Семь с половиной картин

Автор: Таисия БЕЛОУСОВА
01.03.2005

 
Подготовил Андрей СОТНИКОВ

РИА «НОВОСТИ»

Ольга Евгеньевна Суркова – киновед, родилась в 1945 году в Москве. Около 20 лет дружила с Тарковскими и даже какое-то время была членом их семьи. Все эти годы находилась рядом с ними и в Москве, и позже в эмиграции. Суркова была бессменным помощником Андрея Тарковского в написании его единственной книги «Книга сопоставлений», названной им в последнем издании «Запечатленное время». С 1982 года живет и работает в Амстердаме

– Почему Тарковский именно вас выбрал своим летописцем?

– Я не думаю, чтобы он выбирал меня. Скорее я сама себе присвоила на это право, поскольку уже с «Иванова детства» воспринимала Тарковского очень крупным художником. Я была тогда ученицей математической школы, но впечатление от фильма оказалось настолько сильным, что я решила поменять будущую профессию и поступила на киноведческий факультет ВГИКа. Потом – уже студенткой – сделала все, чтобы попасть на практику к Тарковскому во время съемок «Андрея Рублева». Позже, работая и в «Советском экране», и в Институте теории и истории кино, я старалась как можно ближе наблюдать за работой Андрея Арсеньевича. В тяжелые для него времена мне удалось опубликовать несколько интервью с ним. В какой-то момент он, к великой для меня радости, предложил делать вместе «Книгу сопоставлений: диалог критика и режиссера». Уже гораздо позже, за границей, по его просьбе я переписала ее в монолог. Она и стала основной книгой Тарковского по теории кино, которая вышла на многих языках мира под названием «Запечатленное время».

За 18 лет совместной творческой жизни я научилась понимать его не с полуслова, а с полувзгляда. Бывали случаи, когда он посылал меня на интервью вместо себя, до такой степени я точно знала, что он ответит по каждому поводу. Но если вдруг я высказывала соображения, идущие вразрез с его собственными, Тарковский раздражался, как ребенок. Он не умел спорить. Он просто не сомневался в своей правоте. Ему нужен был человек, полностью принимающий его идеи и как бы вынашивающий их, как свои собственные, – в этом смысле я его устраивала.

Андрей постоянно нуждался в собеседнике, его мысль рождалась только в диалоге, он сам о себе говорил: я человек диалога, я совершенно не способен мыслить сам по себе. Ему нужен был соавтор. «Жертвоприношение» – единственный сценарий, который он писал один, и, на мой взгляд, он литературно слаб. У Андрея была огромная сила чувственно-визуальных ощущений, и здесь он себе равных не знал, а словесное выражение не было его сильной стороной.

– Вы можете себя назвать другом Тарковского?

– Нет, не могу. Мне вообще трудно себе представить «друзей» Тарковского. Он был достаточно замкнут и, как мне кажется, мало расположен к задушевным беседам, которые свойственны друзьям. Хотя охотно обсуждал творческие темы, особенно с коллегами по картинам. Со мной же, как с доверенным интервьюером и соавтором по работе над книжкой, делился дополнительными соображениями о месте кинематографа в мире. А дружила я с его женой, Ларисой Павловной, без общения с которой путь к Тарковскому был почти закрыт...

– Как складывались ваши взаимоотношения после отъезда Тарковского в Европу? Когда вы виделись с ним в последний раз?

– Поначалу прекрасно. И хотя жили мы в разных странах (Италии и Голландии), из-за работы над книжкой виделись порой чаще, чем в Москве. Объединяло нас и «эмигрантское сиротство». Я бывала с Тарковским и в Каннах, и в Штатах, и несколько раз в Англии. Но финал наших отношений оказался, увы, драматичным: Андрей самостоятельно издал рукопись «Запечатленного времени», «позабыв» о моем скромном участии в ее создании. Это изменило наши отношения и в то же время позволило мне объективнее размышлять о нем, полнее и точнее набросать его психологический портрет, в котором действительно сочетались разные краски. Позднее я написала мемуары «Тарковский и я: дневник пионерки», где рассказала историю наших взаимоотношений. Еще до этого, после его смерти, опубликовала в «Искусстве кино» свои дневники со съемок фильмов, записи разговоров с ним, кое-какие оригинальные статьи о нем в разных сборниках. Теперь я свела все свои работы в сборник «С Тарковским и о Тарковском», который только что вышел в свет. Этим изданием, надо полагать, Андрей был бы доволен. Книга будет представлена в марте на книжной выставке в Париже.

– Тарковский оставил не так много литературных текстов. Тем более печально, что его многотомные «Дневники», изданные во всем мире, до сих пор неизвестны в России...

– Эта ситуация на совести его ныне покойной жены Ларисы, а теперь – их общего сына Андрея, которого, как и мать, кажется, не устраивают гонорары российских издательств.

– Если в советское время он был гоним, то за последние годы в России из Тарковского сделали чуть ли не икону. Кому это нужно?

– Образ Тарковского был далек от иконописного лика, но на многих окружающих Андрей оказал огромное духовное влияние. На меня, например. Но духовное влияние, которое передается через произведения, и частная жизнь человека – две абсолютно разные вещи. Он был не только крупнейшим художником, но и сложным человеком. Может быть, творчество Тарковского было отчасти попыткой раскаяния – взамен дружеских душераздирающих бесед, которым так склонны предаваться иные русские. Мне кажется, это была попытка оправдания, потому что он сам знал за собой много не слишком хороших вещей. А произведение искусства это почти всегда исповедь. Его фильмы-послания можно понимать по-разному. Мое прочтение основано на моем собственном опыте общения с Тарковским. Андрей был очень глубоким и естественным человеком, я его обожаю, но обожаю не куклу, не икону, а того реального человека, который страдал и часто других заставлял страдать.

Канны, май 1983 года. Андрей Тарковский и его вторая жена – Лариса, которая, коротко говоря, брала на себя «грязную житейскую работу»
XAVIER LAMBOURS

– Он был религиозным человеком?

– Как любой человек, тем более художник, Тарковский замешан на противоречиях. Он всегда был мистиком, или, как говорили прежде, «идеалистом» (в противоположность материалистам): увлекался «верованиями» разного рода – от медитаций до спиритических опытов, от буддизма до тарелок и пришельцев. И я не спешила бы называть его христианином. Христианство он никогда не ощущал своим предназначением, ни в какой форме – ни в человеческой, ни в творческой. Андрей любил рассказывать, как еще в студенческие годы однажды вызвал дух Пастернака и тот сказал ему, что Андрей снимет семь с половиной картин. «А почему так мало?» – спросил Андрей. «Но зато очень хороших», – ответил дух.

– А как складывались у него взаимоотношения в семье?

– Я думаю, не только в его жизни, но и в творческой судьбе, если хотите, многое определила его жена Лариса Павловна. Может быть, если высказаться короткой догадкой, она брала на себя «грязную житейскую практику», давая Андрею ощущение независимости, – возможно, это помогало его творчеству... А может быть, лишь видимость этого ощущения. Всему этому посвящена книжка «Тарковский и я», которую в переиздании я собираюсь озаглавить, по совету коллеги, более точно и иронично: «Тарковский, его жена и я». Взаимоотношения Тарковского с Ларисой очень важны уже потому, что как художник он стремился приравнять кинокамеру к лирическому перу поэта. Важно разобраться в его мироощущении, определяющем каждый кадр.

– В чьих-то воспоминаниях я прочитал, что если всех людей, кого обидел Тарковский, выстроить в очередь, то эта очередь может обогнуть землю. Он только в жизни был сложным человеком или это также относится к его работе с актерами?

– На первую часть вашего вопроса я не берусь отвечать, так как не питала особого интереса к людям, обиженным Тарковским. В конце концов, несмотря на мой собственный конфликт с ним, меня всегда интересовал прежде всего его художественный дар, под обаянием и воздействием которого оказывалось огромное количество людей. Я не хотела бы смешивать житейские обиды с тем огромным богатством, которым Тарковский одаривал тех, кому посчастливилось быть его собеседниками...

Что касается взаимоотношений с актерами, то это чисто профессиональный вопрос. Скажем, между Банионисом и Тарковским в процессе работы над «Солярисом» действительно были ужасные взаимоотношения, но, увидев конечный результат, Банионис поклонился ему в ноги и до сих говорит о «Солярисе» как о лучшей своей роли. Это тот случай, когда сложность взаимоотношений идет на пользу искусству. Например, чтобы добиться нужных результатов от Коли Бурляева в «Андрее Рублеве», Андрей через разных людей передавал ему, что тот плохо играет и что его в любой момент могут снять с роли. В итоге Коля сильно нервничал и перенес на экран это высокое нервное напряжение, которого добивался от него Андрей.

У Андрея был специфический способ работы с актером, он считал, что актер не должен знать сценарий, потому что если он знает развязку, то сразу и сыграет ее. Ведь в жизни мы не знаем развязки, и Андрей стремился к тому, чтобы существование людей на экране соответствовало жизни. Поэтому отношения актеров с ним складывались очень по-разному. У него были прекрасные творческие отношения с Ритой Тереховой, хоть им и мешала Лариса Павловна, ревновавшая его к Рите. Или были очень сложные взаимоотношения с Кайдановским: это уже позже тот стал его безропотным учеником. Многие люди, которые его терпеть не могли при жизни, вдруг после смерти оказались его ближайшими друзьями. И это не потому, что они такие двуличные. Просто жизнь гораздо сложнее, и когда человек умирает, все приобретает совершенно другие очертания, нежели это было при жизни.

– Но кем был Анатолий Солоницын для Тарковского, почему именно его он приглашал в свои фильмы в первую очередь, а «Ностальгию» даже писал специально под Солоницына?

– Нет, Тарковский никогда не писал сценарии «под актеров», как это случается с режиссерами иного толка. Однако действительно полагал, что главную роль в «Ностальгии» будет играть его любимый актер Солоницын. И я считаю, если бы в «Ностальгии» играл не Янковский, а Солоницын, который был в то время уже смертельно болен, картина сильно выиграла бы. В Янковском нет той тайны, которая была свойственна Толе Солоницыну, он человек вполне земной. Солоницын как нельзя более соответствовал представлениям Тарковского о «хорошем», «правильном» киноактере, способном доверяться режиссеру с детской непосредственностью. Тарковский очень высоко ценил в Солоницыне некую не высказываемую тайну. Он даже считал его, начиная с «Рублева», своим талисманом...

– Связывало ли что-нибудь Тарковского и Параджанова?

– Абсолютно ничего. После того как Параджанова посадили, Андрей действительно стал говорить, что Параджанов его любимый режиссер, но это была скорее дань мученической жизни Параджанова. Они были очень разными и в жизни бы никогда не смогли общаться. Я помню высказывание Параджанова на пресс-конференции, когда он приехал на Роттердамский кинофестиваль. На вопрос о своих творческих планах он ответил, что теперь хочет снимать фильм об Андрее Рублеве. Все воскликнули: «Как, а «Андрей Рублев» Тарковского?» «Ну что мог этот маленький мальчик понимать в Андрее Рублеве?» – сказал Параджанов.

– Как вы считаете, если бы Тарковский дожил до наших дней, какое кино он бы сегодня снимал?

– Мне кажется, Тарковский вряд ли сумел бы вписаться в нынешнюю ситуацию в России. Деньги на авторское кино везде добываются с огромным трудом. Думаю, его последний опыт на Западе тоже об этом свидетельствует: даже малобюджетное «Жертвоприношение» с одной декорацией и шестью актерами имело серьезные проблемы с финансированием. Да и с дирекцией шведского киноинститута отношения ближе к завершению картины складывались не лучшим образом.


Авторы:  Таисия БЕЛОУСОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку