НОВОСТИ
Раковой и Зуеву продлены сроки ареста на полгода
sovsekretnoru

Сладкая жизнь Генри Миллера

Автор: Владимир АБАРИНОВ
02.09.2011

 
Генри Миллер и его возлюбленная Джун, работавшая наёмной партнёршей в дансинге. На фото вверху: знаменитый писатель в 1971 году.  
 
 

 
   
Париж, район Монмартра, начало ХХ столетия  
 
 
   
 Генри Миллер: долгополый реглан, шляпа, надвинутая на глаза, бычок «Голуаз»  
 
 
 
Анаис Нин, парижская пассия писателя во время отсутствия Джун  
   
 
Кадр из фильма «Генри и Джун», где Джун играет несравненная Ума Турман (крайняя справа)  
   
 
Писатель и его последняя любовь, японка Хироко (Хоки) Токуда в 1967 году  
   
 
Некоторые акварели Миллера стоят сегодня по 30 тысяч долларов  
   

Секс и любовь в жизни «отца сексуальной революции»

Они могли встретиться в одном из заведений Монпарнаса. Например, в «Селекте» или в «Куполь», где просиживали штаны неприкаянные бумагомараки со всего света. Или в джаз-клубе, где набирал силу свинг и ненавязчиво пиликала лукавая скрипочка начинающего Стефана Граппелли (автор этих строк ещё сподобился услышать живого Граппелли в баре в Гринвич-Виллидж в 1991 году). Но ещё вероятнее – Монмартр, «Кафе Веплер» близ площади Клиши: американец любил его непритязательный стиль, к тому же здесь ему был открыт кредит.
Между ними ничего общего. Американец – нечто среднее между чикагским мафиози средней руки и поиздержавшимся парижским бонвиваном: долгополый реглан, на лысеющей башке шляпа, надвинутая на глаза, в зубах бычок «Голуаз». Русский – совсем из другого мира и другой эпохи: котелок, трость, монокль, зализанный до самой макушки пробор, щуплый, шепелявый, курит папиросы. Первый добродушен и распахнут настежь, проститутки виснут на нём гроздьями, он легко сходится с людьми и так же легко расходится, обхамив напоследок. Второй предельно замкнут, застегнут на все пуговицы, живёт вчерашним днём и маниакально щепетилен.
Ни рождением, ни воспитанием, ни жизненным опытом, ни характером – ровно ничем не похожи, однако каждый написал такую книгу, будто списывал под партой у другого. Видно, таков уж был химический состав парижского воздуха тех времён. Хотя вот ведь Хэмингуэй дышал тем же воздухом, а книгу о Париже написал совсем другую. Бедный, наивный Хэм! Он писал так, будто с него только литература и началась. Эти двое знали: их книгами мировая литература закончится.
Забавно, но даже имён более банальных для русского и немца (американец наш – немецкого разлива) не подберёшь – Миллер и Иванов. Генри Миллер и Георгий Иванов. Книги называются соответственно «Тропик Рака» и «Распад атома».
Ничто так не сближает мужчин, как разговор о бабах. Они обсуждают недорогих местных девочек. Американец переспал почти с каждой, и о каждой у него своя ремарка. «Здесь у нас полный интернационал. И ни у одной, представьте, поперёк, у всех – вдоль». «И русские есть?» «А то! У меня даже княгиня была – сволочная, откровенно говоря, бабёнка, да, может, и не княгиня вовсе. Просила не снимать шляпу – так, мол, интеллигентней».
Подробнейшим образом он излагает особенности секса с юной проституткой на деревянной ноге, той, что стоит у «Гомон палас» («сэ кельке шоз!»), а также с одноглазой («всё как обычно, только координация малость нарушена – ну сверзится иной раз с койки, так это ж весело, не так ли?»), а вот эта, будьте любезны, на сносях, но тоже труженица и обещает массу незабываемых ощущений.
«Мне всегда казалось, что проститутка с физическими дефектами должна умереть голодной смертью». «Только не в Париже, дружище! Здесь на всё есть свой потребитель». «А почему они все время чешутся, как обезьяны?» Американец хохочет, ему нравится сравнение. «Клопы, мой милый! В здешних меблирашках кровопийцы процветают – клиент не залёживается, каждый час свежее мясо!»
Русский капризно кривит пухлые губы. Его огорчает обыкновение здешних дам не снимать чулок. Американец опять ржёт. «Ну вы и привереда!» Цепляет ближайшую подружку: «Адриенн, мой русский друг недоумевает, почему девочки работают в чулках». Та пожимает плечами с неподражаемой грацией бесстыдства: «Какие проблемы, Анри? За отдельную плату можно даже вымыть ноги». Американец вдруг прекращает свои хиханьки и берёт серьёзный тон. «Ты только подумай, парень, в чём ты её упрекаешь – тебе, видите ли, не хватает настоящей страсти! Ты просто вспомни, что ты последний в этой очереди, что уже целый армейский корпус осаждал её, разграбил и опустошил. Никогда не жалей своих пятидесяти франков – это её деньги, и это кровавые деньги, понял?»
Он пошёл отлить и вдруг подумал, что ему нравится этот странный отмороженный малый в прикиде банковского клерка. Кого только не заносит в этот вертеп! Плюнь – попадёшь в иностранца, да не простого, а причудливого. Он покосился в зеркало и сказал отражению: «Да уж чудней тебя во всем Париже нет».

Генри и Джун
Жизнь Генри Миллера – сущее наказание для биографов. Он жил, как писал: беспорядочно и импульсивно. Даже в его женах профессора литературы запутались. По моим подсчётам, законных было пять или шесть. В 1930 году, когда Миллер поселился в Париже, он был женат уже вторым браком и имел дочь от первого.
Он приехал сюда, спасаясь от ненавистной рутины телеграфной компании, где пришлось служить после того, как он бросил колледж, проучившись всего два месяца. Проклятая служба пожирала все силы и время без остатка. Единственным убежищем от беспросветной канцелярской маеты был секс. Вот где он нашёл себя, вот где реализовал своё творческое начало, но из-за общей неустроенности и секс превращался то в сугубо механический процесс, то в акцию исступлённого протеста.
Он мотался по стране коммивояжёром, менял шило на мыло, читал запоем всё подряд, от мадам Блаватской до Шпенглера. С одного хорошего места его выгнали, когда босс застал его в рабочие часы за сочинением трактата о Ницше. Джун кормила его и заставляла писать.
Они бредили Европой, особенно Джун. Он злился: «Не трави душу! Ты представляешь, какая прорва денег нужна, чтобы добраться до Европы?» «Важно решить, что мы едем, – отвечала она, – тогда и деньги найдутся».
Профессия Джун называлась по-дурацки и даже цинично – taxi dancer, то есть наёмная партнёрша в дансинге. Он догадывался, что она оказывает клиентам услуги интимного свойства, то и дело нарываясь на маньяков. Иногда она проговаривалась, он цеплялся к словам, она начинала врать, путаться и запираться, что, мол, она совсем не хотела, но так уж вышло, прости, Генри, чего там, ладно… Слушая её, он ощущал могучую эрекцию и преисполнялся нежности и сострадания.
«Я влюбился в молодую женщину, с которой познакомился в дансинге на Бродвее, жена застала нас в постели и подала на развод. Так мы с Джун стали жить вместе». Этот лапидарный рассказ взят из автобиографии. Что ж ещё писать, если об этой любви повествуют все его книги? Мара, Мона – это всё она.
В «Тропике Козерога» он описал её восторженно и зачарованно: «Да, вот она приближается на полном ходу, на всех парусах, глаза блестят. Сейчас я впервые замечаю, какая у неё поступь!.. Высокая, статная, полнотелая, знающая себе цену, она прорезает дым, грохот и свечение красных фонарей, словно королева-мать всего сонма вавилонских блудниц... Бродвей – её королевство».
…Деньги нашлись – она их заработала. Но жить в Париже не смогла. Не исключено, что причина в том, о чём позднее написал Миллер: «Первое, о чём начинает говорить американка в Европе, – это санитарные условия или, точнее, отсутствие таковых. Они не могут представить себе рая без водопровода. Если они находят клопа, то готовы писать жалобу в Торговую палату. Как я могу объяснить ей, что мне здесь очень нравится?»
Дочь австрийских евреев, иммигрантка в первом поколении, она оказалась большей американкой, чем считала себя сама. Вот и этот смешной русский парень огорчается тем, что в дешёвых отелях биде расположено рядом с кроватью и барышня подмывается на виду у клиента.
Он заболел Парижем и через год вернулся туда один. Наконец-то он вырвался и был счастлив перемене участи. Он даже не ждал волшебного поворота судьбы – этим ожиданием жила вся международная шантрапа, заявившаяся покорять Париж, – нет, он просто вдыхал эту неповторимую, невозможную, тошнотворную смесь тлена великой культуры с вульгарным запахом продажной любви, противоестественную и несочетаемую, как «светлая французская идея» базилики «Сакре-Кёр», царящая над капищем порока. И это был вкус, цвет и дух свободы.
Он свёл знакомство с такими же, как сам, бедолагами, просыпавшимися изо дня в день с пустым брюхом и не имевшими ни малейшей идеи, где добыть пропитание. Они обивали порог «Америкэн Экспресс» на улице Скриб, дожидаясь переводов от родственников, а в промежутках клянчили мелочь друг у друга. С утра он обходил монпарнасские заведения в поисках человека, всматриваясь в незнакомые лица: «Не он ли – моя продуктовая карточка?»
Фотограф Брассаи (Дьюла Халаш, известный по своему французскому псевдониму), познакомившийся с ним именно тогда, рассказывает, что Миллер излучал радость: «Он повторял: «У меня нет денег, нет надежд. Я самый счастливый человек на свете». И смеялся, смеялся...»
Эта весёлость многих повергала в недоумение: как можно быть счастливым без гроша за душой? А вот, оказывается, можно: «Живёшь инстинктами на уровне животного. Таким сверхцивилизованным людям, как мы, очень полезно побывать в роли хищной птицы или зверя, каждый раз с жадностью набрасывающегося на еду».
Однажды он отдал проститутке всю наличность, которую только что получил («моя жена злобно перевела мне из Америки»), гораздо больше того, что ей причиталось – просто потому, что она попросила. Вернувшись домой, он перевернул квартиру вверх дном в поисках еды, наконец обнаружил хлебную корку в помойном ведре, вымыл её и вгрызся в гнусный объедок, проклиная собственное дурацкое гусарство. Он нисколько не кокетничал, описывая этот случай впоследстии, потому что ровно в следующем эпизоде рассказал, как обманул другую девочку: пока она была в ванной, вытащил из сумочки только что вперёд уплаченный гонорар, потому что хотелось и жрать, и женщину, а денег хватало только на одно из двух. «Как вшей выводят, так я должен был вытравить из себя духовность», – написал он однажды. И ещё, в другом месте: «Как-никак у меня есть совесть – обстоятельство, о котором я сожалею».

Смесь кубинского с датским
Единственной непрерывно саднящей раной была Джун, которую он оставил в Нью-Йорке. Предполагалось, что она приедет, как только его парижская жизнь устроится, но она всё никак не устраивалась, а главное, нравилась ему такой, какова есть. Он мрачно упивался ревностью, пытаясь представить, где она и что с ней. У Джун, полагал он, особых причин для ревности нет: она-то знает, что он любит только её, а бордель он и есть бордель, иногда ведь идёшь туда, просто чтобы понять, что ты ещё жив: самый простой, незамысловатый и надёжный способ. Однако в один прекрасный день появилась Анаис, и это было нечто совсем другое.
Анаис Нин, жена преуспевающего банкира, респектабельная молодая дама, увлечённая повальной модой на сюрреализм, психоанализ и революцию. Хуана Роса Эдельмира... он так и не смог запомнить её имя из восьми слов. В её жилах текла странная смесь кубинской и датской крови. Видимо, северный ген блокировал природную чувственность, и Миллеру пришлось долго пробиваться сквозь эту скорлупу, в итоге он раздолбал панцирь, расцарапав об острые края её и себя.
Работа вдруг пошла на лад, он давал читать ей отрывки, выбирая самые скабрезные, и ему нравилось её смущение. «Разве тебе не объяснили твои фрейдисты, что сочинительство – та же дефекация? По-твоему, я должен испражняться сливочным кремом?»
Она была по-своему обижена жизнью. В ней идеально реализовался комплекс Электры: её родители расстались, когда Анаис было 9 лет; дневник она завела от тоски по отцу. Миллер восполнил утрату. «Я слушаю Генри, как ребёнок, а он говорит со мной, как отец», – записала Анаис в своём дневнике. И вот ещё, смешное: «Некоторые его выражения, – признаётся она, – я искала в словаре — и не нашла».
Психоаналитики, к которым она обращалась, в том числе знаменитый Отто Ранк, считали её привязанность к дневнику болезненной. Так в наше время иные блоггеры предпочитают виртуальный мир реальному. Приступ отвращения к её записям испытал и Миллер, когда она показала их ему. Но она не бросила вести дневник, он стал её главным произведением. Когда спустя 20 лет вышел первый том дневника, его украшало предисловие Миллера, в котором он сравнил исповедь своей подруги с текстами Блаженного Августина, Абеляра, Руссо и Пруста.
Как раз в тот день, когда он продал обручальное кольцо, чтобы заплатить за квартиру, пришла телеграмма: Джун сообщала, что едет в Париж. «Однажды вечером на бульваре Распай, – вспоминает Брассаи, – около монпарнасских кафе я заметил под только что зажёгшимся фонарём Генри, который ожесточённо спорил с какой-то женщиной. Сначала я разглядел только спускавшийся до земли широкий чёрный плащ и спадающие на плечи золотисто-каштановые волосы».
Они извели друг друга дикими сценами ревности. Он таскал её по жалким парижским задворкам, а она все удивлялась: «Почему ты не покажешь мне тот Париж?» «Тот» означало – Париж его писем. Она не понимала, что этот непостижимый город таков, каков ты сам в данную минуту – пока её не было, он был Парижем тоски по ней. На фоне семейной склоки он обратился в юродивого, злорадно демонстрирующего прохожим свои гнойники и язвы.
Брассаи, как и многие другие, был обворожён этой женщиной. Он упоенно описывает «длинную лебединую шею, чуть полноватую и округлую, как на портретах Модильяни», «поразительной красоты лицо с широкими скулами, блестящие глаза под зеленоватым макияжем век и приоткрытые ярко-красные губы»... «А голос! Низкий, манящий, чуть вибрирующий, этот голос а-ля Марлен Миллер сравнивал с восточными пряностями...»
Он познакомил её с Анаис, ожидая от этой встречи чего угодно, но только не того, что произошло. В фильме Филипа Кауфмана «Генри и Джун», где Джун играет несравненная Ума Турман, взаимное обольщение начинается в кинотеатре, где показывают немецкую картину 1931 года «Девушки в униформе», едва ли не впервые в мировом кинематографе отразившую тему лесбийской любви. Кауфман был лично знаком с Анаис Нин – только она сама могла рассказать ему об этом. Но в своём дневнике она написала: «Мое влечение к Джун так и не воплотилось в реальность, поэтому я развивала его в моем воображении, в романе». Роман называется «Дом инцеста». Джун в нём зовут Сабиной.
А у Джун опыт однополой любви был. В Нью-Йорке у неё случился бурный роман с русской девушкой по имени Анастасия – Стася. Миллер её никогда не видел. Но однажды обнаружил дома прощальную записку: Джун уехала вместе со Стасей в Париж. Именно после этой поездки она и решила, что он должен обязательно поехать в Париж и стать там писателем.

Множество жён и единственная Муза
Он издал во Франции «Тропик Рака» и сделался скандально знаменит. С книгой произошло то, что всегда происходит с текстами такого рода: в ней не увидели ничего, кроме порнухи и чернухи. Он продолжал писать, оставаясь запрещённым в Америке. Не начнись война, он туда и не вернулся бы. Доходов ему «Тропик» не принёс: «Я приехал из Европы таким же нищим, как и уезжал».
Сразу после войны, когда американские солдаты в Европе скупили весь тираж «Рака» и «Козерога», он внезапно сделался богат. «Я жил на берегу океана в маленькой хижине, которую снимал за 7 долларов в месяц, – рассказывает он в автобиографии. – В одной из лачуг для заключённых. И вдруг приходит это письмо с уведомлением, что мне причитается примерно 40 тысяч долларов авторского гонорара».
Потребовалось почти 30 лет, чтобы выиграть тяжбу с американской цензурой. Вряд ли какой другой писатель сделал для свободы слова столько же, сколько Миллер. Сам он не принимал участия в этой битве и с полнейшим равнодушием отнесся к известию о победе. «Тропик Рака» был впервые издан в США в 1961 году и разошёлся тиражом в полтора миллиона экземпляров. В следующем году допечатали ещё миллион. Блюстители нравственности вчинили издателям в общей сложности около 60 исков, и лишь Верховный суд США поставил точку в дискуссии.
Миллер к тому времени сделался культовой фигурой. Его поставили в один ряд с такими писателями, как Эмерсон, Торо и Уитмен. В Биг-Сур на калифорнийском побережье началось паломничество. Его вдруг провозгласили отцом сексуальной революции. Эти телята кого попало записывали себе в папаши, от немецких философов до боливийских партизан, а свободу понимали лишь как право переспать с любой тёлкой. Нет, ребята, беззлобно думал он, мне и без вас есть, кого усыновить. В конце концов ему осточертела роль гуру, и он уехал в Европу, где именно в это время опять стало интересно. В 1960 году его пригласили в жюри Каннского кинофестиваля. Золотую Пальму получила тогда «Сладкая жизнь» Феллини, а в конкурсе участвовали фильмы Антониони, Бунюэля и Бергмана.
На склоне лет он бросил писать, зато занялся живописью, причём исключительно акварелью, оставив около двух тысяч работ. Сегодня они стоят громадных денег, до 30 тысяч долларов за лист. Сам же он никогда не продавал их, а только раздаривал. При случае, впрочем, расплачивался ими с врачом или водопроводчиком.
Джун Эдит Смит Мэнсфилд оставалась его единственной музой, одной из самых загадочных в мировой литературе. Он помнил каждую деталь, каждую минуту их романа, который никогда не кончался на страницах его книг, но оборвался в жизни.
Но состояние влюблённости было почти постоянным. Он не мог без этого. После войны он женился на молодой женщине по имени Дженина Лепска и произвёл на свет ещё двоих детей, Тони и Валентина. Миллер оказался не просто преданным или любящим отцом – он любил детей до самозабвения, полностью взял на себя уход за ними, кормил их, играл с ними, стирал пелёнки. Впоследствии он сам удивлялся такому рвению: «В те времена у меня не было машины; я запихивал грязные пелёнки в большой бельевой мешок и шёл за шесть миль к горячим источникам, стирал их в горячем ключе, потом тащил домой! Шесть миль!» Потом жена ушла, и он остался один с маленькими детьми.
Он подсчитал, что каждый его брак продолжался в среднем семь лет.
Следующей его женой была Ева Макклур, Ив. Он пишет, что она была «как гром с ясного неба». Она была его поклонницей, они переписывались (Миллер всю жизнь был страстным поклонником эпистолярного жанра), а потом она вдруг приехала и сказала: «Если хочешь, я останусь».
Ей шёл третий десяток, ему было 60. Разница в возрасте его не беспокоила. Он давно привык к роли отца и наставника.
К концу жизни он задумался: что общего во всех его женщинах? Они такие разные, но ведь должно же быть сходство, раз он в них во всех влюблялся?! Он пришёл к выводу, что ему нравятся сильные, волевые и коварные женщины: «Понимаете, я не отношусь к типу «настоящих мужчин», и меня всегда влечёт к женщинам с сильным характером... К тому же я убедился, что меня интригуют женщины ускользающие, которые лгут, разыгрывают сцены, сбивают с толку, всё время держат в напряжении».
Он никогда не изменял жёнам, но когда собирался в Канны, спросил Еву, можно ли ему взять с собой другую женщину. Она разрешила, но в Канне его ждала телеграмма: «Подаю на развод».

Венера на брусьях
О двух более поздних увлечениях известно многое. Одной из пассий престарелого Миллера стала Бренда Венус, существо юное и обворожительное, удивительно похожее на молодую Анаис. Он написал ей 4000 страниц писем, изданных отдельной книгой. Бренда так и не выбилась в первый ряд – мисс Техас какого-то года, средней руки модель, не стяжавшая особых лавров киноактриса. Известность ей принесла книга «Секреты обольщения» – уроки страсти, усвоенные от Миллера.
Осенью 2002 года Бренда неожиданно объявилась в Москве: режиссёр Сергей Виноградов поставил на сцене МХАТ им. Чехова спектакль «Venus» по книге писем Бренды и Генри. Роль Бренды играла Светлана Хоркина, а в зале присутствовал Владимир Путин. Говорят, на премьеру Бренду Венус пригласил именно он. Одна из рецензий остроумно называлась «Венера на брусьях».
Ему было 74, когда в Беверли-Хиллз в ресторане «Империал Гарденс» он увидел пианистку. Это была воспитанная в Канаде японка Хоки Токуда. Те, кто слышал её, утверждают, что она была прекрасной джазовой певицей. Ей было тогда 27 лет. Она успела сняться в двух японских игровых фильмах, а в США находилась по рабочей визе.
Следующие два года Миллер приходил в ресторан каждый вечер, надеясь уговорить Хоки стать его женой, и каждый вечер получал отказ. В конце концов, она капитулировала. Их брак продолжался 11 лет и, по её словам, был чисто платоническим. «Секс – отнюдь не императив, – написал он однажды. – С таким же успехом я могу обойтись без него».
Их общей страстью был пинг-понг. Он уже плохо владел своим телом, был подслеповат и глуховат, держал ракетку какой-то варварской ухваткой, но оставался отличным игроком.
Хоки Токуда жива; несколько лет назад попалось сообщение, что она держит бар в токийском злачном районе Роппонги. Так и не прочитав ни одной его книги, она основала музей Миллера в курортном городе Омати, префектура Нагано, пожертвовав ему свою коллекцию акварелей. Восемь лет назад музей объявил о закрытии в связи с нехваткой средств. Переписка Холи и Генри тоже издана отдельной книгой.
Анаис Нин, с которой Миллер поддерживал эпизодическое знакомство, стала автором не менее культовым, чем он сам. Она умерла в 1977 году в Лос-Анджелесе. Согласно завещанию, её прах был развеян над Тихим океаном. В том же году он получил последнее известие от Джун – она сообщала, что уезжает к брату в Аризону. Последние 20 лет жизни Миллер провёл в своём доме в Пасифик-Пэлисейдс, Калифорния, и тихо угас в июне 1980-го, на 89-м году жизни.

* * *
...Чёрт побери, подумал Миллер, возвращаясь к стойке бара, как классно сказал этот русский! Да, говорит, это кровавые деньги, но их никогда не изымут из обращения, потому что во Французском банке нет ничего, на что их можно было бы обменять! 


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку