НОВОСТИ
Банкет в день траура. Мэр шахтерского Прокопьевска продержался в своем кресле несколько часов (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Страсти по Насте

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.06.2006

 
Галина СИДОРОВА
 

 

«А теперь о главном: о любви, о женщинах, о детях»
(Из послания президента России Федеральному собранию, 10 мая 2006 года)

Детская тема всегда вызывает у российских политиков нездоровое оживление. Резвятся, как подростки, которым вовремя не объяснили, откуда берутся дети. Вот и сейчас, не успел президент произнести сакраментальную фразу «о любви, о женщинах, о детях», как наши самые публичные думцы тут как тут. Владимир Вольфович немедленно предложил устроить межпартийное соревнование по решению проблем демографии, вызвал на поединок Зюганова и пообещал через 10 лет порадовать страну четырьмя маленькими «жириками». Даже обычно сдержанный предводитель единороссов Вячеслав Володин поделился с общественностью большим секретом: в кулуарах Думы, мол, «успели пошутить, что время революций прошло и давно пора рожать».

Президент между тем впервые более чем серьезно озвучил в своей ежегодной речи проблему, с которой Россия столкнется в ближайшие десятилетия: на ее бескрайних просторах некому станет жить. И популярно разъяснил, что причитается тем, кто воспримет призыв улучшить демографию как руководство к действию. Перечень материальных благ впечатляет. Особенно поразила воображение соотечественников цифра 250 тысяч рублей – единовременное пособие матери, рискнувшей «пойти на второго ребенка». Впрочем, министр финансов уже уточнил (у нас ведь министры с президентом не спорят, они лишь поясняют вдогонку, что он имел в виду): первые обязательства такого рода начнут реализовываться к 2010 году, ибо «распечатывать» для этого Стабфонд никто не собирается. К тому же пособие имеет целевое назначение – покупка жилья при помощи ипотеки, образование для детей, пополнение накопительной части пенсии матери. Иными словами, сумма пока виртуальная.

По себе знаю, каково это – получить «социальные деньги» от государства. Положенную мне с детьми как вдове офицера 50-процентную компенсацию за кварт-плату вроде бы никто не отменял. Однако за 2005 год, к примеру, она не пришла до сих пор. Сначала в собесе сообщили, что некий чиновник перепутал номер банковского счета. Потом обрадовали, что все исправили, деньги, мол, идут, просто медленно. Через некоторое время опять успокоили: «Ждите. Будут деньги, пришлем». Жду.

Наверное, теперь все изменится. Судя по посланию, женскую половину населения ожидает и увеличение детских пособий, и частичная компенсация затрат на детские сады, и «потолстевшие» родовые сертификаты. Удостоились внимания и «около 200 тысяч детдомовских детей». Президент пообещал существенно увеличить пособия опекунам и семьям-усыновителям – дабы повысить число усыновлений.

Тем не менее самой вопиющей «детской статистике» в послании места не нашлось. Видимо потому, что это – не национальный проект и на него в закромах родины повышений не предусмотрено. Даже виртуальных. Это – неучтенные дети. Беспризорные и самые незащищенные. Их число сегодня колеблется от одного (по подсчетам Министерства труда) до пяти (данные общественных организаций) миллионов.

«Кто ж их считал!» – «пошутили» на мой вопрос в родной милиции. Судя по всему, в глазах чиновников эти маленькие граждане России тоже нечто виртуальное. Как и участившиеся случаи разусыновлений (отмены усыновлений) по причинам жестокого обращения с детьми или того, что в судах называют «не сложившимися отношениями» между приемным ребенком и семьей усыновителей. До сих пор внимание российских официальных инстанций и общественности занимали лишь случаи жестокого обращения с маленькими россиянами, усыновленными иностранцами.

Рожать, конечно, пора. Но не пора ли подумать и о тех, кто уже родился и вынужден жить такой жизнью, что проклинает день, когда это произошло?

Мы с коллегами решили выяснить, во что же воплощается стыдливо обходимая чиновниками статистика на бескрайних российских просторах.

Как живется в России маленькому человеку, с улыбкой и открытым сердцем пришедшему в мир взрослых, и этим миром отвергнутому? Всегда ли проблема в отсутствии денег? Или для спасения этих детей, а может, в не меньшей степени для спасения нас, взрослых, нужно что-то еще, более важное? То, что мы потеряли где-то среди бесконечных лесов, полей и рек, в дебрях городов и между строк чиновничьих кондуитов

О жестокости и милосердии, о равнодушии и сострадании, о подлости и гражданском мужестве. О корысти и бескорыстии – в наших историях о главном.

Звездочка

 

Удивительные бывают совпадения. Ожидая самолета в аэропорту Красноярска, я вдруг услышала английскую речь с характерным американским акцентом. Супружеская пара сидела рядом. Мужчина оживленно говорил по мобильнику: «Ленни, мы только что видели твоих сестричек!» Дальше следовал взволнованный рассказ про двух малышек, встречи с которыми, судя по всему, с нетерпением ожидает маленький Ленни. Известие, что в соседнем кресле оказался «англоязычный» русский журналист, американцев, обычно общительных и приветливых, явно не обрадовало. Они переглянулись и вежливо дали понять, что не хотели бы обсуждать свои семейные дела. Муж, впрочем, заметил, что процедура удочерения девочек – довольно долгая и изматывающая, но для них основные бюрократические трудности вроде бы позади.

Я пожелала им удачи, а сама все возвращалась мыслями к другой маленькой девочке из Красноярска. Уйти из детского дома в приемную семью она больше не хочет. Никогда.

…Жила-была Настя. И все в ее детском мире было хорошо. Молодые родители Надежда и Владимир в городке Бородино, что в Красноярском крае, слыли самой красивой и счастливой парой. Надежда воспитывала дочку. Владимир трудился на благо семьи. Беда обрушилась внезапно. Насте исполнилось пять лет, когда папа Володя заболел и умер. Маму Надю раздавило горе. Она так и не смогла справиться с собой и фактически бросила малышку, забывшись в алкоголе. Вскоре вообще уехала из города. Настю забрала к себе старенькая бабушка. Шустрая, любознательная девочка требовала все больше внимания. «Горластая была, но ласковая очень, – вспоминает бабушка Зоя. – Говорила мне: «Баба – красатуля моя»…»

Однако беда словно караулила у порога. Слег дедушка. Бабушка разрывалась между мужем и внучкой. В конце концов взрослые собрались и решили: Насте будет лучше пожить в детском доме. За девочкой как за единственной наследницей закрепили бабушкину трехкомнатную квартиру в центре города. «Будь умницей, слушайся тех, кто за тобой ухаживает, кто тебя кормит», – напутствовала бабушка внучку, мечтая, что та подрастет, окончит школу и вернется домой…

В детском доме Настя прижилась сразу. Общительную, добрую, ласковую, ее полюбили и дети, и воспитатели. Прозвали Звездочкой. По свидетельству заместителя директора детского дома Ирины Сыроватской, она опережала в развитии других детей, прекрасно рисовала, легко заучивала стихи, любила выступать. Два года в детском доме на нее не могли нарадоваться.

Добрый дядя Женя

 

Эту женщину Настя звала «мамой» несколько месяцев своей жизни. После чего слово «мама» потеряло для нее свой изначальный смысл

Звездочку приметил и директор открывающегося в Красноярске первого негосударственного детского дома – внешне, как я впоследствии убедилась, напоминающего сказочный замок и охраняемого, как средневековая крепость.

Евгений Лобачев ездил по детским домам и приютам в поисках одаренных детей – их всех хотели собрать под крышей «замка». «Красивая и серьезная», как он выразился, Настя запомнилась сразу. И он спросил, может ли забрать ее в Красноярск вместе с еще несколькими детьми из Бородина. В ответ услышал: «Это невозможно».

Оказалось, к тому моменту врачи установили: Настя серьезно больна; у нее порок сердца, требуется срочная и очень сложная операция. Но судьба словно просила у малышки прощения. Евгений Семенович настолько к ней проникся, что тут же предложил помочь, даже если бородинский детский дом не захочет потом передать свою Звездочку под его опеку.

Приехав в Красноярск, Лобачев встретился с главврачом краевой больницы, рассказал историю маленькой Насти и убедил принять девочку.

Уникальную операцию провел ведущий кардиохирург Валерий Сакович. По его словам, все прошло без осложнений, и выписывалась Настя совершенно здоровым ребенком.

За два месяца в больнице Звездочка тоже стала всеобщей любимицей. Особенно приглянулась она хирургической медсестре Елене, ухаживавшей за Настей после операции. Причем настолько, что та вскоре сообщила в отделении о желании девочку удочерить. Коллеги встретили эту новость по-разному. Кто-то отговаривал – ведь у Елены своя семья – муж, сын подросток, а тут чужой семилетний ребенок, пусть и очень симпатичный. Кто-то зауважал, подумав, что совсем не знает коллегу, которая за два года работы в больнице ни с кем особенно не общалась – то ли сдержанная, то ли скрытная, – и надо же, такой благородный порыв. На все комментарии у Елены был свой ответ: люблю детей; сын уже взрослый, а второго ребенка родить не могу&hellip

Настя подружилась с тетей Леной. Та за неделю собрала необходимые справки и характеристики, предоставила их в суд, который в течение шести дней их рассмотрел и 30 июля 2003 года принял положительное решение.

Из решения Советского районного суда города Красноярска:

«Заявители здоровы, характеризуются положительно, имеют постоянное место работы и заработок, семья проживает в трехкомнатной квартире, материально-бытовые условия семьи хорошие… Удочеряемый ребенок имеет врожденный порок сердца, о чем достоверно известно усыновителям, и они прилагают все усилия для улучшения здоровья девочки… По отзывам педагогов и врачей, отношения у заявителей с ребенком хорошие, действительно отеческие… В связи с ходатайством участников процесса… и необходимостью оформления документов для поступления ребенка в школу суд считает возможным обратить решение суда к немедленному исполнению…»

Счастливая Настя обрела новую семью.

Кошмар на проспекте 60 лет СССР

 

Не прошло и пары недель, как счастливая мама Лена посетовала медсестрам на работе: девочка очень изменилась, «исчез блеск в глазах» и «ведет себя как-то не так, наверное, операция повлияла». Примерно с такими словами Елена звонила и инспектору органов опеки, по долгу службы обязанному следить за тем, как девочка адаптируется в приемной семье. И еще жаловалась, что у Насти появилась привычка: сама себя покалечит, а говорит, что это сделала мама…

Коллеги с сомнением пожимали плечами. Но когда Елена привела девочку на плановое кардиологическое обследование, ужаснулись: это был другой ребенок, жалкий, испуганный. Одна из сестер вспоминает:

– Когда Настю положила на кушетку, она вся съежилась от боли. Ноги в синяках, в каких-то кровоподтеках. Спрашиваю ее: Настя, что с ногами-то сделала? Она молчит. Было ощущение, что ребенок чего-то боится…

Все согласились: дело нечисто, поговорили и разошлись. Как это обычно бывает.

Настя мечтала о школе, подготовила к 1 сентября стихи. Но накануне мама Лена позвонила учительнице и предупредила, что выступать Настя не сможет, потому что упала и у нее на лице огромный синяк.

– На уроке, – вспоминает учительница, – Настя была одной из лучших. Память прекрасная. Стихи любила рассказывать. Притягивала к себе детей…

Школьная идиллия продлилась две недели. И Настя перестала туда ходить. Учительнице мама сообщила, что девочка простудилась. Потом – что она сломала руку. Позже в разговоре упомянула, что дочь иногда сама себя калечит...

Бывший директор детского дома Евгений Лобачев

В конце концов учительница посоветовала… перевести Настю на домашнее обучение. И через два дня мама Лена предоставила в школу «необходимые документы» – справку из кардиологического отделения краевой больницы, – на этом основании девочку и отчислили. Дальнейшей судьбой несостоявшейся лучшей ученицы не интересовались.

11 ноября 2003 года мама Лена привела дочь в другую больницу – в краевой психоневрологический диспансер.

– Когда она попала к нам впервые, на ручках у нее были какие-то трудноопределимые травмы, губы чем-то изрезаны и искусаны, волосенки в клочьях, – рассказывает мне, заведующая детским отделением Ольга Смирнова. – Мать сказала, что девочка капризная, если ей в чем-то отказывают, начинает себя кусать – вот палец себе откусила, наносит себе раны, бьется головой. Наблюдались признаки, которые можно было принять за аутоагрессию. Ребенок сидел, не разлипая губ. На вопросы не отвечала, смотрела в одну точку. Потерянное существо, объяснявшееся жестами. Мы оставили Настю у себя для обследования и прохождения курса лечения. Помню, дети играют, а Настя сидит на кушетке, маленькая старушонка, вся сжавшаяся. Это действительно было похоже на глубокий патологический процесс. Через шесть дней мать ее забрала&hellip

17 декабря 2003 года мама Лена привезла дочь все в тот же психоневрологический диспансер уже в полубессознательном состоянии.

– Девочка поступила к нам с перикардитом, с температурой 41,– вспоминает Ольга Николаевна. – Нагноившиеся раны, переломанная рука, пробитая голова, внутренние органы тоже повреждены и кровоточат, как мы вскоре выяснили. Она ей еще и уши умудрилась проколоть с такой-то температурой. Когда она ввела ее сюда, так дернула за руку, что я не выдержала: «У нее же рука сломана!» Предложила матери: вы с ней побудьте, она такая тяжелая, а у меня нет персонала, чтобы дежурить у нее постоянно. Настя впервые подала голос: не оставляйте маму, я все буду делать сама, пусть она едет домой. Она и уехала, сказав, что по семейным обстоятельствам должна быть дома. К тому моменту я уже знала от самой матери, что Настя – приемная дочь и что, как она жаловалась, «отношения у них не складываются».

Упросила коллег из другой больницы прислать нам реаниматологов.

Сама три дня вообще боялась от нее отойти. Мы обрабатывали ей каждую ранку, а она все лежала молча, отвернувшись к стене. Две недели выводили ее из этого состояния. Причем с каждым визитом матери Насте явно становилось хуже. В конце концов я запретила ей приходить. Узнав об этом, Настя заговорила. Она сказала, что все это сделала с ней мама. К тому моменту мне и самой уже стало ясно: большинство из полученных травм Настя сама нанести себе не могла. Например, кусать себя за спину. Но, честно говоря, трудно было поверить, что молодая женщина, медик, на такое способна. Нелюдь какая-то. Бывает, конечно, дети придумывают все что угодно. Но это был не тот случай. Настю я даже провоцировала: показываю на что-нибудь и говорю: а это тоже мама сделала? Она отвечает: «Нет, это я сама…» Она такая была незащищенная. Мы когда ее повезли во второй роддом на УЗИ, она там всю ночь рыдала, не спала, боялась, раз на окнах нет решеток, ее оттуда может выкрасть приемная мать. Она мне все время повторяла: если я только с вами буду ходить за руку, я все расскажу, но если только окажусь с ней один на один, все буду отрицать. Ребенок не верил в то, что его кто-то защитит…

Из рассказа самой Насти моей коллеге Марине Добровольской через два года после того, как окончился ее домашний кошмар (синяки и следы от тушения сигарет так до конца и не прошли):

– Папа уходит на работу, мама – в магазин. А меня она никуда не выпускала…

Я думала, она просто так меня взяла… Нормально один день. Через два дня опять начинается это же. Ну, она начинает меня бить, колотить, ругать, кричать, кусать. Она меня скалкой била. По голове ударила. У меня тут все было мягко. Она мне уколы ставила. Говорила, что это от температуры. Беленький такой бутылек. И там что-то желтенькое. Туда добавляешь, взбулькиваешь и уколы ставишь... Мне потом спать хотелось. Я при маме никогда не сплю, а при папе маленько задремаю. Потому что папа-то мне ничего не сделает. А мама мне может хоть чего во сне сделать…

Мама брала меня, садила на окошко. Сначала открывала дверцу. И говорила: отпускай руки и полетишь вниз. Я не отпускала. Я держалась крепко… Если бы Ольга Николаевна меня не спасла, я бы там у мамы была бы хуже покалечена. Я бы сейчас умерла. Она бы меня скинула просто с балкона. Сказала бы, что я полетела сама. Села и упала туда, вниз…

Ольга Николаевна Смирнова, замечательный детский доктор и, главное, добрый, чуткий человек, стала для Насти той самой феей из сказки, которую послала ей на помощь странная, изломанная судьба.

Спрашиваю Ольгу Николаевну:

– Когда заподозрили неладное, вы кому-нибудь сообщили?

– У нас есть установка, как действовать в таких случаях. Я обратилась в соответствующий отдел РОВД. Написала, что у нас находится ребенок, у которого травмы не соответствуют самоувечью. Дело тянулось долго, поменялось три следователя. Я переписывалась с прокуратурой, с органами опеки – они, кстати, после удочерения были в этой семье всего один раз, и их ничто не насторожило. Главное было не допустить, чтобы Настю выписали из стационара домой. Приемная родительница явно собиралась добиться, чтобы девочке поставили медицинский диагноз, а потом выбросила бы ее из окна и представила бы все так, что малышка сделала это сама…

– Бывает ли, что приемная семья возвращает ребенка в детский дом?

– Случается, к сожалению. Внешне семья может быть благополучной, а о ребенке этого не скажешь. Потом выясняется, что ребенок-то был усыновлен, но семьей не принят. Материально вроде бы все в порядке. А морально, психологически – нет. Попадает к нам ребенок, а родители вскоре пишут, что отказываются от него. Мы обращаемся в милицию. И он у нас живет год, два. Пока идет бюрократическое разбирательство. Но Настин случай вообще вопиющий. Следствие велось восемь месяцев. Все это время девочка была у нас. Пришлось испрашивать разрешение на ее дальнейшее пребывание в больнице по социальным показаниям. Мне некуда ее было выписать. Да она и сама хотела остаться с нами. Здесь с ней и следователь общался&hellip

детский врач Ольга Смирнова

В упомянутом интервью Настя совсем по-взрослому заметила: «Пусть ее посадят. Пусть посидит, подумает... Пусть она будет удивлена на суде, я скажу про все, что она мне сделала…»

Суд идет

 

Из решения Советского районного суда города Красноярска от 11 июня 2004 года:

«Свидетель Смирнова О.Н. пояснила, что девочка психическим расстройством никогда не страдала и не страдает. В настоящее время прошла курс лечения и реабилитации и в содержании в стационаре не нуждается…»

«Предоставленные суду характеристики на семью Ф. не дают суду сделать вывод о виновном поведении их в отношениях с усыновленной Анастасией…» Удочерение отменено «по мотивам не сложившихся взаимоотношений».

Только весной 2005 года гражданка Ф. предстала перед судом за истязание приемной дочери. Последовала восьмимесячная судебно-психиатрическая экспертиза в Институте Сербского. 22 декабря 2005 года суд отправил ее на принудительное лечение в психиатрическом стационаре с обязательным освидетельствованием не менее одного раза в год.

Первый вопрос, который у меня возник после прочтения судебных «канцеляритов»: как мог приемный отец, даже в случае занятости на работе с утра до ночи, имея «отеческие» отношения с приемной дочерью (помните решение суда об усыновлении?) ничего не заметить? Тем более что жила семья не в трех- (как было обманным путем показано на суде при усыновлении), а в двухкомнатной квартире? Однако в правоохранительных органах мне популярно объяснили: его вины в истязаниях Насти суд не нашел…

Появились и другие вопросы, ответы на которые я рассчитывала найти в Красноярске. Какую ответственность понесли те, кто допустил скоропалительное удочерение девочки психически больной женщиной? Что стало с тем прокурором, и с тем судьей, и с тем представителем органов опеки? Как отреагировала на вопиющие нарушения процедуры усыновления прокуратура края? И кто должен возместить Насте материальный и моральный ущерб?

Будни

 

В прокуратуре края, как выяснилось уже на месте, озабочены другой проблемой, впрочем, непосредственно связанной с делом Насти: как отомстить неудобной местной журналистке, постоянно откапывающей в своей авторской программе «Будни» нелицеприятные для правоохранителей сюжеты, а заодно, если получится, организовать лишение лицензии независимого регионального телеканала «ТВК-6 канал» – одного из лучших в России.

Марина Добровольская – лауреат российской премии Артема Боровика и одноименной премии международного американского пресс-клуба, депутат Законодательного собрания Красноярского края. Это она первая нашла Настю. Точнее, эту историю. И сделала пронзительный документальный фильм, воссоздающий на экране страшную картину будней девочки, мимо страданий которой, не задумываясь, проходит масса взрослых дядей и тетей, вопиющий о жестокости и равнодушии общества к своим маленьким гражданам. В программе, показанной по ТВК, а следом по первому общероссийскому каналу, участвуют представители местной прокуратуры, МВД, органов опеки, врачи, директора детдомов, учителя, мать-садистка – в общем, все, кто связан с делом девочки, и сама Настя.

Однако перед выходом программы из прокуратуры края многим участникам пришли письма с одинаковой преамбулой: «По имеющимся в прокуратуре края данным, к выходу в эфир подготовлен фильм…», далее перечисляются травмирующие ребенка и запрещенные к показу законом подробности программы, которую в тот момент еще никто не видел; в конце просьба к адресату высказаться по поводу такого безобразия в эфире и не допустить его демонстрации.

Я не поленилась еще раз посмотреть местную версию фильма и рабочий материал и убедилась, что перечисленных в письмах леденящих душу подробностей в нем нет, лицо девочки закрыто, нынешняя ее фамилия и фамилии ее биологических родителей не упоминаются. Демарш прокуратуры, скорее, напоминает провокацию в стиле худших советских времен с целью «прижать», наконец, эту непокорную Добровольскую. Но самое удивительное, что многие на нее поддались, включая г-на Прокопорского, руководителя Средне-Сибирского управления Федеральной службы по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций. Он, как и другие, не посмотрев фильма, написал письмо с требованием «не пущать!»

Лишь один человек – бывший директор Настиного детского дома и на тот момент ее официальный опекун Татьяна Азанова фильм предварительно посмотрела, дала согласие на его выход (после чего и стала бывшей по состоянию здоровья), а потом от своего же согласия отказалась.

Впоследствии эти представители «возмущенной общественности» смущенно звонили Марине со словами: ну, что мы можем сделать, прокуратура… Удивительно, как силен еще в законопослушных гражданах, выходцах из советской эпохи, и особенно в провинции этот страх (чего не скажешь о преступниках). Что уж тут удивляться страху перед злодейкой-мамашей, мешавшему ребенку вовремя поделиться своей бедой!

И все-таки: может, права прокуратура, столь ревностно, пусть и неэтично, защищая «частную жизнь» маленькой Насти. Может быть, фильм действительно плохо повлиял на неокрепшую детскую душу?

– Моя большая ошибка состояла в том, что я, не видя программы, ее прокомментировала, – признается в беседе со мной Ольга Смирнова. – Мне было так преподнесено, что в фильме будут показаны подробности издевательств от «А» до «Я», названы все фамилии, что девочке потом жить и жить и она психологически не переживет новую травму. Кстати, фильм настолько живее смотрелся, когда его показали по ОРТ с открытым лицом Насти, чем наша программа с закрытым. Потому что когда смотришь в эти глаза, сопереживаешь этому ребенку еще сильнее.

Когда мы с журналистами ТВК навестили Настю уже после выхода фильма, – продолжает Ольга Николаевна, – меня потрясло, какая она была радостная. Знакомила меня с корреспондентами. Было чаепитие. Дети читали свои стихи, пели, танцевали. Журналисты надарили им всяких подарков. Ребенок ожил. Она узнала, что кому-то нужна. Ей психологически комфортно стало. Она очень гордилась, что это ее гости. Знакомила их с детьми. Вообще это замечательно, когда журналисты не просто показывают сюжет, но и берут ответственность за своего героя, поддерживают его. Кстати, я спросил Настю: как дети к тебе стали относиться после программы? Она мне сказала: еще лучше стали. Даже родители ее одноклассников к ней прониклись (живя в детском доме, Настя учится в обычной средней школе Красноярска. – Г. С.), стали приглашать в гости. Никакой лишней информации, которая могла бы отрицательно повлиять на судьбу девочки, я там не увидела. Наоборот, она поверила, что ее кто-то может защитить. И вообще, в конце фильма она такая одухотворенная… После программы нашлись родственники. Это разве мало для ребенка? Близкие люди. Пусть даже они ее не удочерят. Будут навещать. Бабушка приезжала… В этом конфликте, который разгорелся после программы, о девочке-то все забыли. То, что ребенку стало лучше и он воспрял духом, это никого не волнует…

В прокуратуре края меня уверили, что дело Насти их очень даже волнует. Правда, уверили по телефону.

«Неудобная журналистка» Марина Добровольская борется за своих героев. А местная прокуратура борется с ней

Красноярск – город маленький. Узнав о моих беседах с заинтересованными лицами, предварительно назначенную мне встречу поспешно отменили – в лучших традициях. Сославшись, как положено в таких случаях, на большую занятость в связи со сложной криминогенной обстановкой в крае. Старший помощник прокурора Красноярского края по связям со СМИ госпожа Пимоненко не рискнула даже спуститься к проходной, дабы лично забрать у столичного журналиста вопросы. Нашла, правда, время на короткую беседу по телефону. На вопрос об ответственности официальных лиц, допустивших скоропалительное усыновление Насти, многозначительный ответ: дело не закончено.

Начальник отдела по делам несовершеннолетних и молодежи прокуратуры края Любовь Мартышина, человек тоже очень занятой и посему от личной встречи уклонившаяся, свое прокурорское мнение озвучила в газете «Красноярский рабочий»: «Все документы были оформлены с многочисленными нарушениями. К примеру, в таких случаях требуются подробные заключения всех врачей о состоянии здоровья ребенка и усыновителя, а здесь все было сделано тяп-ляп… Медсестра воспользовалась своими связями, кто-то поставил подписи под справками – и все…»

Поскольку обещанных в письменном виде ответов на свои вопросы я жду до сих пор, пришлось довольствоваться информацией из собственных источников. Прокурор Галкин Е. Г., участвовавший в принятии решения об усыновлении Насти, привлекается к ответственности – по другому делу – по статье «мошенничество в составе организованной группы» и до недавнего времени ожидал начала процесса в СИЗО номер один города Красноярска. Судья Чернышева О. Ю. за грубые процессуальные нарушения – по другому делу – привлечена к дисциплинарной ответственности Квалификационной коллегией судей Красноярского края, и ее полномочия досрочно прекращены. «Специалист по охране прав детства» (так она именуется в решении суда. – Г.С.), инспектор органов опеки Калиновская Т. В., подписавшая заключение на усыновление, уволилась по собственному желанию&hellip

 
Постскриптум

 

Настя сегодня живет в том самом похожем на замок детском доме, чей теперь уже бывший директор помог ей с операцией на сердце. Учится в одной из лучших школ Красноярска. После фильма ее разыскал дядя. С нее сняли инвалидность. Она участвует в спортивных мероприятиях, грациозно танцует, несмотря на то что сломанная ручка срослась неправильно. У нее отросли волосы. И она действительно очень красивая. Но врачи говорят, что в будущем ей предстоит по крайней мере шесть пластических операций.

Посмотрев фильм, некоторые состоятельные люди обратились к Марине Добровольской с предложением оплатить, когда потребуется, дорогостоящее лечение.

Когда Марина пришла с этим в местные органы здравоохранения, услышала: «Без вас обойдемся!» Даже аргументы, что бюджетные деньги можно было бы в таком случае потратить на других нуждающихся детей, не подействовали.

И это еще одна причина, по которой Марину не любят «в инстанциях»: ведь это только злые дела творятся у нас по неразумению или недомыслию, в добрых – мы всегда подозреваем корысть… А она почему-то не бросает своих героев – порой сирых и убогих, – организовывает их лечение, мобилизует друзей на сбор средств и даже раз в год собирает этих часто абсолютно одиноких и никому не нужных людей в кругу своих друзей. Настя с друзьями, к примеру, уже побывала с ответным визитом на ТВК.

Мои дети – ровесники Насти, когда я собиралась в Красноярск, подробно расспрашивали меня о девочке и очень надеялись, что я передам ей и ее друзьям наши московские конфеты. В Красноярске мне сообщили, что Настю вместе с несколькими другими детьми только что отправили на отдых в санаторий. Наверное, так и было. Меня удивило лишь то, что мое желание навестить детей в Настином детском доме новая директриса восприняла как несанкционированную попытку проникнуть на военный объект. Что уж я могла сделать плохого, пообщавшись вместе с ней с ее воспитанниками, предположить трудно. Разве что конфеты слишком сладкие.

В разборках взрослых о детях действительно никто не вспоминает.

Но именно Настя может стать главной жертвой прокурорской войны с журналистами. Объявят, к примеру, что состояние девочки ухудшилось, и запретят ее вновь обретенным друзьям с ней встречаться? А ведь она так ждет тех, кто подарил ей главное – свое внимание и поддержку. Насте, едва поверившей в то, что жестокий мир взрослых может быть добрым и отзывчивым, останется только думать, что ее снова предали...

Удивительная девочка Настя, сама не понимая того, показывает взрослым пример мудрости и великодушия:

«Про нее уже думать даже неохота. Все прошло уже. Простила все, что было…»

Красноярск – Москва

Статья проиллюстрирована кадрами из фильма

 

Читайте также в "Теме номера"
Сережка с чердака
«Все упирается не в деньги, а в уважение к людям», – считает Марина ЛЕВИНА, генеральный директор благотворительного фонда «Родительский мост»
«Адаптята»

 


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку