, что два года назад после смерти бабушки дочь стала бояться по ночам. С тех пор она спит при свете настольной лампы. Настины страхи родители не склонны были связывать с кончиной бабушки. «Дочь не видела бабушку мертвой, при ней мы с мужем о болезни бабушки, смерти и похоронах не говорили. Позже осторожно объяснили, что бабушку забрал Боженька и теперь она живет в раю», – вспоминала Настина мать. Но, как установили специалисты после бесед с девочкой, причиной стресса стала именно бабушкина кончина.

– Смерть близких людей – очень тяжелая психотравма, – рассказывает Владимир Волошин. – Некоторые полагают, что ребенок маленький, он ничего не понимает. Да все он понимает! И по-своему интерпретирует, переваривает эту ситуацию, у него возникают устрашающие представления, он начинает бояться. Настроение меняется. А у детей изменение настроения – это телесное неблагополучие (у подростков – поведенческое). И такой ребенок начинает жаловаться на боль в животе, в сердце, хотя там нет ни гастрита, ни колита и т.п. Но родители этого не знают, они упорно обследуют и лечат ребенка. У нас сейчас как? Посмотрел педиатр – ничего не обнаружил, но какие-то препараты назначил, мол, худа от них не будет. Уролог, а большинству расстройств сопутствует энурез (учащенное мочеиспускание), выписал свое лекарство. Оно также не помогло. До прихода к психиатру детей с постстрессовыми расстройствами лечат от хронического холецистита, гастрита, ревматизма, вегето-сосудистой дистонии, бронхиальной астмы. Эти обследования и лечение приводят к вторичной реакции – реакции на болезнь. В сознании ребенка фиксируется мысль о том, что он неизлечимо болен, что ему не могут помочь. Видя страх в глазах мамы и папы, он еще больше беспокоится

Родители обращаются за помощью к шаманам, магам, экстрасенсам, гадалкам. Большинство же пап и мам полагают, что их ребенок перерастет и все пройдет само собой. Он по ночам не будет бояться темноты. А мы-то знаем, что эти страхи бывают и сверхценные – занимающие в сознании человека особое место, трудно поддающиеся разубеждению, – и бредовые, возникающие при определенной психической патологии. Бывают невротические страхи у больных с резидуально-органическим поражением головного мозга – скажем, беременность у мамы была не очень хорошая, протекала сложно, роды затяжные, первые три года жизни у ребенка были какие-то соматические осложнения. И сами по себе эти страхи не пройдут, их обязательно надо лечить.

Сережа

Двенадцатилетний Сережа поначалу вроде бы спокойно воспринял уход из семьи отца и его женитьбу на другой женщине. Он даже маму успокаивал: «Проживем и без него!» Уделяй мать Сереже больше внимания, кто знает, быть может, разлука с отцом не превратилась бы для него со временем в настоящую трагедию. Но Ольге Петровне было не до него. После развода она занималась разменом квартиры, переездом в другой район. А потом ей надо было зарабатывать на жизнь. Уходила из дому, когда сын еще спал, возвращалась поздно вечером. Единственный выходной – воскресенье – был посвящен накопившимся хозяйственным делам.

За Сережей присматривала бабушка, приехавшая из деревни. Знакомых в Москве у нее практически не было, а потому посудачить она могла лишь с внуком. Каждый день бабуля ругала бывшего зятя и объясняла парнишке, что он отцу не нужен. От этих разговоров Сережка убегал на улицу. Во время одиноких прогулок он мучительно пытался понять, почему отец бросил его, почему он даже ему не звонит, в чем он провинился.

Через полгода мальчишку было не узнать. Открытый, веселый, доброжелательный, он стал замкнутым, грубым, порой агрессивным. Бабушка принялась жаловаться на внука дочери, но та отмахнулась: «В этом возрасте дети все такие. Перебесится, перерастет…»

Как-то Ольгу Петровну срочно вызвали в школу – Сережа избил двух одноклассников. Позже мальчик расскажет психиатру, что драться он полез… из зависти к другим ребятам. Те то и дело рассказывали о своих отцах, которые ходят с ними в походы, катаются на роликах, водят в цирк, в тир и прочее.

Классная руководительница, посетовав на плохую успеваемость Сережи, на то, что он не прижился в школе, посоветовала Ольге Петровне отвести мальчика к психологу. Но ни его нрав, ни отношение к одноклассникам после посещений психолога не изменились.

Вскоре Сережа стал прогуливать уроки, связался с дурной дворовой компанией. Среди пацанов, у которых отцы частенько выпивали, где было много ребят из неполных семей, он не чувствовал себя ущербным, брошенным. Сосед, молодой парень, увидев Сережку, нюхающего клей, привел его за ухо к матери. Та пришла в ужас и созвала на совет подруг. Одна рекомендовала проучить его ремнем и устроить для него жесткий режим, другая – создать оранжерейную обстановку, окружить вниманием, ни в чем не отказывать. Но ни лаской, ни таской мать не сумела отвадить сына от дурной компании. Разъяснительные беседы заканчивались скандалом. После одного из них Сережа пытался повеситься. Потрясенная Ольга Петровна поняла, что без психиатра им не обойтись.

– У родителей часто возникает вопрос: что делать с ребенком, который изменился в поведении? – рассказывает Владимир Волошин. – Был хороший, домашний, спокойный. Потом он становится замкнутым, молчаливым, раздраженным, начинает употреблять нецензурную лексику в общении с родителями, обвинять их, отказывается от посещения школы. Или у ребенка появляется лень, безразличие к происходящему, к окружающему. В значительной степени то, что раньше интересовало, теряет значимость. Взрослый бы сказал: нет чувства радости, уходит чувство удовольствия, вкус к жизни. А ребенок сказать не может. Поэтому когда его расспрашивают, почему он оставил прежние увлечения, он ответить не может. Скучно. Ну и к какому специалисту следует обращаться в этом случае?

У нас на государственном уровне признали, что психолог – это хорошо, а психиатр – страшно. И родителям предлагают обращаться к психологу, который юридически не имеет права на диагноз. Есть закон о психиатрической помощи, по которому только врач-психиатр ставит психиатрический диагноз, а не психолог, каким бы талантливым он ни был. Но большинство родителей, чьи дети нуждаются в нашей помощи, оказываются в психолого-педагогических и медико-социальных центрах, созданных при Министерстве образования. Там есть прекрасные педагоги, социальные и медицинские психологи, юристы. В этих центрах помогут ребенку, у которого есть нарушения, носящие приходящий или ситуационно-невротический характер. Там поработают с ребенком, уделят ему внимание, проведут психологическую коррекцию

А если дело обстоит серьезнее? Психологи, будь они семи пядей во лбу, не смогут распознать психиатрическое расстройство, которое представляет собой начало психического заболевания. А в подростковом возрасте оно развивается. Ребенок в депрессивном состоянии не хочет идти в школу, его лупят дома. В процессе перепалки он демонстративно заявляет, что покончит жизнь самоубийством, а потом шагает из окна или набрасывает на шею веревку. Потому что у ребенка нет страха смерти, он еще не сформировался.

А к психиатру дети попадают, когда поезд давно ушел, когда лечить уже очень сложно, когда мы имеем развернутую клиническую картину болезни, когда приходится использовать не только психотерапию, психологическую коррекцию, но и соответствующие препараты. И не всегда это помогает.

Я уже не говорю о наркотических проблемах. Ведь маскированные депрессивные состояния – это благодатная почва для наркотиков. После приема психоактивных веществ у ребенка уходит тревога, раздраженность, напряженность, настроение немного улучшается. И это ощущение ему приятно, ведь он избавляется от переживаний, о которых не может рассказать.

Петя

Рыженький шустрый симпатяга Петька, фанатично любящий футбол, плохо учился с первого класса. Родители его, люди состоятельные, не жалея денег нанимали преподавателей. Те занимались с парнишкой и по вечерам, и в выходные дни. Но Петя материал усваивал с трудом. Учить сына уму-разуму с помощью ремня у отца рука не поднималась. По совету психолога родители пытались разгрузить ребенка: Петька много отдыхал, спал в выходные до полудня. Результат – нулевой. Сходили с сыном на прием к невропатологу. Поскольку у мальчика были проблемы при рождении, ему прописали сосудистые препараты. Не помогло. Родители недоумевали: в кого только уродился сын, ведь у них не было проблем ни в школе, ни в институте.

Поскольку Пете на уроках было неинтересно, он мешал заниматься другим ребятам. Учительница пересадила его на последнюю парту. Ребенок обиделся, но о своей обиде никому не сказал. Просто стал шалить еще больше. Сидеть бы Пете в каждом классе по два года, если бы папа щедро не помогал школе. В третьем классе, опасаясь огорчить родителей очередной двойкой, мальчишка стал бояться туда ходить. Заметив это, мама решилась отвести сына к психиатру. И что же выяснилось?

Оказалось, что ребенок – патологический фантазер! Фантазии – это замечательно, но не в том случае, когда они приходят помимо воли самого ребенка. А Петя страдал от навязчиво-неодолимого расстройства. У него в голове сам по себе включался телевизор, и выключить его он не мог. Телевизор включился, и в течение пяти секунд пошли кадры футбольного матча – как пасуют, забивают гол. Конечно, при этом сказанное педагогом он не слышит. Он бы рад выйти из этого состояния, но у него ничего не получается. Петю начали лечить, ушли расстройства, парнишка стал вслушиваться, запоминать материал. Сегодня родители на него не нарадуются: парень носит твердые «четверки», учительница хвалит его за хорошее поведение и прилежание.

– Согласно медицинским данным, от начала проявления вот таких навязчиво-неодолимых нарушений (фантазий, мыслей) до обращения к психиатру и получения помощи обычно проходит 17 лет! – рассказывает Владимир Волошин. – Во многом потому, что люди боятся вести ребенка к психиатру.

Психиатры занимались только посадкой инакомыслящих, психиатрический диагноз – клеймо на всю оставшуюся жизнь, говорили в 90-е годы. Люди это запомнили. Поэтому и к психиатру идут как на заклание. Никто не объясняет, что к нему надо обратиться не потому, что их ребенок псих, а потому, что есть постстрессовое расстройство. Сегодня есть оно, а завтра – шизофрения, алкоголизм, наркомания.

Психиатры могли бы выявить детей с теми же постстрессовыми расстройствами при диспансеризации, проводимой в школах. Но согласно закону о психиатрической помощи, детскому психиатру в ней участвовать запрещено. Его могут пригласить в случае, если терапевт или невропатолог увидят что-то у ребенка. Но, как правило, не приглашают. Родители всячески оберегают ребенка от психиатра, по старинке считая, что диагноз ставит крест на дальнейшей жизни. Это все от незнания. Сегодня врачи несут уголовную ответственность за разглашение медицинской тайны, нет учета пациентов

Родители подростков за помощью к психиатрам обращаются чаще. Но поскольку ребята запущены, приходится их госпитализировать. Есть родители, которые долгое время не показывали сыновей психиатру, а в 17 лет, перед призывом, принялись активно ходить по врачам, рассказывая о том, что было и чего не было. С другой стороны, в армию нередко призывают нездорового, а потом удивляются, чего это он перестрелял весь караул и сбежал из части с автоматом. По моему убеждению, пусть лучше мы ошибемся несколько раз, чем возьмем в армию человека больного и дадим ему в руки оружие.

Лида

Лидочка радовала родителей своими успехами и в школе, и в художественной студии. Но в двенадцать лет начались сбои. Девочка перестала усваивать то, что рассказывает учитель. Пытаясь выяснить, в чем дело, любящие родители деликатно расспрашивали дочь. И та объяснила, что слушает учительницу внимательно, но в какой-то момент отключается. Когда приходит в себя, уже не может понять, о чем она говорила.

Продвинутые родители, пересмотрев специальную литературу в Интернете, предположили, что у их дочери синдром рассеянного внимания. Но психиатр с родительским диагнозом не согласился. Причина «отключений» была иной: девочка влюбилась в одноклассника Степу.

Поначалу любовь вдохновляла и окрыляла. Но затем Лиде показалось, что Степа симпатизирует другой девочке, и страдания переполнили юное сердечко. На уроке она уже не могла сосредоточиться, думала о Степе, мысленно не раз сравнивала себя и девочку-соперницу. Рассказать маме о своих чувствах и переживаниях девочка не решилась – вдруг та скажет, что Лида еще мала для любви.

– Ребенок о своих навязчивых страхах, тайных переживаниях, как правило, родителям не рассказывает, – говорит Владимир Волошин. – Да и родители не могут расспросить его должным образом. Вопрос родителя должен быть в десятку, тогда вы получите ответ, а если по периферии – ничего не получится. И еще ребенок стесняется своего страха, тоски, тревоги. Чаще он рассказывает об этом тетям и дядям в белых халатах. Поэтому когда психиатры беседуют с ребенком, родственники находятся за дверью. Ребенок имеет право на свои маленькие тайны. В частности на то, что он считает зазорным или позорным. Чтобы найти поддержку у ребенка, специалисты объясняют ему, что это не он плохой и что ему обязательно помогут. Дети это понимают и в пять лет, и в десять. Как правило, через 1,5 часа врач и пациент расстаются лучшими друзьями.

Когда врач информирует родителей о том, что случилось с их чадом, их реакция порой отвратительна. К примеру, отец-полковник может рыкнуть на замученного страхами мальчонку: «Да как это ты боишься темноты?! Ты чего дурь на себя напустил. А ну марш ночью на кладбище, как я в детстве ходил…»

Иные родители советуются с врачом, как себя вести, а дома начинают трясти ребенка: «Почему ты нам ничего не рассказывал, мы тебя учили говорить правду, получается, что чужим людям (врачам) ты больше доверяешь!»

После этого психиатр может с ребенком уже не общаться. Вся его работа пошла насмарку…

Люба

Жизнь Насти, Сережи, Пети и Лиды, о которых я рассказала выше, слава Богу, наладилась благодаря усилиям родителей и психиатров. А вот судьба беспризорницы Любы не дает мне покоя и сегодня.

Я познакомилась с ней во время своих походов по подземной Москве. Тогда она жила в бомбоубежище вместе с бомжами. Четырнадцатилетняя девчонка, рост – метр с кепкой, страшненькая, конопатая, привлекла меня своей аккуратностью. На фоне замусоренного лежбища бомжей угол, в котором Люба жила вместе со своим сверстником, хроменьким хилым Митькой, был почти уютным. Пол подметен, на деревянном ящике, накрытом тряпицей, – чистая одноразовая посуда; вещи висят на натянутой между трубами веревочке, на ней же в пакете подвешены продукты, чтобы крысы не погрызли.

Бомжи Любку не любили и побаивались: «Она же ненормальная, такая и убить может». Мне же было жаль нелюдимую девчонку. Несколько раз я приносила ей одежду, постельные принадлежности, продукты. Постепенно она оттаяла и рассказала о своей непростой жизни.

Родилась Люба в небольшой деревне. В пять лет у нее умерла мать. «Воспитывал» ее голодом, холодом и побоями вечно пьяный отец. С грехом пополам окончила пять классов, после чего бросила школу. Устав от выходок отца, в двенадцать лет сбежала в Москву. Год сожительствовала с сорокалетним бомжом Василием. «Если бы я с ним не легла, меня бы другие бомжи изнасиловали», – объясняла Любка мне. С Митькой, который сбежал из детдома, когда старшие ребята пытались его изнасиловать, Люба познакомилась на свалке. Тихий болезненный паренек приглянулся ей, и она взяла его под опеку. Целый год они прожили вместе, и все это время они трогательно друг о друге заботились

В один из своих приходов я не застала в бомбоубежище эту парочку. По рассказам бомжей, пару недель назад у них поселился наркоман Тимур. Пока Любка бутылки собирала, новичок попытался из Митьки вытрясти деньги на наркоту. А у того кровь горлом пошла. Любка вернулась, а Митька чуть дышит. Бомжи помогли ей вынести Митю из бомбоубежища на улицу, вызвали «скорую». Через три дня Люба вернулась вся черная. Митька умер. Когда Тимур пришел в подвал, она прямо-таки обезумела. Избив до полусмерти наркомана, ушла. Больше ее бомжи не видели.

Вот уже три года сотрудники Московского НИИ психиатрии работают в социально-реабилитационном центре «Отрадное», где живут дети, ставшие сиротами при живых родителях. Более 60 процентов ребят, там находящихся, нуждаются в психиатрической помощи. Только вот беда, в Отрадном есть ставка психиатра, но нет лекарств. Тот набор препаратов, которым располагает социально-реабилитационный центр, – вчерашний день психиатрии. А потому детей с депрессивными состояниями приходится отправлять в психиатрическую больницу, хотя эти состояния можно было бы купировать и на месте. Специалисты обращались за помощью и в Министерство социального развития, и в Министерство здравоохранения, но денег на сирот, и без того обделенных жизнью, не нашлось.

– На мой взгляд, лечение психиатрических расстройств должно быть комплексным, с участием детского психиатра, и психолога, и педагога, и социального работника, – говорит Владимир Волошин. – На деле этого нет. В идеале в районных поликлиниках должны быть психотерапевтические кабинеты, в которых психолог и психотерапевт смогут оказать комплексную помощь ребенку и семье. Но все это в далекой перспективе.

Что мы имеем на сегодняшний день?

Психоневрологический диспансер, куда родители ведут ребенка в крайнем случае. (Научные институты, увы, не очень пользуются спросом в этом отношении.) К слову сказать, в Америке около ста центров, где оказывается помощь лицам с постстрессовыми расстройствами. Там государство выделяет огромные средства, наработаны методики, у нас – все в прожектах. Правда, в конце прошлого года в Москве появился первый в России «Реабилитационный центр постстрессовых расстройств и кризисных состояний у детей и подростков и их родителей», где работают прекрасные специалисты, используются передовые методики. Создание центра приветствовали и Совет Федерации, и Министерство здравоохранения, но денег никто не дал. Нет такой строки в федеральном бюджете – оказание психиатрической помощи детям. Сейчас центру приходится оказывать платные услуги и надеяться на поддержку состоятельных людей, коим не безразлично психическое здоровье подрастающего поколения.

Специалисты рассчитывают на какие-то изменения в результате реформы здравоохранения, и прежде всего на принятие государственной программы психиатрической помощи детям и подросткам. Ведь только беспризорников у нас в стране, по разным подсчетам, от одного миллиона до двух. Сколько из них страдает постстрессовыми расстройствами и психическими заболеваниями, можно только гадать.


Авторы:  Искандер КУЗЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку