НОВОСТИ
Бывшего схиигумена Сергия посадили в колонию на три с половиной года
sovsekretnoru

Сухой закон

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.09.2006

 
Владимир РУГА
Андрей КОКОРЕВ

Прекрасных слов напрасна трата,
Я на людей смотрю, дрожа:
Всесильна власть денатурата, –
Увы, еще сильней «ханжа».
Из газет 1915 г.

Новое, непривычное для москвичей состояние – эпоха всеобщей трезвости – началось с обязательного постановления, подписанного 16 июля 1914 г. Свиты Его Величества генерал-майором Адриановым. В распоряжении главноначальствующего г. Москвы, расклеенном по всему городу – на афишных тумбах, стенах домов, заборах, – говорилось:

«Воспрещается, на время с первого дня мобилизации впредь до особого объявления:

1. Продажа или отпуск, под каким бы то ни было видом, спиртных напитков лицами, не получившими в установленном порядке разрешения на производство торговли питиями.

2. Продажа или отпуск спиртных напитков, как распивочно, так и на вынос, в частных местах продажа питей всех категорий и наименований, пивных лавках и буфетах, на станциях железных дорог и при театрах и прочих увеселительных местах, за исключением ресторанов 1 разряда, клубов и общественных собраний, причем, однако, из сих последних мест продажа на вынос не допускается...

…Лица, кои окажутся виновными в неисполнении, или нарушении сего обязательного постановления, подвергаются в административном порядке заключению в тюрьме или крепости на три месяца, или аресту на тот же срок, или денежному штрафу до 3.000 рублей.

Настоящее постановление распространяет свое действие на территории города Москвы и тех пригородных участков, которые в полицейском отношении подчинены московскому градоначальнику».

Особенность нового постановления состояла не только в немыслимо огромном размере штрафа. Главное заключалось в том, что наказание за тайную торговлю спиртным, или, как говорили в то время, за «шинкарство», назначала не судебная, а административная власть. Без всяких проволочек на основании лишь полицейских рапортов главноначальствующий карал нарушителей.

Казалось, такие драконовские меры должны были напрочь искоренить шинкарство. Но нет – стремление к наживе оказалось сильнее. Первым это доказал владелец ренскового погреба (винного магазина) купец Е. И. Курников. Следом за ним в приказах генерала Адрианова о наложении штрафов и арестах замелькали лица самых разных профессий: содержатели трактиров, чайных, ренсковых погребов, гастрономических магазинов, ночлежных квартир, буфетчики, дворники, просто обыватели. Среди москвичей, попавшихся на продаже водки, оказались даже владелец лавки, торговавшей железом, и содержатель катка.

Среди блюстителей порядка тоже отмечались случаи непротивления алкогольному злу. Некоторые из них увековечены в приказах по московской городской полиции. Так, за «непрекращение пьяного разгула» в ресторане «Малоярославец» угодили на гауптвахту пристав Пресненской части Карпов и околоточный надзиратель Скавронский. Другой околоточный, Алексей Новиков, вообще был уволен со службы. Он почему-то не придал значения заявлению о торговле запретной водкой в подведомственной ему пивной лавке. А в одном из участков Рогожской части за тайное покровительство шинкарям выгнали из полиции всех околоточных.

17 августа последовало новое распоряжение. Теперь под запрет попали продажа «спиртных напитков, рома, коньяка, ликеров, наливок и тому подобное» и «отпуск водочных изделий с водочных заводов и водочных складов». Кроме того, предписывалось в местах торговли водку и перечисленные виды спиртных напитков перенести в отдельные помещения, запереть их, а участковые приставы должны были такие кладовые опечатать. Попутно запрещена была продажа денатурированного спирта в частных торговых заведениях и аптеках.

В обороте спиртного было оставлено только виноградное вино. При этом оговаривалось: владельцам ресторанов и трактиров, где его подавали, запрещалось пропускать в заведения явно нетрезвых людей, «а равно допускать посетителей допиваться до состояния видимого опьянения».

Чистые и нечистые

Сразу вслед за этим начальник полиции подстегнул подчиненных очередным приказом:

«Предлагаю чинам полиции принять самые энергичные меры к искоренению тайной продажи спиртных напитков, как отдельными лицами, так и в трактирах, пивных лавках, ренсковых погребах, чайных, кофейных, квасных и других заведениях

О случаях тайной продажи спиртных напитков и нарушения обязательного постановления от 17 сего августа немедленно составлять протоколы и представлять мне. На виновных мною будут налагаться административные взыскания в высшем размере, а заведения их будут закрываться в порядке положения о чрезвычайной охране. Проявленная же энергия чинами как наружной, так и сыскной полиции и их серьезное и добросовестное отношение к делу борьбы с тайной продажей спиртных напитков не останется без должного поощрения».

…Запрет на продажу спиртного, введенный в период мобилизации, привел к неожиданному результату. В русском обществе заговорили о возможности всеобщего отрезвления страны.

Газеты, ссылаясь на мнение владельцев фабрик и заводов, сообщали о настоящем перевороте в поведении рабочих. Оказалось, что у лишенных водки пролетариев заметно поднялась производительность труда, уменьшилось количество брака, почти прекратились прогулы. Выросла заработная плата на вспомогательных работах. Пока была водка, окрестные крестьяне нанимались, потому что заработок все равно пропивали. Теперь они предпочитали сидеть дома, чем работать за гроши.

Все больше рабочих стало участвовать в больничных кассах. Раньше по причине массового пьянства первый день болезни считали «загульным» или «похмельным» и его не оплачивали.

«Радость по поводу отрезвления и желание продлить его, – писала газета «Утро России», – охватило даже такие элементы, среди которых горькое пьянство было особенно развито, как, например, ломовые извозчики. Они счастливы, что теперь могут значительную часть своего заработка отправлять семьям, в деревню. Вот что пишет правление московского общества взаимопомощи «Грузовоз» в своем заявлении на имя и. о. городского головы:

«Результат временной меры – запрещения торговли крепкими напитками и пивом в г. Москве во время мобилизации – ярко сказался на нашей отрасли труда – ломовом извозопромысле. Ломовой извозчик, типичный представитель всего грубого, даже дикого, в дни запрета преобразился. Привычная грубость смягчилась, появилось заботливое отношение и своей семье, и к хозяйскому имуществу, работа пошла скорей, сознательнее. Нет и тех штрафов за нарушение правил езды и благопристойности. Заработок получается целиком и почти сполна идет на помощь в деревню. Словом, громадная перемена к лучшему. Немудрено, стали от них же самих поступать просьбы о возбуждении ходатайства продлить эти счастливые дни, хотя бы до окончания войны. Правление московского общества «Грузовоз», подкрепленное этими общениями, почтительнейше просит ваше превосходительство возбудить ходатайство о воспрещении торговли в г. Москве крепкими напитками, не исключая и пива, во все время военных действий».

…Редкий случай» – так назвал фельетонист «Утра России» описанную им уличную сценку времен всеобщего отрезвления:

«На улице – происшествие. Толпа, охваченная любопытством.

Новые зрители торопятся с разных сторон. Лезут ребятишки, раскрывая рты, словно голодные галчата.

Возбуждение чрезвычайное; картина совершенно исключительная:

– Пьяного ведут!

А сначала можно было подумать, что здесь только что разорвалась немецкая граната, брошенная сверху.

Пьяный – это такая редкость по нынешним временам. В сущности говоря, это даже не пьяный, а умирающий. Он отравился каким-то суррогатом. От глаз видны лишь белки, вывороченные наружу, застывшие в бессмысленном смертельном ужасе.

На бороденке – рыжеватой и ощипанной – пена, смешанная с кровью.

Публика строит предположение с видом знатоков:

– Денатурированного хватил?

– Нешто от него такое будет? Столярный лак, не иначе.

Пьяного не ведут, а тащат. Туловище его осело, и ноги согнулись. Волочатся коленами по мостовой.

…Извозчики разлетаются врассыпную перед этим шествием. Кому же весело сажать дарового седока?

С большим трудом городовой ловит одного из них, и сторожа водружают на него свою ношу. Голос хладнокровного наблюдателя:

– До вечера не дотянет...»

Небольшое пояснение: в 1912 г. московские власти установили новые правила доставки бесчувственно пьяных в полицейские участки. Для этих целей городовые могли привлекать извозчиков, которым за каждую перевозку выплачивалось 25 коп. из городской казны. Из-за инфляции военного времени это вознаграждение настолько обесценилось, что пьяные фактически превратились в «даровых» седоков.

До этого нововведения «сорокомучеников», допившихся до беспамятства и подобранных на улице, в полицию доставляли по эстафете. Сторожа тащили «тело» до границы своего поста, где передавали его коллегам. Переходя таким образом из рук в руки, пьяница попадал в камеру полицейского участка. Кстати, в обязательную подготовку городовых входило умение в одиночку поднять пьяного с мостовой и перенести его на руках

Вдохновленная благостной картиной отрезвления Москвы, городская дума решила обратиться к верховной власти с предложением полностью запретить в Москве продажу всех видов спиртного.

Пока это постановление ходило по инстанциям, жители Москвы продолжали оставаться разделенными на две неравные части. Одни вполне спокойно могли пить водку, коньяк или вина в стенах перворазрядных ресторанов или клубов. Другие должны были искать обходные пути.

По этому поводу один из газетных фельетонистов утверждал, что возле заведений, где продавалось спиртное, появился новый вид промысла. Выпивохи, не имевшие приличного облачения для посещения ресторана первого разряда, могли получить во временное пользование накрахмаленную манишку. Некий благодетель за небольшую мзду снабжал страждущих деталью одежды, позволявшей спокойно миновать швейцара. С помощью манишки посетитель самого «товарищеского» вида сразу же превращался в «барина», перед которым уже нельзя было захлопнуть двери ресторана.

Разрешая торговлю горячительными напитками в перворазрядных ресторанах и клубах, власти основывались на простом утверждении: народ пьет без меры, в пьяном виде дебоширит или валяется на улицах. Следовательно, его надо лишить источника соблазна. А вот благородная публика, даже выпив, ведет себя культурно, поэтому ей можно оставить доступ в «оазисы».

При этом как-то упустили из вида, что сами же провозгласили лозунг единения общества для отражения натиска опасного врага. Получилось явное противоречие: с одной стороны, власти призывали народ сплотиться, а с другой – разделили на «чистых» и «нечистых». Но «голь» по старой русской традиции снова оказалась хитра на выдумки…

Жертвы трезвости

В обиходе военного времени прочно обосновалось слово «ханжа» – обозначение смеси разведенного денатурата с различными добавками. Например, на Хитровке, где, по сообщению врачебного надзора, к концу 1914 г. число обитателей ночлежек заметно сократилось, но пьянство не уменьшилось, «ханжу» предпочитали готовить на клюквенном квасе.

Понятно, что употребление заменителей водки не могло обойтись без печальных последствий. В газете «Утро России» прочно обосновалась рубрика с довольно двусмысленным названием – «Жертвы трезвости». В ней в двух-трех строках сообщалось о случаях смерти от алкогольных суррогатов. Текст заметок не отличался разнообразием: такой-то или такая-то, выпив денатурата (древесного спирта), расстались с жизнью. Или: «выпил вместо водки большое количество одеколона и вскоре умер».

С другой стороны, о парфюмерии военного времени сохранились и положительные отзывы. В «Записках солдата» Д. П. Оськин отметил «Одеколон № 3», выпущенный в продажу аптекарской фирмой «Феррейн» после запрета водки. По сути, это был разведенный примерно до 50° спирт, сдобренный лимонной эссенцией. По свидетельству мемуариста, «номер третий» на вкус напоминал водку, настоянную на лимонных корках. Торговали этим одеколоном в аптеках в расфасовке по 200 и 400 граммов, по полтора рубля за маленький флакон.

Во второй части мемуаров, в «Записках прапорщика», Д. П. Оськин упоминал, что на фронте среди офицеров в отсутствие коньяка или вина в ход прекрасно шел одеколон.

В тылу, впрочем, тоже не зевали. Вот одно из свидетельств: фрагмент фельетона В. Федоровича «Отечественная «промышленность», опубликованный в «Голосе Москвы»:

– Ба-а-тюшки! Инда свалился! А я-то, сирота, думаю – с чего он два стула две недели политурит, да по дюжине огурцов в мастерскую носит!

«Приехали мы в грязный закоулок Сокольников.

Автомобиль остановился у покривившихся ворот с большой вывеской: «Парфюмерная фабрика И. С.Прыща».

– Вы – парфюмер! – удивился я.

– А вы только узнали?.. Батенька мой, со времени войны я уже купил два дома в Москве, вот – автомобиль, бриллианты жене...

В грязном дворе стояла длинная очередь.

– А это кто?

– Клиенты.

– Ночью?..

– «Ночью и днем только о нем...» – весело прогудел Прыщ.

Вошли в помещение.

У прилавка стояли ряды покупателей и вели с продавцами довольно странные диалоги:

– На полтинник.

– Какого запаха?

– Все равно – только покрепче.

– Имеется флёр д’оранж, ситрон-де-Ямайка...

– Сколько градусов в ситроне?

– Семьдесят.

– Можно пополам?

– Можно.

– Валяйте ситрон.

Мелькали быстрые руки, звенели деньги, хлопали двери

Прыщ предложил нам «понюхать» его одеколон.

Мы «вынюхали» по полстакана ситрона и почувствовали, как по телу побежали приятно-колющие искры.

Прыщ был в восторге творца, или, по меньшей мере, маленького Колумба, открывшего неведомое доселе богатство:

– Божественно! Очаровательно! Нектар! И какой спрос!

Он вывел нас с «завода», посадил в автомобиль и повез к Покровской заставе.

Здесь также торжественно блистали на прикрывшихся воротах золотые буквы «Парфюмерная фабрика И. С. Прыща», также змеилась очередь, и пахло цветущими апельсинами.

И снова на ободранном закоулке «фабрики» мы «вынюхали» по нескольку стаканов разных запахов и закусывали ветчиной…»

Имеются и факты вполне официального характера. Например, в феврале 1915 г. на совещании в городской управе по борьбе с торговцами денатуратом демонстрировалась целая коллекция «питьевых» одеколонов: «бергамотный», «апельсиновый», «померанцевый», «лимонный», «вишневый» и прочие.

Тогда же было решено созвать «особое совещание» более высокого уровня: с участием главноначальствующего и городского головы. Причиной послужила статистика, представленная городской управой. С момента запрета продажи водки в московские больницы было доставлено около пятисот человек, отравившихся различными суррогатами водки; из них ослепло – 87, умерло – 82 (из них 10 от одеколона).

Телеграмма Николая II

Характерно, что в начальный период действия запрета на спиртное власти и общественность не придавали особого значения проблеме «суррогатного пьянства». На фоне всеобщего отрезвления считалось, что «ханжу» и прочую гадость пьют неизлечимые алкоголики, которых не так уж и много.

Сторонники всеобщей трезвости ликовали – Николай II одним росчерком пера ликвидировал винную монополию и разрешил местным властям вводить «сухой закон». Как это частенько бывало у российского самодержца, его благодеяние обрушилось на подданных совершенно неожиданно.

7 октября в газетах были напечатаны ответные слова императора на обращение Всероссийского трудового союза крестьян-трезвенников: «Я уже предрешил навсегда воспретить в России казенную продажу водки». А уже через день царь распорядился полностью запретить национальный напиток.

Даже сотрудники Министерства финансов, ведавшие винной монополией, оказались в растерянности. Один из ответственных руководителей отдела казенной продажи питий признался корреспонденту «Утра России», что телеграмма Николая II «застала нас положительно врасплох. О ней мы узнали точно также как и вы, только сегодня утром по прочтении газет». Правда, чиновник тут же оговорился, что «с точки зрения бюджетной, упразднение винной монополии не представляет ничего опасного. Ибо хотя она являлась удобным и легким средством получения доходов, но, во-первых, налоги, получаемые путем продажи водки, распределялись неравномерно между различными областями и народностями империи: в Польше, например, питейный налог на душу населения был вдвое меньше, чем в центральной России, мусульмане почти ничего не платили; а, во-вторых, нельзя не признаться, что трезвая Россия, особенно трезвая деревня… не в пример теперешней полупьяной… во много раз увеличит свою покупательную способность на другие полезные продукты, как, например, сахар, чай, спички и т. п., которые можно будет обложить увеличенным немного налогом…»

Поскольку внезапно оказалось невостребованным огромное количество спирта, в Министерстве финансов наметили пути его реализации. Во-первых, решили принять меры по облегчению вывоза ректификата за границу. Во-вторых, срочно приступили к подготовке конкурса изобретений, позволявших расширить области применения спирта в различных областях техники. В Минфине надеялись, что будет найден способ превращения спирта в продукты, ничего общего с алкоголем не имеющие: хлороформ, каучук и т. п., либо ему найдется новое применение «в области движения, отопления и освещения». Отдельная премия полагалась: «За превращение спирта в продукты с самым незначительным содержанием алкоголя, при условии, что отделение последнего от них невозможно или будет стоить очень дорого».

Исполняя распоряжение верховной власти, главноначальствующий дал наконец-то ход постановлению городской думы. Распоряжением генерала А. А. Адрианова полный запрет на продажу всех видов спиртного в Москве вступил в силу 1 ноября 1914 г.

Как отмечали московские газеты, накануне введения всеобщего отрезвления ренсковые погреба и магазины были переполнены покупателями. Москвичи толкались в длинных очередях, чтобы запастись вином к Рождеству и Новому году. В «Елисеевском» запасы спиртного были опустошены уже к 6 часам вечера. По замечанию «Утра России», среди владельцев ресторанов и винных складов царили растерянность и подавленность. Многие говорили о предстоящем разорении.

Сидельцы

Но, пожалуй, первыми, кому «сухой закон» сломал жизнь, были продавцы, или, как их тогда называли, «сидельцы», продававшие водку в казенных лавках («монопольках»). Побывав в акцизном управлении, московский журналист поделился с читателями впечатлениями от знакомства с этой категорией «жертв трезвости»:

«Судьба монополии решена бесповоротно. Какая участь грозит вдовам мелких чиновников, старым инвалидам – всей этой армии «сидельцев» из винных лавок?

Работы у них теперь нет, и они осаждают акцизный округ, стараясь узнать свое будущее. Чистенькие люди; неразрывными нитями они были связаны с водкой.

Под желто-зеленой вывеской они нашли верный, обеспеченный и, казалось, ненарушимый приют для своей старости.

Старики застыли вдоль стен, как нищие на паперти.

– У вас же были вычеты на пенсионный капитал? – спрашивает надзиратель у древней старушки, похожей на начальницу института, – будете получать пенсию.

– Ну, какая же пенсия... Гроши... А самое главное, у меня была квартирка при лавке, казенная. Я так сжилась с ней. Каково это старому человеку покидать насиженное место…»

Вслед за «сидельцами» под массовое сокращение попали служащие ресторанов и трактиров. Но, как ни странно, ропота в их среде не было. На общегородских собраниях своих профессиональных союзов повара и официанты приняли одинаковые резолюции, в которых они заявили, что не будут протестовать против постановления городской думы. Единственное, о чем просили: обратить внимание на их тяжелое положение, вызванное усиливающейся безработицей.

Безоговорочно приветствовали «сухой закон» профсоюзы металлистов, пекарей, архитектурных и строительных рабочих, обработчиков дерева, фельдшеров, фельдшериц и акушерок, вегетарианское общество и многие другие.

Полемизируя с «трезвенниками», Биржевой комитет пищевых и винных продуктов отрицал утверждение, что разрешение торговли вином вызовет массовую фальсификацию благородного напитка. Аргументами служили ссылки на закон, запрещавший производство фальсификатов, и обязательное постановление от 19 сентября 1914 г., подписанное главноначальствующим. Последним документом устанавливалась система продажи вина в Москве: его разрешалось отпускать только в бутылках, снабженных этикеткой, на которой было указано название оптовой фирмы-поставщика. Перечень таких фирм, зарегистрированных «Московской пищевых продуктов и винной биржей», был определен тем же постановлением.

Конечно, торговцы вином с безупречной репутацией, вроде Леве или Депре, могли гарантировать качество. Только вот непонятно, как тогда относиться к утверждению одного из представителей удельного ведомства о том, что годового объема продукции крымских и донских виноделов Москве хватило бы всего на два месяца. В таком случае какими напитками будут торговать в остальное время?

Сомнения в возможности обуздать фальсификацию, прозвучавшие в конце ноября 1914 г. на специальном «винном» совещании в городской думе, не позволили противникам «сухого закона» добиться реабилитации вина. Окончательное решение было отложено на неопределенный срок.

Пока рестораторы и виноторговцы боролись с думой, обыватели из числа тех, у кого не исчезло желание выпить, искали пути утоления жажды.

«Spirtum vini»

Среди мест, где они пытались добыть спиртное, на первом месте стояла аптека. В обязательном постановлении от 1 ноября говорилось: «Продажа и отпуск (…) спиртных напитков для лечебных целей разрешается отдельным лицам по рецептам врачей…» Обзаведясь различными, порой сомнительного качества, медицинскими предписаниями, москвичи ринулись в аптеки.

Обыкновенно это просто записки, написанные до невозможного безграмотной медицинской латынью, то «Spirtum vini», то «Spirtum atropini(!)», то просто «Spirtum», можно было прочитать в газетах того времени. Подписаны записочки, конечно, или весьма неразборчиво, или такой общеупотребительной фамилией, как Иванов, Петров и т.п. Отчетливо и резко стоят в них только первые буквы «D-r».

Довольно часто записочки эти бывают снабжены штемпелями врачей, что, однако, нисколько не меняет вопроса об их действительности. Раз можно подписаться за врача, можно и украсть его бланк...

Фармацевты жалуются. От наплыва жаждущих «Spirtum» нет спасения. Хорошо еще, если это мужчины – с ними разговор короткий. Бросят им назад их «рецептик», они быстро ретируются, не оглядываясь... Дамы затевают скандалы, слышатся нередко трагические крики:

– Вы меня оскорбляете!

Помимо поддельных рецептов, аптеки имеют дело и с настоящими, и – тоже не в малом числе. С ними много возни – звонки по телефону к прописавшим спирт врачам, справки во врачебном управлении и т.д

Но и в этих случаях, по крайней мере в их большинстве, не остается сомнений, что спирт, по каким бы рецептам ни отпускался, предназначен для той же цели, что и «Spirtum vini», и «Spirtum atropini»…

В декабре 1914 г. газеты писали, что мошеннические проделки с рецептами приобрели в Москве характер вакханалии. Аптеки наводнили искусные подделки рецептов, выполненные типографским способом. Единственное, что отличало эти бланки от настоящих, – отсутствовал номер телефона врача. Выявляя фальшивки, аптекари взяли за правило звонить докторам с просьбой подтвердить подлинность рецептов.

Конечно, не все врачи и аптекари были «жестокосердны». Как раз в то время в Москве много говорили об именинах некой Екатерины. Ее гостей ждал роскошно сервированный стол, на котором возвышались целые батареи бутылок с коньяком и вином. А показателем качества предложенных напитков служили прикрепленные к горлышкам аптечные сигнатурки.

В последний день 1915 г. корреспондент «Утра России» отметил: «…вчера в винных магазинах и аптеках наблюдалось необычайное скопление публики с «рецептами».

Не хотят москвичи мириться с трезвой встречей Нового года и будут «лечиться» в семейном кругу».

Со временем в продаже появились вполне легальные «питьевые» одеколоны.

Осенью 1916 г. уже упоминавшийся Д. П. Оськин наблюдал работавшую без сбоев систему потребления аптечной продукции:

«Недалеко от Ляпинки (общежитие на Б. Серпуховской улице, где во время войны размещалась команда выздоравливающих солдат. – Ред.) помещается чайная «Петроград». Эта чайная служит излюбленным местом пребывания низшей администрации и зажиточных солдат нашей команды. Заходил в нее несколько раз и я, и никогда не встречал ни одного трезвого человека, хотя водки там конечно не подавали.

Секрет раскрывался очень просто: рядом с чайной помещался аптекарский магазин, в котором постоянно можно было видеть чуть ли не очередь покупателей одеколона № 3. […]

Солдаты, мастеровые, приказчики, служащие запасаются этим одеколоном, приходят в чайную, требуют для видимости бутылку ситро, наливают немного ситро в стакан и добавляют затем до краев одеколоном. …Я, грешный человек, в день получки жалованья, когда мне выплатили положенные по разряду шесть рублей, тоже попробовал этот одеколон, израсходовав на него три рубля, т.-е. половину своего месячного бюджета…»

Только самые наивные из жителей Москвы не знали, как, невзирая на запреты, можно получить спиртное в заведениях трактирного промысла. А непросвещенные могли почерпнуть полезные сведения из газет, где бытописатели помещали зарисовки с натуры, вроде этой, опубликованной в январе 1915 г.:

«– Человек, порцию ромштексу, – требует посетитель.

– Вам как прикажете, соус отдельно подать?

– Какой соус?.. Ах, вот что! Ромштекс! Конечно, конечно, отдельно. И, пожалуйста, еще стакан чаю.

Официант приносит кусок жареного мяса, соусник, наполненный «соусом», и стакан чаю.

И посетитель, оставив мясо, подливает в чай «соус» и пьет, вкусно щелкая языком и сладостно щурясь на соусник.

– А что у вас на садкое? – спрашивает он, покончив с соусом.

– Маседуан из французских фруктов.

– Прошу.

Официант приносит «маседуан» (смесь из фруктов, политая спиртом или вином, рецептура ресторанных блюд не регламентировалась ни одним официальным документом. – Ред.) Посетитель пробует ложечкой юшку, замирает от наслаждения, кивает одобрительно головой и шепчет лакею:

– Пожалуйста, голубчик, еще три порции этого самого... «маседуана». Да не забудь лимончику и сахарной пудры.

– Слушаюсь-с».

Кстати, о ценах на спиртное в период «сухого закона». Журналист «Голоса Москвы», публиковавший свои обозрения под псевдонимом «Янт», в канун Пасхи 1915 г. писал: «Запрещение продажи вина действовало только первое, весьма недолгое время. Очень скоро это запрещение повело лишь к тому, что за вино брали неслыханные цены, тем самым установив новый, весьма тяжкий налог на обывателя.

Жадность в этом направлении доходила до того, что, например, за бутылку рябиновой стоимостью в рубль с четвертаком брали по 8 р.; за трехрублевый коньяк – 15 р. И дороже».

Калужский курорт

Ну и, наконец, приведем описание еще одного способа, который помогал москвичам противостоять принудительной трезвости. Он был связан с тем обстоятельством, что в соседних губерниях – Калужской и Владимирской – власти не стали запрещать вино.

Описание нового для москвичей явления – поездок на «калужский курорт» – появилось на страницах «Утра России» в ноябре 1914 г.:

«– Билет в Калугу? – переспросил носильщик и очень тонко усмехнулся. – Не достанете, барин. Раньше запасаться надо было. Теперь все до Калуги едут.

Меня удивила эта популярность, такая неожиданная.

– Почему? Что там?

Усмешка носильщика сменилась недоумением.

– Будто не знаете?.. Раньше калужское тесто было, а теперь… другое... Устремляются вроде как к источнику живой воды. Курорт, можно сказать...

Курс лечения... Туда едут без багажа, без всякого, а оттуда возвращаются нагруженные корзинами... Надо бы добавочные поезда назначить; не хватает местов. Калужские источники от трезвости очень помогают... Целебные источники открылись там, из виноградного вина крепостью не свыше 16 градусов... В Москве и этого нет, ну вот и едут…

Глухо подошел поезд, и я увидел их, этих калужских путешественников. Курорт успел оказать свое действие: лица пылали, глаза блестели. Все пошатывались от пережитых впечатлений; были и мужчины и женщины.

И у каждого, как и предсказывал носильщик, в руках корзинка или чемодан, тяжелые, неудержимо стремящиеся к полу.

Калужская вода!..»

…В 1914 году сторонники «сухого закона» исходили из простой формулы «запрет = всеобщее отрезвление». Попытки думающих людей взглянуть на решение проблемы народного пьянства как на уравнение со многими неизвестными предавались анафеме. Любая критика объявлялась лоббированием интересов производителей и торговцев вином.

Чиновники продолжали вводить новые ограничения или устанавливали премии в 200 тысяч руб. изобретателю «рвотного» денатурата. А народ продолжал пить.

Как известно, «сухой закон» в Америке породил мафию. Насколько абсолютный запрет на спиртное привел царизм к краху и способствовал победе большевизма, еще предстоит выяснить. По крайней мере, уже в августе 1915 года «Голос Москвы» отмечал: «В газетах некоторых нейтральных стран появились известия, что прекрасная сама по себе мера по уничтожению водочной монополии, которой не могло добиться общество столько лет, была так быстро принята именно во время войны не без влияния некоторых лиц, которые, может быть, и не знали, что в Германии рассматривают это, как лучший способ поколебать финансы страны… Во всяком случае, если противна пьяная Россия, когда она дает деньги в казну, то также противна пьяная Россия, когда она отравляет себя, деньги свои отдает отравителям и при этом притворяется трезвой…»

Иллюстрации из архива авторов


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку