НОВОСТИ
Москва засекретила, в какие регионы будет вывозить свой мусор
sovsekretnoru

Трофейная женщина Виктора Ерофеева

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.03.2001

 
Беседовала Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

...Она живет в маленькой модной квартирке в самом центре Западного Берлина, на последнем этаже старого дома. С балкона открывается романтический вид на бесконечные крыши, ступеньками уходящие в небо. Мы пьем чай из чашек тончайшего фарфора. В вазочке сочится сладостью восточное печенье, привезенное хозяйкой из командировки. Габриэле Ридле чуть за сорок, у нее лучистые глаза, как у толстовской княжны Марьи, стройная фигура и авангардистские серьги в ушах. Она довольно известная в стране журналистка, ее статьи охотно печатает респектабельный «Гео» и другие крупные журналы.

Недавно состоялся писательский дебют Габриэле Ридле, сразу замеченный литературными критиками. Книга «Река» (Aufbau-Verlag, 1998) написана ею в соавторстве с известным русским писателем Виктором Ерофеевым. Ведущие журналы страны сразу откликнулись на появление русско-немецкого романа.

Но читатель, купивший новый роман скандально известного писателя Виктора Ерофеева в шокирующей суперобложке, с философским названием «Пять рек жизни» и претенциозным подзаголовком «Заря нового откровения», будет разочарован, узнав, что автор «Русской красавицы» и других откровенных произведений выпустил книгу с купюрами. Впрочем, этот акт справедливее назвать ампутацией, поскольку в российском издании («Подкова», Москва, 2000) осталась примерно половина от романа, изданного в Берлине.

«МЫ СОБРАЛИ ВЕСЬ МУСОР МИРА»

Внешне композиция книги незатейлива. Эксцентричная парочка, путешествуя по пяти крупнейшим рекам мира – Волге, Рейну, Гангу, Миссисипи и Нигеру, – в два голоса, без всякой строгой очередности, рассказывает о своих впечатлениях и чувствах. Но внутренний мир книги необычен: он сентиментален и безжалостен, весел и грустен, поэтичен и груб. Он и Она, русский и немка, писатель и журналистка, Восток и Запад, мужчина и женщина – авторы и герои одновременно, их отношения между собой и остальным миром составляют главную интригу романа.

Свой выбор спутницы и, как оказалось, соавтора Виктор Ерофеев в романе мотивирует так:

«Кого взять с собой? Простор для материализации. Но страшно беден женский интернационал!

Итальянки восторженны и доброжелательны, однако, на русский прищур, уж слишком хрупки и законопослушны. Бывает, покажешь итальянке фальшивый доллар, и она тут же падает в обморок. Американки, напротив, не хрупкие, но они составлены из далеких понятий. Польки слишком брезгливы по отношению к России. Француженки – категоричны и неебливы. Голландки – мужеподобные муляжи. Шведки – малосольны. Финки, прости Господи, глупы. Датчанки – отличные воспитательницы детских садов. Швейцарки – безвкусная игра природы. Правда, я знал трех-четырех исландок, которые не пахли рыбьим жиром, но это было давно. Австрийки сюсюкают. Норвежки, венгерки, чешки – малозначительны. Даже странно, что им отпущено столько же мяса, костей и кожи, как и другим народам. Болгарки и гречанки старятся на глазах. Не успеешь отплыть от берега, как они уже матери-героини. Испанки – кошачий водевиль. А португалки – вообще непонятно кто.

Давно замыслил я взять с собой одну англичанку из Лондона, но она замужем и перестала звонить.

Конечно, можно поплыть и с русской дамой. (Держись, читатель! – Е.С.) Но зачем? Много курит, ленива, окружена пьяными хахалями, которых жалеет с оттопыренной губой, но после бесконечного выяснения отношений, уличенная в очередном обмане, она обязательно предложит родить от тебя ребенка.

Путешествие с русской дамой – путешествие в путешествии. Двойной круг забот. К тому же нечистоплотна. К ней липнут бациллы, тараканы, трихомонады. У нее всегда непорядок с месячными».

Так с кем же плыть по Волге? Дав краткие, но емкие характеристики женскому интернационалу, русский писатель выбрал немку, «берлинскую журналистку, ни хрена не смыслящую в России, но зато ироничную дочь андеграунда с дешевыми фенечками, голубыми, как русское небо, ногтями, рабыню фантазмов с экстремистским тату на бедре». Именно с немкой, «склонной к неврастении, к мучительной обязательности Германии», так упоительно идти против течения.

«Фройляйн Германию», «Гитлерюгенд», «фрау Абер» (фрау Но) или просто Габи интеллектуальный знаток женщин тоже не осыпает комплиментами. Во всяком случае, она не очень похожа на музу в привычном значении этого образа.

Познакомились они около пяти лет назад. Габриэле работала редактором в гамбургском еженедельнике «Die Woche», когда ей в руки случайно попал материал за подписью Виктора Ерофеева. Она позвонила автору, и между ними началось довольно милое и интенсивное телефонное общение.

– Я не знала, как он выглядит, но мне очень нравился его голос, а ему – мой, довольно низкий от природы, – смеется Габриэле, – поэтому воображению Виктора представлялась матерая редакторша, лет шестидесяти, толстая, курящая и пьющая. Потом я переехала в Берлин, и когда мне предложили написать статью о выставке сокровищ Приама, открывшейся в московском Музее изобразительных искусств имени Пушкина, долго не раздумывала. Я никогда не сталкивалась с Россией, эта страна казалась мне бесконечно далекой. Мне хотелось найти новый поворот в теме трофейного искусства. Все-таки это русско-немецкая проблема, поэтому я позвонила Виктору. Он сразу согласился встретиться, что ему совершенно несвойственно, так как обычно он отказывает журналистам, ссылаясь на занятость. Мы договорились, что он подъедет к моей гостинице на «вольво» голубого цвета, со своим шофером. «О, черт! Какой страшный! Как жаль!» – подумала я, увидев пассажира – неприглядного мужчину с золотыми зубами. Но это был водитель, а Виктор, как оказалось, сидел за рулем.

...Они гуляли по набережной, часами пили чай, много разговаривали, удивляясь мгновенно появившемуся взаимопониманию. На другой день вместе побывали на выставке трофейного искусства. И в самолете Берлин – Москва Габриэле сидела с заплаканными глазами, чувствуя, что безнадежно влюбилась с первого взгляда.

Тем же вечером он позвонил: «Может быть, хочешь со мной попутешествовать? Я пишу книгу «Энциклопедия русской души» и думаю съездить в деревню. Или тебе интереснее побывать на Волге?» «Посмотрим, – осторожно ответила она. Ей меньше всего хотелось быть его музой. – Может быть, напишем что-нибудь в соавторстве?» «Увидим», – сказал он.

В мае, во вторник, в берлинской квартире Ридле раздался телефонный звонок из Москвы. «Ты не можешь в четверг быть в Москве? – спросил Виктор. – Я был в Союзе журналистов и случайно узнал, что планируется круиз по Волге». Габриэле мгновенно загорелась этой авантюрной идеей, хотя у нее не было ничего: ни визы, ни билета, ни задания редакции. Все решила встреча с главным редактором журнала «Zeit», который поддался бешеному напору журналистки и согласился финансировать первый российско-германский писательский проект.

Как бы то ни было, за двое суток она успела сделать невозможное и в четверг была в Москве, а вскоре теплоход, набитый журналистами, уже отплывал от пристани. Речной круиз длился десять дней, и, благим намерениям вопреки, Габриэле совершенно не хотелось работать. Может быть, любовь окрыляет, но делу она помеха. «Я безумно влюбилась в Виктора, начиналась рискованная игра под названием «русская рулетка», – признается Габриэле.

Они расстались, оговорив структуру будущего очерка. О книге в тот момент речь еще не шла. Габриэле писала свои строки в Берлине, Виктор – в Москве. Текст был напечатан в журнале «Zeit» и имел большой успех. Начало было положено, продолжение последовало. Волгу сменил Рейн, и в этом таился особый исторический смысл. Идея продолжить путешествия и написать книгу возникла случайно. Знакомый, которому Габриэле рассказала об опыте соавторства с русским писателем, воскликнул: «Класс!» – и взял на себя функции литературного агента в Германии. Необычным проектом сразу заинтересовалось крупное издательство. Был подписан договор. Поездки на Ганг и Нигер финансировала одна радиостанция, круиз по Миссисипи оплатил все тот же журнал «Zeit». Без личных связей Габриэле Ридле в средствах массовой информации российско-германский проект никогда бы не состоялся. Интеллектуально-любовная затея обошлась в кругленькую сумму порядка 70 тысяч марок.

– Виктор предупредил тебя о русском варианте книги?

– После того как рукопись была подготовлена к изданию в Германии и оставались только последние штрихи, Виктор сообщил мне, что книга выйдет в России, но без моего текста. Я до сих пор не понимаю, почему он так сделал.

– Какой была твоя реакция?

– Я испытала шок. Когда в поезде Берлин – Париж он между делом коснулся этой темы, мне захотелось его избить. – Габриэле показывает мне часы с треснувшим стеклом циферблата. – Я хотела выйти из поезда на первой же станции.

– То есть вы чисто теоретически никогда не обсуждали возможность публикации ваших авторских частей как самостоятельных романов?

– Мы никогда не говорили о том, что роман можно разорвать на две части. Чисто технически такое возможно, но с художественной точки зрения просто немыслимо. Соавторство – не математическое сложение, когда один плюс один дает в сумме два, а творческий акт. Больше всего меня злит, что сам Виктор на многочисленных чтениях романа в Германии с гордостью говорил о революционной новизне этого произведения двух авторов.

– В чем он видел революционность?

– А в том, что в этом романе мы наблюдаем «смерть автора». Я даже запомнила это выражение по-русски. Правда, книга подписана двумя именами, продолжал Виктор, но текст – это река. Общее произведение уже не имеет автора. Обычно писатель – это король, Бог, своего рода директор цирка, дрессировщик, который повелевает: сейчас из правой клетки выбежит лев, а из-за кулис появится принцесса, и в этой точке они обязательно встретятся. Так и автор может все, ведь в его руках «кнут». О нашей книге этого не скажешь, потому что нельзя сказать, что будет дальше. У соавтора нет власти. И каждый раз Виктор преподносил это как грандиозный революционный акт. И благодарная публика восхищенно стонала: «О! Смерть автора! Супер!» В России произошло совсем другое.

– Но как сам Виктор объяснял тебе свой поступок?

– По-разному. То он говорил, что у издательства нет денег на перевод, то уверял, что, поскольку меня в России все равно никто не знает, проект будет неприбыльным. Когда мы писали книгу, Виктор не считал, что я пишу ужасно. Да, ему, как и большинству мужчин на его месте, вероятно, не понравилась сцена в борделе, где он предстает в довольно жалком, ущемляющем его достоинство виде. Но наша игра заключалась в том, что позволено все.

– Сцена в дешевом борделе, где ты купила русскому писателю на день рождения трех тайских проституток, впустую растративших свой пыл стоимостью пятьдесят марок, придумана?

Габриэле Ридле

– Мы с Виктором знаем, где в романе реальность, а где литературная версия.

– Ты действительно заболела в Африке малярией и французский врач лечил тебя посредством эротики?

– История с малярией – правда. В Африке мы путешествовали по безлюдным местам, и мне повезло заболеть в городе, где мы были всего один день. Иначе «смерть автора» случилась бы на Черном континенте. Что касается доктора, то он француз, а все остальное – фантазии.

– А в чем тебе видятся причины безжалостной ампутации вашего романа?

– Может быть, это просто месть. Например, за то, что Виктору приходилось у меня самому мыть посуду. – На Габриэле нападает приступ смеха. – На самом деле не исключено, что это вопрос авторского и мужского тщеславия. Он увидел во мне конкурентку, к тому же женщину, которая пишет отнюдь не хуже и не менее мужественно, чем он, и испугался за свою писательскую репутацию. Кроме того, звезде лучше светить в одиночестве, тогда она ярче. Большинство поп-звезд и исторических личностей одиноки. Тот же Майкл Джексон женился, чтобы обзавестись потомством. Гитлер соединился с Евой Браун перед смертью.

– В романе очень много фантастического вымысла, причем порой он так искусно перемешан с реальными событиями, что отделить одно от другого почти невозможно. Многие пассажи Ерофеева в отношении тебя не комплиментарные. Не обидно было?

– Нет. Я не считаю, что, к примеру, Габи – это я. Меня так никто не называет. Я знаю, где фантазия, а где реальность. Многие истории в книге полностью выдуманы. Это литература, а не протокол. Речь не идет о конкретных людях. Но могу тебе сказать, что у меня нет на бедре экстремистского тату и топлес я танцевала не в ночных барах Западного Берлина, а на сцене театра имени Шиллера. В этой книге мы собрали весь мусор мира, клише и антиклише и устроили большую стирку.

– Как складывались твои отношения с известным писателем? Судя по произведениям Виктора Ерофеева, женщины для него – просто функции, а сам он – российский вариант мачо.

– Слабая по натуре женщина вряд ли выдержит общение с таким мужчиной, она обидится на него через три секунды, а ему через три секунды это надоест. Я тоже мачо, только в женском обличье. Мы были равноправны. Мне с другими мужчинами скучно, мне нужен больший калибр. Я такая же наглая, как Виктор. Не отличаюсь заниженной самооценкой. Пользуюсь успехом, хорошо пишу и не стесняюсь говорить об этом вслух. То, что я тебе об этом рассказываю, уже что-то значит, хотя и у меня есть масса проблем. Конечно, с Виктором было не очень просто. С ним никогда не знаешь, что будет через час. Он непредсказуем, на него нельзя положиться. Он способен предать тебя в любой момент. Если бы африканский король в обмен на тайны вуду возжелал его женщину, Виктор отдал бы не задумываясь. Ему нет равных в стратегии лавирования, он умеет уходить от ответа на четко поставленный вопрос. В то же время Виктор – один из интеллигентнейших людей нашего времени, человек европейского уровня, и я, воспитанная в другой культуре, ощущала с ним необыкновенную духовную близость.

– Виктор Ерофеев считает себя великим писателем?

– Величайшим. Но он не должен скромничать. Хотя мне его слава безразлична. Для меня важно другое – литературный талант. Три талантливые фразы в рукописи – уже повод влюбиться. Это никак не связано с положением в обществе. Мой бывший муж был адвокатом, но его квалификация меня не занимала. А писатель должен быть хорошим, я сама занимаюсь этим делом и знаю в нем толк.

– И все же русские мужчины отличаются от немцев?

– Они слишком сложные. Чего я не понимаю в русских мужчинах, так это их поразительной привязанности к родителям. Ваши мужчины до девяноста лет остаются маменькиными сыночками. Мы с Виктором вынуждены были на день раньше вернуться из Индии, поскольку Восьмое марта он непременно должен проводить со своей мамой. Я умирала со смеху. Может быть, это совсем неплохо, когда до старости сохраняется тесная связь с семьей. У нас это исключено, дети прощаются с родителями в семнадцать лет.

– В романе Виктор Ерофеев называет тебя дочерью слесаря. Разное социальное происхождение не создавало проблем?

– Мой отец не был слесарем, но не в этом дело. Мои родители были совершенно необразованными людьми. Моя мама умерла, а отец не разговаривает со мной уже несколько лет. Если бы он знал, какие книги я пишу, но он не заглядывает в книжные магазины. Мой отец был уверен, что в семнадцать лет я окажусь в борделе.

Виктор из семьи дипломата. Его отец одно время работал личным переводчиком Сталина, потом был послом в Париже и Вене. Виктор ел икру ложками, его баловала бабушка. Он приобщался к искусству, культуре. За ним всегда была его семья, он ощущал надежный тыл. А мне приходилось самой платить за уроки и учиться, как вести себя за столом. Виктор считает, что многие наши проблемы связаны с разным воспитанием.

– Ты, как сегодня говорят, сделала себя сама?

– Как сказал Виктор, я – та, про кого говорят self made. Но это приводит к конфликтам, поскольку, с одной стороны, ты очень сильный человек, а с другой – неуверенный, так как знаешь: может произойти что угодно, если однажды не хватит сил. В Германии есть такие женщины, как я, но их всего два процента. Я происхожу из мелкобуржуазной среды, из Штутгарта. Штутгарт хуже остальной Германии, это затхлый мещанский город, но именно в нем родились известнейшие террористки. Ульрике Майнхоф из этих мест, Гудрун Энслин вообще училась в моей гимназии.

– Твой отец участвовал в войне?

– Родись он на пять лет раньше, был бы нацистом. А так он успел только в гитлерюгенд. Он иногда вспоминал о прекрасных играх на свежем воздухе. Мой дед воевал в Сталинграде в войсках СС, потом охранял концлагерь. Больше ничего об этом не знаю, в семье эти темы были табу.

...Когда дедушка Ридле штурмовал Сталинград, бабушка Ерофеева голодала в осажденном Ленинграде. Их внуки встретились в России, и тема русско-немецкого прошлого не могла остаться в тени. Почти сразу русский сообщил немке, что его назвали Виктором в честь победы над Германией.

«Ее дедушка с моей бабушкой взирали на нас с небес. Дедушка, по-моему, недоволен и бормотал, что русским нельзя доверять, зато моя бабушка, как мне показалось, гордилась мной. Когда мы встали, отряхиваясь, немка призналась, что ее до сих пор ни разу не били во время любви». (Из главы «Исторический оргазм на Волге в Сталинграде».)

– На Волге мы часто говорили о войне, – рассказывает Габриэле. – О русских солдатах в Германии и о немецких – в России. Порой эти разговоры перерастали в жесточайшие дискуссии. Исторический конфликт между нашими странами до сих пор незримо присутствует в душах и ведет, в свою очередь, к разногласиям между близкими, даже любящими людьми. Вообще споры на политические темы были не редкостью в наших отношениях. Порой доходило до смешного. Виктор не хотел спать в моей постели, потому что над ней на стене висел портрет Ленина – подарок моего друга из ГДР, не коммуниста, кстати. Виктор говорил, что я «старая левая». Мы спорили о Пиночете, о чем угодно и могли по три дня не разговаривать друг с другом.

– В интервью журналу «Штерн» ты сказала, что разделась в этой книге. Имелось в виду обнажение души, но, как оказалось, не только. То же интервью иллюстрирует очень стильная фотография: двое на фоне реки. Он – застегнутый на все пуговицы, руки в карманах, она – голая, в длинном пальто нараспашку. В русском издании этот портрет на обложке. Преступник и жертва? Охотник и трофей? Писатель и муза? Виктор Ерофеев и Габриэле Ридле. Как ты решилась на этот смелый поступок?

– Я довольно известная журналистка в Германии. Еще до публикации фотографии в «Штерне» мои друзья предупреждали: «Боже мой! Ты сошла с ума! Это опасно! Твоя репутация серьезной журналистки поставлена на карту!» Когда номер журнала вышел, разразился скандал. «Это ужасно! Зачем она это сделала?» – поражались коллеги, но потом сходились в одном: все-таки Ридле хорошо пишет. Но у фотографии есть предыстория. Двадцать лет назад двадцатилетней девушкой я танцевала топлес на сцене театра имени Шиллера. В «Штерне» появилась рецензия на постановку, а поскольку я была единственная обнаженная во всем спектакле, взгляд фотографа не мог скользнуть мимо. И когда мы с корреспондентами журнала сидели в Дрездене и обсуждали публикацию всей этой истории с Виктором Ерофеевым, я вспомнила о моем прошлом опыте и подумала, почему бы мне каждые двадцать лет не появляться голой в этом журнале? Шучу, конечно. Чем дольше мы говорили, тем больше я убеждалась в том, что это правильное решение. Потому что это продолжение игры.

– Игры в мистификацию?

– Не только. Я должна была идти в этом романе до конца, отдать все, чтобы иметь право сказать: «Да, это я была в борделе, я делала то-то, и не только». Я была субъект, а не объект.

– На этой фотографии у тебя такое серьезное, даже трагичное лицо.

– Да, я хотела быть серьезной. Это была опасная история: я – голая, он – одетый. В такой ситуации веселой и смеющейся могла быть только муза. А серьезное лицо, в котором можно увидеть даже внутреннюю боль, означает, что я сама себе госпожа. Автор, а не муза. Это тоже продолжение игры. Недавно я работала над статьей для австрийского журнала «Du», где речь шла о писательнице Эльфриде Елинек и фотохудожнике Синди Шермен, которая, переодеваясь в немыслимые наряды, делает свои автопортреты. И та и другая играют с собственной идентичностью.

– Признайся, Габриэле, тебе не мешала писательская известность Виктора? Его роман «Русская красавица» переведен на двадцать семь языков мира, а ты была дебютанткой?

Виктор Ерофеев

– Почему мне должно было это мешать? Мы были на равных. Более того, я познакомилась с Виктором как с любовником, а не как с известным писателем. Не знаю, как относятся к нему в России. В Германии девушки без ума от Гюнтера Грасса. Я понимала только, что должна написать стоящую книгу, сделать максимум из того, на что способна.

...Способна она на многое. Главы книги, написанные ее рукой, безусловно, талантливы. И, что бы ни говорила Габриэле о своей силе и наглости, ей, конечно, пришлось нелегко рядом с автором бестселлеров Ерофеевым. Ей не раз и не два пришлось преодолевать себя и переходить границы – литературные, географические, человеческие. А что касается пресловутой «смерти автора», то этот прискорбный факт все-таки свершился. Но не в Германии, а в России.

«МНЕ ВЛИЛИ ЧУЖУЮ КРОВЬ»

– Скажите, Виктор Владимирович, с каким чувством вы слышите имя Габриэле Ридле?

– Она чудесный и милый человек. Мы до сих пор друзья. Мне единственному, кроме ее семьи, разрешено называть ее Габи. Правда, в моем произношении слышатся два «б» – Габби. Мы с ней пережили такое, что большинство людей не успевают за всю жизнь. Объехали пять крупнейших рек мира, а еще побывали в Южной Африке. Если бы у нас были плохие отношения, этого бы не произошло. На днях выходит журнал «Гео» с ее статьей и моим предисловием.

Вообще это было уникальное явление: взять с собой совершенно незнакомого человека... Мы попадали в опасные ситуации в Индии. В Африке Габи чуть не умерла от малярии. На Миссисипи мы были как брат и сестра, потому что для американцев что Россия, что Германия – все равно образ врага. На Ганге мы стояли на разных позициях, потому что Габи поначалу на индусов вообще покрикивала и вела себя малоприятным образом, а я встал на защиту восточных народов. На Рейне, которого я категорически не принял, она вообще половину пути проплакала из-за несчастной любви, а другую половину мы ругались: начиналась ломка ее философии. У Габи чисто дружеские отношения наложились на чувство сильной привязанности ко мне, что, кстати говоря, способствовало тому, что она за это время кардинальным образом изменилась. В чем-то изменился и я.

– Какие перемены произошли с Габриэле?

– Если бы вы видели ее пять лет назад! Это была западноберлинская журналистка с очень устоявшимися идеями, с полным каталогом современной французской философии. Все у нее было от Фуко, как носят вещи от Босса или Армани. Неглупая, жестко продвинутая в феминизме, с установкой на лесбийские дела. Друзья у нее были из секс-меньшинств. Когда ее друг, гомосексуалист, умер от СПИДа, она впервые рыдала на моем плече. А недавно она прислала мне письмо по электронной почте о своей командировке в Бутан – маленькое государство возле Индии и Непала, и строки были проникнуты сочувствием к людям. По-моему, это просто историческое перерождение человека. И, мне думается, с одной стороны, Габи очень повезло, а с другой – она пережила личную драму. Но здесь можно только руками развести...

Когда мы ездили с ней представлять эту книжку в Германии, то я увидел, что там Габи смотрится белой вороной среди журналистов. У нее гораздо более открытое мировоззрение, чем у ее коллег, хороших профессионалов, но словно сошедших с одного конвейера. Ее явно распирало от пережитого опыта, от каких-то внутренних страданий. Она много передумала. Другая бы сломалась на ее месте. Габи действительно хотелось женской любви. Она открыто заявила об этом на всю Германию. Она очень интересно переосмыслила идею любви. Ее чувство – не западный вариант «дашь на дашь» или «баш на баш». Я вообще предполагаю, что благодаря пережитому опыту она может стать неплохой писательницей.

– Это была ее первая книга. Как вы оцениваете ее писательский уровень?

– Мне трудно оценить ее как писателя, потому что я не читал ее по-настоящему. Мне переводили спонтанно, с листа. Есть очень сильные куски в главах о Рейне и Индии. Она хороший журналист, и в «Гео» – номер один, а это немало значит. Сейчас Габи пишет книжку, и некоторые идеи мы разрабатывали вместе. Я искренне хочу, чтобы все у нее получилось.

– Но не с вами?

– Я открыт всему, но она хочет другого. Она человек со страстями, с норовом. В книге это отразилось. Ведь что-то основывалось на реальных событиях. Вообще книгу надо воспринимать как роман, из нее нельзя вычитывать историю наших с Габи неудавшихся взаимоотношений. Конечно, Габи попала в болезненную и жесткую ситуацию, которой не позавидуешь. Никаких шансов на глобализацию не было, а были шансы иметь самые лучшие отношения. Поездки всегда сближают. Костры, шалаши, палатки, общая еда – это известно. Я думаю, пройдет время, и выяснится уникальность этого русско-немецкого проекта. Мы никак не можем расстаться на уровне эмоций.

– Между вами происходили ожесточенные политические дискуссии. Вас смущал даже портрет Ленина над ее кроватью.

– Он висел не над кроватью, и рядом была Дева Мария. Но это проблемы Габи. Особо болезненных дискуссий о политике у нас не было. Один раз мы с ней подрались, но все-таки не побили друг друга. Эта история описана в книге.

– Российский читатель познакомился с книгой, в которую не вошли главы, написанные Ридле. Почему так произошло?

– В этом нет никакого секрета. Книга не писалась вдвоем. Я написал всю книгу сам, от начала до конца. «Волга» – особый случай, все остальное Габи получала от меня по главам. У нас с ней был договор: она может отражать мой текст, препарировать его. Тем более что написан он был так, что в литературном смысле провоцировал Габи на ответ. Но ее кусков я не видел, чтобы не вовлекаться в бесконечную полемику. Интерактивность шла только в одну сторону. Габи имела текст и нанесла по мне несколько бомбовых ударов.

Когда я прочитал окончательный вариант, мне понравилось, хотя пишет она пока неровно. Я и сам понимал, что ее текст, яркий и прозрачный в Германии, здесь будет не очень понятен. Другое дело, если бы она ограничилась комментариями к моим главам. В России Габи человек неизвестный. Поэтому я напоролся на непонимание издателя. Мне сказали, что получится «левая» книга, так как сразу возникает вопрос: зачем Ерофееву кого-то брать в соавторы, если он и сам может написать? Книжный рынок очень жесткий, так что качество текстов Габи даже не обсуждалось. В лучшем случае удалось бы распродать ровно половину тиража, а так книга расходится хорошо. Конечно, моральный вопрос как бы встал, но с юридической стороны претензий быть не может. Контракт у нас был только по Германии. Габи очень обиделась. И немцы тоже за нее обиделись, показав себя малой нацией. Приезжали и говорили: «Как же так? Нашего не включили». Помню, был ужин у немецкого посла, он – мой друг и в обиде не участвовал, но немцы из культурных объединений возмущались: «Почему в Германии две фамилии, а здесь только одна?» В этой истории нет ничего секретного, кроме законов рынка. У меня нет ощущения, что что-то было сделано неправильно.

– Реакция вашего соавтора была очень эмоциональной.

– Когда мы ехали в Париж, она разбила о мою морду свои часы. Речь зашла об обложке. Я сказал: «Эта прекрасная фотография не говорит ничего плохого ни о тебе, ни обо мне, ни о книге. Это символ двух сильных позиций». Позже Габи хотела подавать в суд, но наш литературный агент в Германии сказал, что не стоит связываться с русскими, это бесполезно. По-моему, в тот момент Габи обиделась не на то, что на фотографии она в пальто и ничего под пальто, а опять-таки что ее «не пригласили». Вообще это была очень смешная история. Мы сели в ночной поезд, затолкали в какое-то купе свои вещи и пошли ужинать в вагон-ресторан. Свободных столиков не было, мы подсели к двум немцам. Один пил пиво, другой читал газету. Мы с Габи хорошо разговаривали, пока не затронули больную тему. Габи вскочила, съездила мне по морде и ушла. Немцы так и не перестали пить пиво и читать газету. Как будто ничего не произошло. Что-то взорвалось, и никто не обратил внимания. Очень европейская сцена. Чистое кино. Я сидел с красной щекой. Принесли еду, и тут я понял, что попался. Кредитные карточки в поезде не принимают, наличные деньги я не успел получить. Потом я подумал, что не запомнил ни купе, ни вагона, где остался мой чемодан. Что делать? Не могу сказать, что я особенно волновался, но все же было не по себе. Но тут появилась Габи. Она неврастенична, как вся Германия. Она вернулась, как будто ничего не произошло: «О, я забыла заплатить за свой ужин».

– Если представить себе на минуточку обратную ситуацию: Ридле – известный в Германии писатель, вы – российский журналист...

– Меня бы, конечно, тоже отсекли. Может быть, даже сейчас, когда мои книги печатают в разных странах, где-то могла приключиться похожая история. Все-таки Габи была неопытным писателем. Она так трогательно хотела, чтобы эта книга появилась в Америке. Я говорил ей: «Габи, это мечты. Американский рынок совсем другой». Я совершенно не исключаю, что, может быть, когда-нибудь наша книга будет напечатана в России. Планируется издание моего пятитомника, возможно, она войдет туда.

– Габриэле, по ее словам, не мешала ваша писательская известность. Она не знала вас в России и вообще познакомилась с Виктором Ерофеевым как с любовником, а не как с писателем.

– Это не так. Она была моим редактором, мы общались по телефону, мне нравился ее грубый, мужской, прокуренный голос. Я ее сразу узнавал. Потом мы полтора дня общались в Москве и прекрасно понимали друг друга. И то, что я выбрал ее в качестве спутницы, было просто русской рулеткой.

Когда на Волге люди меня узнавали, это было для Габи как пощечина. Как же? Она в Германии идет по улице, и ее никто не узнает. В Саратове, например, меня тормозили люди: «Здравствуйте, дайте автограф, пожалуйста!» И я видел, что Габи это не радует. Ее напрягало, что мы находимся в разной весовой категории. Она все как раз воспринимала, но гасила это в себе. Это было одно из табу, которое она до конца не позволила себе переступить. Правда, на Миссисипи и на Ганге меня тоже никто не знал, и в этом плане мы там сравнялись.

– Признайтесь, Виктор Владимирович, вы бы еще раз отважились на соавторство с Габриэле Ридле?

– Еще раз пять рек! Нет, это закрытая тема. Когда мы закончили книгу, я сказал Габи, что больше мы ничего не будем делать вместе. Это был авангардизм. Или кубизм начала века, когда поверх письма наклеивались газеты и проступали чужие буквы. Для писателя серьезное испытание, когда в его кровь вводят чужую, ему совершенно неизвестную. Это жестокое убийство. Ведь не знаешь, чем ты разбавлен. Я не редактировал ничего. Я был заранее готов на все. Габи, например, потребовала, чтобы я изменил начало главы об Индии. Был дикий скандал. «Если это останется, я уйду из книги», – предупредила она.

– Так что, «отсечение» соавтора продиктовано не вашим «мужским и авторским» тщеславием?

– О каком тщеславии можно говорить? Это было скорее антитщеславие, желание провести невыносимый по шоку эксперимент. Как говорил французский философ Маритен по поводу Сартра, если вы даже не верите в Бога, то к тексту надо относиться как к Евангелию. В текст надо верить. Я всегда эти слова держал в голове, а здесь пошел на безумие. Я не знаю писателя, который бы на такое решился. Габи – не писатель, а журналист. У меня не было по отношению к ней безумного чувства, которое бы позволило принять правила игры. Даже если бы было... Это сознательное убийство автора, такой ход конца XX века, если хотите, инсталляция в моем тексте. Там все что угодно могло завестись: и ангелы, и черви. Мне было даже жалко, что это уходило в русском издании, но для отечественного читателя это было почти непонятно.

Габи много передумала в плане творчества. Она считала, что писатель пишет с себя, выражает свои позиции, взгляды. Я ей говорил: «Дура! Совершенно не так пишутся книги! Ты должна поставить себя в состояние антенны, принимающего устройства, через тебя должны идти эти волны». Обычное состояние писателя – отчаяние. Ты сидишь с этой антенной и прислушиваешься. Книга уже где-то там, на небесах, написана. Тебе ее надо «скачать», как информацию из Интернета. И все огромное напряжение состоит в том, как это сделать.


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку