НОВОСТИ
Банкет в день траура. Мэр шахтерского Прокопьевска продержался в своем кресле несколько часов (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Стать Ротшильдом

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.09.2009
   
 Портрет драматурга  
   
 
Андрей Миронов в роли биржевика
и промышленника Саввы Василькова в комедии
Александра Островского «Бешеные деньги»
 
   
 
Идею денег как гарантии личной независимости воплотил в романе «Подросток» Федор Достоевский  
   

Эта мечта проходит через произведения русской литературы, заставляя искать в них ответы на вопросы, которые сегодня ставит перед нами кризис общества потребления

Наблюдатель. Вы науку «политическую экономию» знаете?
Иногородный. Домашнюю экономию знаем и понимаем-с, а о политической
у нас в провинции не слыхать-с.
Наблюдатель. Эта наука требует,
чтоб залежи не было, чтобы капиталы
не залеживались без обращения.
Значит, нельзя допустить, чтоб вдова
какая-нибудь, получивши после мужа деньги, села на них, как наседка на яйцах. Надо их на волю пустить, в обращение.

Александр Островский.
«Последняя жертва»


В 1880 году в русской прессе только и разговору было, что об экономическом кризисе. Осенью вернулся из-за границы и начал публиковать цикл очерков «За рубежом» Салтыков-Щедрин. Едущие на европейские воды соотечественники, сидя в вагоне, гадают, «каким-то нас курсом батюшка-Берлин наградит». Понятное дело, речь о курсе рубля.
– Кажется, мы нынче смирно сидим... Ни румынов, ни греков, ни сербов, ни болгар – ничего за нами нет! Пора бы уж и нам милостивое слово сказать! – слышалось в одном углу.
– Ну, батенька, и за саранчу тоже не похвалят! – где-то по соседству раздавалось в ответ.
Берлинский конгресс 1878 года лишил Россию почти всех приобретений русско-турецкой войны, в которой она отстаивала интересы братьев-славян, а небывалое нашествие саранчи вкупе с засухой и колорадским жуком – урожая. Но это было еще полбеды. Надвигающийся кризис был первым мировым, который затронул и Россию.
Поначалу война стимулировала развитие промышленности. Однако оживление сменилось полным расстройством государственных финансов. Государственный долг достиг на 1 января 1881 года 6 миллиардов рублей. На обслуживание долговых обязательств Россия потратила в этом году более 34 процентов бюджетных доходов. Экспорт из России сократился на 129 миллионов рублей. Обороты внутренней торговли упали на 25 процентов. В итоге дефицит российского бюджета за четыре года, с 1876-го по 1880-й, составил 334,4 миллиона рублей. Оставалось одно – внешние займы. Европейский фондовый рынок наводнили русские ценные бумаги, курс их неуклонно падал, ухудшая кредитный рейтинг России.
Упадок промышленности и аграрного производства сопровождался кризисом банковской системы. По России прокатилась серия банкротств, в том числе крупных акционерных коммерческих банков.
К исходу 1880 года кризис обрел зримые черты. Засел за статью об экономике и Достоевский. С экономики он, как и следовало ожидать, быстро съехал на духовность, но кризис описал отменно:
...бедность нарастает всеобщая. Вон купцы повсеместно жалуются, что никто ничего не покупает. Фабрики сокращают производство до минимума. Войдите в магазин и спросите, как дело идет: «Прежде,— скажут вам,— к празднику человек по крайней мере полдюжины рубах себе купит, а теперь всё по одной берет». Спросите даже в ресторанах модных — так как это последнее место, где бедность появляется. «Нет,— скажут вам,— уж теперь не кутят по-прежнему, все прижались, много что придет и обыкновенный обед спросит» — и это ведь прежний щеголь, бонбансник. Выкупные прожили. Теперь еще все-таки валят последние леса, а повалят – и ничего уж не будет...
«Бонбансник» – это кутила, от французского bombance – кутеж.

Глубокий эконом
Для русского писателя николаевской эпохи предпринимательство было чуждой сферой. Да его почти и не было тогда в России, предпринимательства в капиталистическом смысле слова. Пушкин был «глубокий эконом» не хуже Онегина: интересовался экономическими теориями, сам управлял имением, но дела его не клеились, душили долги, журнал, который он затеял издавать ради прибыли, был убыточным. «Кассовыми» были другие журналисты – Греч, Булгарин, профессор восточных языков Осип Сенковский, писавший занимательные повести под псевдонимом Барон Брамбеус и составивший капитал изданием своей популярнейшей «Библиотеки для чтения». Но и этим авторам, родоначальникам жанров приключенческой и фантастической литературы в России, не приходило в голову сделать героем повествования человека, испытывающего жажду обогащения, а главным содержанием – способы обогащения.
С некоторой иронией Пушкин пишет в «Барышне-крестьянке» о помещике-англофиле, который устроил свое хозяйство на английский манер, «и в деревне находил способ входить в новые долги», однако же «почитался человеком неглупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым».
Опекунский совет, коих было два – при петербургском и московском воспитательных домах – занимался изысканием средств на содержание сирот; наиболее доходными были ссудные операции под залог недвижимости. Действие пушкинской повести происходит в царствование Павла. При Александре I залог имения – уже обычное дело. Пьер Безухов платит совету по закладным одних процентов
80 тысяч в год. В «Отцах и детях» совершенно расстроено имение братьев Кирсановых: «Опекунский совет грозится и требует немедленной и безнедоимочной уплаты процента». В Опекунском же совете собирается заложить свои мертвые души Павел Иванович Чичиков. Это уже в полной мере делец нового, буржуазного типа.
Вспомним, что начинал Чичиков «дея-
тельнейшим членом» комиссии для постройки какого-то капитального казенного здания. Комиссия эта «шесть лет возилась около здания; но климат, что ли, мешал или материал уже был такой, только никак не шло казенное здание выше фундамента. А между тем в других концах города очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли был там получше».
Напоминает историю так и не построенного храма Христа Спасителя на Воробьевых горах по проекту Александра Витберга, да и нынешние проекты разве не напоминает? Следующий этап карьеры Павла Ивановича, таможня – ведь это тоже прямо злоба дня. В свою аферу с мертвыми душами впутал он всю, так сказать, региональную элиту – то-то они так стараются обвинить его во всех смертных грехах: он и похититель губернаторских дочек, и фальшивомонетчик, и предводитель разбойничьей шайки капитан Копейкин, и Наполеон. А прокурор, который теперь обязан арестовать всю губернию, вдруг умирает внезапно по неизвестной причине...
Приобретатель Чичиков – отрицательный герой, а его способы приобретать – предосудительные и преступные. Пожалуй, все дело в том, что Гоголь не видел перспектив для России на капиталистическом пути. Он придерживался патриархального взгляда на экономику. Идеальный помещик Костанжогло у него не одобряет никаких современных затей:
Вон каковы помещики теперь наступили: завели и конторы, и мануфактуры, и школы, и комиссию, и черт их знает чего не завели!.. Вон шляпный, свечной заводы – из Лондона мастеров выписали свечных, торгашами поделались. Помещик – этакое званье почтенное – в мануфактуристы, фабриканты! Прядильные машины... кисеи шлюхам городским, девкам... Да вот же не заведу у себя, как ты там ни говори в их пользу, никаких этих внушающих высшие потребности производств, ни табака, ни сахара, хоть бы потерял миллион. Пусть же, если входит разврат в мир, так не через мои руки!

Поэт с практической хваткой
Но, как бы ни хотел Гоголь «подморозить» Россию, после великих реформ Александра II капитализм пришел в империю могучей поступью. И литераторы стали его описывать и осмысливать.
Каким образом мог разбогатеть положительный герой русской литературы первой трети XIX века? Получить наследство, как Онегин. Получить награду за воинскую доблесть, как Петруша Гринев, невесте которого императрица милостиво говорит: «Не беспокойтесь о будущем. Я беру на себя устроить ваше состояние». Наконец, выиграть в карты, хоть Герману это не удается. Иван Выжигин, герой плутовского романа Фаддея Булгарина, который стал первым русским бестселлером, имевшим успех и в Европе, выбивался в люди из самых низов, но в конце концов оказывался человеком благородного происхождения и наследником огромного состояния.
В России середины позапрошлого века в ход пошли другие способы. Да и литераторы пошли другие.
Тонкий лирический поэт и печальник о народе Николай Некрасов был в полном смысле слова деловым человеком и очень гордился своей практической хваткой. В юности он претерпел отчаянную нужду. «Ровно три года, — рассказывал он, — я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным». Случалось ему и ночевать в ночлежках, а в начале литературной карьеры браться за любую поденщину. Именно поэтому Некрасов так ценил независимость, которую дают деньги, и свое умение заработать их считал достоинством.
Как издатель он превратил «Совре-
менник» в высокодоходное предприятие. Перед выходом первого номера не жалел денег на рекламу, хотя его партнеры смотрели на эту затею косо, да и не было тогда обыкновения рекламировать журнал громадными афишами на улицах и объявлениями во враждебной булгаринской «Северной пчеле». «Нам с вами нечего учить Некрасова, – говорил тогда коллегам по журналу Белинский. – Мы младенцы в коммерческом расчете. Сумели бы мы с вами устроить такой кредит в типографии и с бумажным фабрикантом, как он? Нам ни рубля не дали бы кредиту...»
Некрасов во главе журнала стал профессиональным финансистом (называли его и «финансовым гением»), русский барин обратился в капиталиста. Он умел придумать и осуществить любой литературно-коммерческий проект. Когда цензура запретила публикацию целого ряда подготовленных к печати текстов, Некрасов, чтобы заполнить очередную книжку «Современника», в соавторстве с женой Авдотьей Панаевой сел писать авантюрный приключенческий роман «во французском вкусе» «Три стороны света», который имел громкий успех у публики и выдержал несколько переизданий. Герой повествования, молодой дворянин Каютин персонифицирует мысль Белинского, написавшего: «Внутренний прогресс гражданского развития в России начнется не прежде, как с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуази».
«Клянусь, через три года я вернусь... с пятьюдесятью тысячами!» – обещает Каютин, отправляясь в путешествие. Первое, что он говорит своей возлюбленной по возвращении: «Пересчитай, Полинька!» И Полинька пересчитывает – денег оказывается много больше 50 тысяч.
Некрасов и сам был воплощением этой идеи обращения в «буржуази». Обличитель пороков правящего класса проводил вечера в салонах высокопоставленных лиц за картами. Именно в те годы появилась и сразу снискала популярность новая игра – преферанс. Выигрывал очень много. Один только министр финансов Александр Абаза проиграл Некрасову, по его собственному подсчету, более миллиона франков. «По моему счету, так и больше», – замечал Некрасов.
Молва твердила о его финансовой нечистоплотности; говорили, что он шулер; осуждали его практицизм. Слухи были настолько упорны, что в 1866 году молодые сотрудники «Современника» вдруг решили учинить в редакции «ревизию». Участники этой сцены впоследствии не могли вспоминать ее без стыда.
Некрасов посвятил немало едких строк героям новой, пореформенной эпохи, но твердо различал мошенничество и честный барыш:
Бредит Америкой Русь,
К ней тяготея сердечно...
Шуйско-Ивановский гусь –
Американец?.. Конечно!

Что ни попало – тащат,
«Наш идеал,– говорят, –
Заатлантический брат:
Бог его – тоже ведь доллар!..»

Правда! но разница в том:
Бог его – доллар, добытый трудом,
А не украденный доллар!

Мутные сплетни не утихали до самой смерти поэта в 1877 году. Оправдал Некрасова – хоть он, конечно, ни в каких оправданиях не нуждался – Достоевский в своем некрологе. «Что ж, он любил так золото, роскошь, наслаждения и, чтобы иметь их, пускался в «практичности»? – вопрошает Достоевский. – Нет, скорее это был другого характера демон... Это был демон гордости, жажды самообеспечения, потребности оградиться от людей твердой стеной и независимо, спокойно смотреть на их злость, на их угрозы…
Это была жажда мрачного, угрюмого, отъединенного самообеспечения, чтобы уже не зависеть ни от кого».

Кладовщик-миллионщик
Эту идею денег как гарантии личной независимости Достоевский воплотил в романе «Подросток», герой которого, Аркадий Долгорукий, страстно мечтает о богатстве. «Моя идея — это стать Ротшильдом», – напрямик заявляет он.
Такого в русской изящной словесности еще не было. Ей полагалось писать о тонких душевных переживаниях, а не об алчности. Ротшильд овладел в то время умами, стал недостижимым идеалом и объектом восхищения. В «Луккских водах» Генриха Гейне, который был вхож в дом Ротшильдов и пользовался его поддержкой, мозольный оператор с восторгом рассказывает о визите к кумиру:
Это было в его кабинете; он сидел в своем зеленом кресле, как на троне, произносил слова, как король, вокруг него стояли его маклеры, и он отдавал распоряжения и рассылал эстафеты ко всем королям, а я, срезая ему мозоли, думал в это время про себя: сейчас в твоих руках нога человека, который сам держит в руках целый мир, ты теперь тоже важный человек; если ты резнешь здесь, внизу, слишком глубоко, то он придет в дурное настроение и станет там, наверху, еще сильнее резать самых могучих королей. Это был счастливейший момент моей жизни!
Каким же образом герой Достоевского рассчитывает превратиться в Ротшильда? «Достижение моей цели, – говорит Аркадий, – обеспечено математически. Дело очень простое, вся тайна в двух словах: упорство и непрерывность». Оборотные средства он надеется получить воздержанием и экономией, ну а дальше пустить деньги в рост. Чтобы узнать, способен ли он психологически к «спекуляторству», Аркадий идет на аукцион и покупает за два рубля пять копеек альбом с любительскими акварельками. Тотчас появляется опоздавший господин, которому этот альбом, видно, дорог и просит Аркадия уступить покупку. Тот называет цену: 10 рублей.
— А согласитесь, что это нечестно! Два рубля и десять — а?
— Почему нечестно? Рынок!
— Какой тут рынок? (Он сердился).
— Где спрос, там и рынок; не спроси вы,— за сорок копеек не продал бы.
На страницах Достоевского то и дело мелькают векселя, закладные, завещания, заемные письма, пачки наличных денег, а среди персонажей – «тузы», как называли тогда крупных предпринимателей новой формации. Сюжеты всех его романов так или иначе завязаны вокруг денег, и все же Достоевский, судя по всему, слабо разбирался в финансах. Собственные его дела были в плачевном состоянии, а надежда поправить их с помощью рулетки всякий раз заканчивались проигрышем и позором.
Кто действительно был специалистом, не уступавшим Некрасову, так это драматург Александр Островский.
В молодости Островский был писцом в канцелярии сначала московского словесного, а затем коммерческого суда. Заседая в «словесном столе», Островский должен был знакомиться с делами о торговой несостоятельности, вникать во всевозможные хитроумные способы банкротства, до тонкости изучать купеческие обходы законов, уловки с кредиторами.
Пьесы Островского – это энциклопедия мошенничества. В них есть и ложные банкротства, и поддельные векселя, и недобросовестные сделки, и шантаж, и стряпчие-крючкотворы, а над всем этим появляется новая осанистая фигура дельца-капиталиста, про которого уже никак нельзя сказать, что он герой сугубо отрицательный. В комедии «Бешеные деньги» сталкиваются старый и новый взгляд на природу богатства и способы его приобретения. В разговоре с тещей биржевик и промышленник Савва Васильков говорит, что светский образ жизни ему не по карману, чем несказанно изумляет ее.
Васильков. Чтоб так жить, надо имeть миллион.
Надежда Антоновнa. Мы не запрещаем вам иметь их и два.
Васильков. Ни двух, ни одного нет y меня; мое состояние обыкновенное.
...Надежда Антоновнa. Зачем же вы нас обманули так жестоко!
Васильков. Чем я вас обманул?
Надежда Антоновнa. Вы сказали, что у вас есть состояние.
...Васильков. Я имею достаточно и стараюсь приобретать.
Надежда Антоновнa. Что, достаточно? Ей нужно состояние, a состояние вам приобресть нельзя: откупов нет, концессии на железную дорогу вам не дадут. Состояние можно только получить по наследству, да еще при большом счастье выиграть в карты.
Васильков. Нет, еще есть средство: ограбить кого-нибудь. Не его ли вы мне посоветуете?
Савва Геннадиевич Васильков – честный делец. Он убежден, что капитал можно и должно заработать не на казенных подрядах или казнокрадстве, а законными операциями. Характерно, что Надежда Антоновна «держит руку на пульсе» эпохи. Она прекрасно осведомлена, что откупная система больше в России не существует. Откупа, то есть система сбора некоторых категорий налогов частными лицами, практиковалась на Руси с конца
XV века и, разумеется, служила откупщикам неисчерпаемым источником обогащения – особенно это касается винных откупов. Откупная система была упразднена в 1861 году, а в 1863-м ее заменили акцизы.
Что касается железнодорожного строительства, то в первые два пореформенных десятилетия это был действительно Клондайк. Система частных железнодорожных концессий была устроена таким образом, что все риски перекладывались на государственный бюджет, а все доходы текли в широкий карман воротил-железнодорожников. Концессии добывались ценой громадных взяток и личных связей в высших сферах.
Слово «железнодорожник» в то время было синонимом сорящего деньгами нувориша и фактически совпадало с нынешним значением слова «олигарх». В рассказе Чехова «В вагоне» даже скромный кладовщик на железной дороге держится прямо-таки миллионщиком:
— Сосед, сигарочку не угодно ли?
— Merci... Великолепная сигара! Почем такие за десяток?
— Право, не знаю, но думаю, что из дорогих... гаванна ведь! После бутылочки Эль-де-Пердри, которую я только что выпил на вокзале, и после анчоусов недурно выкурить такую сигару. Пфф!
— Какая у вас массивная брелока!
— М-да... Триста рубликов-с! Теперь, знаете ли, недурно бы после этой сигары рейнского выпить... Шлосс-Иоганисберга, что ли, №85,5, десятирублевый... А? Или красного... Из красных я пью Кло-де-Вужо-вье-сеп или, пожалуй, Кло-де-Руа-Кортон...
— Извините, пожалуйста, за нескромный вопрос: вы, вероятно, принадлежите к здешним крупным землевладельцам, или вы... банкир?
— Не-ет, какой банкир! Я пакгаузный надзиратель W-й таможни...

Русский джентльмен вчера и сегодня
Кончился этот фестиваль безответственности колоссальным кризисом. В апреле 1876 года военный министр Милютин подал Александру II всеподданнейший доклад, из которого явствовало, что железные дороги империи в критическом состоянии и в случае войны не справятся с нагрузками. Русско-турецкая война в полной мере подтвердила этот прогноз: мобилизация затянулась не только потому, что дороги не справлялись с пассажиро- и грузопотоком, но и вследствие отвратительного состояния железнодорожного полотна и обрушения мостов. В итоге в 1880 году началась программа выкупа частных железных дорог в казну, прежде всего задолжавших и обанкротившихся. Последнюю точку в переходе контроля над железнодорожной сетью к государству поставила катастрофа царского поезда 17 октября 1888 года на 277-й версте Курско-Харьково-Азовской железной дороги. Этим поездом возвращался из Ливадии Александр III с семьей. Несколько десятков человек из свиты императора погибли и получили ранения разной степени тяжести, и лишь счастливая случайность спасла членов августейшего семейства. Итогом пережитого царем шока стала тарифная реформа, передавшая железнодорожные тарифы из ведения Министерства путей сообщения в Министерство финансов, где они перестали служить средством извлечения прибыли и превратились в инструмент социальной политики.
Злоупотребления и финансовые махинации чрезвычайно интересовали литераторов. Немало саркастических публикаций конкретным случаям посвятил Добролюбов в сатирическом отделе «Современника» «Свисток». Имена крупных аферистов то и дело мелькают на страницах Достоевского и Салтыкова-Щедрина. Кризис добавил масла в огонь...
Но какие же выводы делают классики? Откроем «Дневник писателя» Достоевского, ту самую статью о финансах.
Об рубле и o дефиците все теперь пишут, и, уж конечно, тут отчасти и стадность: все пишут, все тревожатся, так как же и мне не тревожиться, подумают, что не гражданин, не интересуюсь... Но, однако же, хоть и истинные гражданские боли, а почти везде все на тему: зачем-де y нас все это не так, как в Европе? «В Европе-де везде хорош талер, а y нас рубль дурен. Так как же это мы не Европа, так зачем же это мы не Европа?» Умныe люди разрешили наконец вопрос, почему мы не Европа и почему у нас не так, как в Европе: «Потому-де, что не увенчано здание». Вот и начали все кричать об увенчании здания, зaбыв, что и здания-то еще никакого не выведено, что и венчать-то, стало быть, совсем нечего, что вместо здания всего только несколько белых жилетов... и что увенчание, если уж и начать его, гораздо пригоднее начать прямо снизу, с армяка и лаптя, а не с белого жилета.
«Увенчать здание» – эвфемизм, обозначавший в тогдашней публицистике представительное правление, конституцию. Выражение это – couronner l'e´difice, по-французски, – вошло в моду при Наполеоне III, который не раз употреблял его в своих публичных выступлениях. «Белые жилеты» – русские либералы (в революционной Франции белые жилеты носили вожди якобинцев).
Среди множества попыток Достоевского осмыслить и объяснить дух времени есть размышления над уголовным делом Гартунга. Дело было громкое. Зять Пушкина, генерал-майор Леонид Гартунг в октябре 1877 года был признан виновным в корыстном похищении векселей. Пока присяжные совещались о приговоре, осужденный в соседней комнате выстрелил себе в сердце, оставив записку, в которой всемогущим Богом клянется, что невиновен.
Этот человеческий тип Достоевский называл «русским джентльменом». Люди эти, по его наблюдениям, весьма щепетильны в вопросах чести, неукоснительно платят свои долги, «но платят новыми долгами». О том, чтобы украсть что-нибудь или смошенничать, и речи нет. Поэтому «русский джентльмен» и на Страшном суде скажет, что невиновен.
Достоевский рисует весьма распространенную, типичную ситуацию:
Вот приятель, благо-р-роднейший Иван Петрович просит его выдать ему векселей тысяч на шесть: заложу, дескать, в банк, где я состою, и дисконтирую, а вот тебе, дражайший друг, встречные на шесть тысяч. Чего же думать? Векселя выдаются, Ивана Петровича он часто встречает потом в клубе, оба забыли, разумеется, и думать о выданных векселях, потому что оба суть самый цвет, так сказать, порядочных людей в нашем обществе, и вдруг, через шесть месяцев, все шесть тысяч падают на плечи генералу: «Извольте, дескать, платить, ваше превосходительство»... Был фатум, случилась трагедия: слепая сила почему-то выбрала одного Гартунга, чтоб наказать его за пороки, столь распространенные в его обществе. Таких, как он, может быть, 10 000, но погиб один Гартунг.
Все это понятно и внушает сочувствие, но Достоевский придумывает такую каверзу: предположим, джентльмен при случае берет взаймы у няни своих детей (ведь русские джентльмены вечно без денег и живут в долг – вспомним хоть Стиву Облонского) – какие-нибудь ничтожные 10 рублей, составляющие, однако, все достояние старушки. Отдать забыл, а няня напомнить стесняется. И вот джентльмен умирает, а старушка идет по миру.
Всё это, разумеется, пустяки и мелочь страшная, но если бы вдруг на том свете напомнили генералу, что нянька-то ведь 10-ти рублей не получила, то он бы страшно покраснел: «Какие десять рублей? Неужто! Ах да, ведь в самом деле, года четыре назад! Mais comment, comment, и как это могло случиться!»
Чтобы уж окончательно добить «русского джентльмена», Достоевский спрашивает: «Если бы этот прелестный человек как-нибудь опять очутился на земле и воплотился в прежнего генерала — отдал бы он 10 рублей няньке или нет?»
Вопрос остро современный. Самая злоба дня.
Из 10-рублевых старушечьих капиталов составлялись миллиарды. А самое интересное – банкиры убеждены, что теперь за их непомерную жадность, их образ жизни, их комфорт должны расплачиваться старушки-налогоплательщицы, и не только сами старушки, но и их внуки и правнуки. 


 Владимир Абаринов


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку