НОВОСТИ
Покупать авиабилеты можно будет без QR-кода, но с сертификатом на Госуслугах
sovsekretnoru

Русское солнце

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.08.1999

Раиса и Михаил Горбачевы, 1953 год

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Горбачева страдала. Здесь, в Центральной клинической больнице, в этих чужих, ужасно покрашенных стенах, она вдруг догадалась, что от нее, уже не молодой женщины, отвернулась жизнь – сразу, мгновенно, раз и навсегда. А еще она чувствовала, что может умереть. Ее силы куда-то исчезли, ушли, но самое главное – испортилась кровь. По тому, как часто приезжал к ней Андрей Иванович Воробьев, лучший терапевт не только в России, но, может быть, и в Европе, просто по самим процедурам, по терапии, ей назначенной, было ясно – беда.

Палата, отданная Горбачевой в ЦКБ, была палатой Генерального секретаря ЦК КПСС: огромный четырехкомнатный люкс с двумя идиотскими кроватями через тумбочку.

Все было казенное, с полировкой: неуютно, тоскливо, холодно, но не от погоды – от вещей.

Вдруг вспомнился Анри де Ренье – «от всего веяло грустью, свойственной местам, из которых уходит жизнь...»

Жизнь – уходила. Был страх.

Раиса Максимовна Горбачева: Нина Заречная и Елена Чаушеску в одном лице; грубое, невероятное желание быть первой женщиной мира и провинциальные вера – надежда – любовь с одним человеком («если тебе нужна моя жизнь, то приди и возьми ее...»). Она и сегодня, сейчас боялась не за себя, нет, Раиса Максимовна вообще не цеплялась за жизнь, ибо жизнь, счастье жизни никогда не измерялись для нее простым количеством прожитых лет: сейчас она боялась только за него, за своего мужа, за Михаила Сергеевича Горбачева. Она знала, что он смертельно устал, что он не спит без наркотиков, что он может сорваться и погибнуть, просто – покончить с собой, потому что в критические минуты (он так устроен) почва всегда – всегда! – проваливается у него под ногами. Раиса Максимовна не сомневалась, что как руководитель Михаил Сергеевич обречен. Она всегда понимала больше, чем он. И она знала, что Ельцин его добьет, обязательно добьет, – Господи, как она боялась Ельцина! Но Раиса Максимовна Горбачева, одна из самых умных женщин в Советском Союзе, знала и другую тайну: нельзя, нельзя вот так, без борьбы, отдавать Кремль, нельзя отдавать свою власть, ибо власть над такой страной – это жизнь в другом измерении. Потерять Кремль, власть – это все равно что оказаться на том свете, добровольно сойти с ума, самой отрубить себе голову и так (с отрубленной головой) жить.

Ее любил весь мир, но ее никто не любил в Советском Союзе – никто. Обидней было другое: она (вроде бы) все делала правильно, она (вроде бы) все правильно говорила, она – это без «вроде бы» – хотела добра, только добра... нет, Советский Союз, ее Родина, мстил ей так, как он не мстил, наверное, никогда и никому. Ну кто, кто позволил себе в Форосе, на большой, совершенно голой скале, начертить, да еще с указательной стрелкой, эти поносные слова: «Райкин рай». Где рай?! Это Форос рай?! Если бы все, что она делала для державы (причем делала публично, на глазах у всех), предложил бы кто-нибудь другой (Алла Пугачева, например), был бы восторг – всюду, на каждом шагу. А ее везде встречала ненависть. И – лесть ближайшего окружения. В ответ на лесть, именно в ответ, у Раисы Максимовны образовались свои тайны. Да, конечно: она, Раиса Горбачева, появилась в этой стране слишком рано, слишком... эффектно, наверное, чтобы те люди (вся страна, на самом деле), кто еще не умел, не научился красиво одеваться и отдыхать, как она, в Италии, воспринимал бы ее без иронии... ну и что? А получилось так, что она запрягла свою страну, как Хома Брут – ведьму, и тут же, без спроса, стала учить всех уму-разуму – всех! Надо же, она объявила себя матушкой! «Н-нет, эту дамочку нам не надо...» – откликнулась Россия! И – все, на ее будущем был поставлен крест. Приговор толпы, как известно, обжалованию не подлежит.

Теперь она почти не вставала с кровати: жить лежа – это легче.

Раисе Максимовне стало по-настоящему страшно, когда она увидела, как Михаил Сергеевич по вечерам изучает телефонные разговоры своих ближайших соратников. По его приказу Крючков записывал всех: Александр Яковлев, Медведев, Примаков, Бакатин, Шахназаров, Черняев; КГБ делал (для удобства) своеобразный «дайджест», и Михаил Сергеевич его просматривал.

Потом, минувшей весной, стало еще страшнее: впервые за 38 лет их жизни она увидела, как Михаил Сергеевич плачет. Началось с глупости. Ира, их дочь, сказала, что Сережа, врач, ее приятель, назвал сына Михаилом (в честь Горбачева). Родители его жены рассвирепели, выгнали ребят из дома, и теперь парень обивает пороги загса: по нашим законам, оказывается, дать другое имя ребенку – это целое дело. Михаил Сергеевич взорвался. Он кричал, что Ира – дура, что ему совершенно не нужно все это знать, что Ире с детства все дается даром, что ей нужно уметь молчать – и т. д. и т. д. Ира вскипела, за нее глухо вступился Анатолий... а Михаил Сергеевич как-то сразу обмяк, сел на диван и закрыл лицо руками..

Раиса Максимовна знала, что она будет с ним всегда, до конца, что он – ее судьба. А Михаил Сергеевич? Сам он? После Фороса ее вдруг кольнула мысль: если бы Михаилу Сергеевичу снова, еще раз вернули бы ту ослепительную власть, какая была у него в 85-м, но с условием, что ее, Раисы Горбачевой, не будет рядом с ним... вот как бы он поступил?..

Нет, есть вопросы, которые человек не имеет права себе задавать...

Кто-нибудь догадался, что, разрушив Советский Союз, он прежде всего разрушил себя и свою семью?..

Теперь она лежала в больнице. Ей не говорили, что все-таки у нее с кровью, успела ли эта сволочь, ее болезнь, окунуться в ее кровь, но для Раисы Максимовны все это было не так уж и важно: болезнь пришла в ее сердце, в ее нервы и в ее душу.

озвонил дежурный. Михаил Сергеевич просил передать, что он обязательно будет сегодня вечером.

Ближе к ночи она вдруг ощутила непонятную тревогу. Странно, конечно: она всегда нервничала, если не знала, что с ним происходит, где он сейчас, как он себя чувствует и как он провел этот день. На самом деле она была ужасно капризна, она всегда хотела знать абсолютно все, ей казалось, что это ее право и ее долг.

Долг! В Ставрополе, когда он вдруг начал пить, ей показалось, что у него нет и не может быть будущего. Она не все понимала в его делах, но ее, умную женщину, было очень трудно обмануть; она видела, что как руководитель он слаб, что он – человек без профессии. Медунов из Краснодара, их сосед, звал его Чичиковым... хорошо, агрокомплекс, который придумал Михаил Сергеевич, действительно был создан на голом месте, из его, Горбачева, мечтаний, но ведь возник же, возник... Соседи всегда завидуют! И пил Михаил Сергеевич еще и потому, что он всей душой ненавидел сельское хозяйство, то есть свою работу. Ну что ему, первому секретарю крайкома, с его красноречием и размахом, эти вечно пьяные мужики и бабы, эти казаки, похожие на ряженых, эта грязь и этот навоз!

Господи, как она хотела в Москву... Она хотела в Москву больше, чем все сестры Чехова, вместе взятые! А еще она хотела ездить по миру, по планете, но не так, как она и Михаил Сергеевич съездили однажды на отдых в Болгарию, а так, как ездила по миру Жаклин Кеннеди! Образ первой леди Америки, ставшей символом нации, не давал ей покоя. А как в Париже Жаклин принимал де Голль! Французы (французы!) сходили по ней с ума! Здесь, в Ставрополе, среди этой пыли, среди этого солнца и серых, выжженных улиц, Раиса Максимовна была самой счастливой и самой несчастной женщиной; счастливой, потому что она была женой и лучшим другом первого секретаря крайкома партии, «половиной первого», как говорили в народе, и – несчастной, потому что в Ставрополье нет и не было жизни.

И надо же, повезло: помер Федор Давыдович Кулаков, 60-летний здоровяк, секретарь ЦК по сельскому хозяйству. Леонид Ильич лично позвонил, сам пригласил Михаила Сергеевича в Москву, в секретари ЦК, в Кремль – руководить сельским хозяйством страны.

Самое главное – молчать. Не лезть в политику. Агрокомплекс – и все тут...

Свежесть обязательно клеймится начальством.

Она постаралась: Горбачев стал самым незаметным человеком в Кремле. Потом – самым незаметным членом Политбюро ЦК КПСС.

Как все-таки она умна!

Курить, курить, ужасно хотелось курить... Если Раиса Максимовна нервничала, ей всегда хотелось курить, но как, как тут закуришь, если она почти не бывает одна, – как?

Никто, кроме Михаила Сергеевича, не знал, что она курит.

В обществе она всегда держалась по-царски. Ей казалось – как Клеопатра. Провинция, конечно, давала себя знать, но она боролась со «ставропольским следом» как умела. Ей хотелось, чтобы она была человеком с тайной. Там, где тайна, там недоступность. На приемах и встречах (ее день был заполнен встречами) она старалась как могла не выходить даже в туалетную комнату, не покидать людей, ибо ее отсутствие всегда ощущалось, но если нужда побеждала, она быстренько делала одну-две затяжки – обязательно.

В ее сумочке кроме «Жэ-озэ» всегда была «Шанель № 5», отгонявшая любой, даже самый отвратительный запах.

Госсекретарь Америки Шульц, обаятельный старик, только что в интервью намекнул, что Михаил Сергеевич сделал Соединенным Штатам такие уступки по ракетам, о которых в Вашингтоне и мечтать не могли.

Какая подлая брехня! Получается, что министра Громыко, его вечное «нет!» американцы уважали больше, чем грандиозное стремление Михаила Сергеевича вернуть страну, Советский Союз, в мир. Почему все-таки и Пентагон, и Белый дом такие предатели? Прав Михаил Сергеевич: это они финансируют ельцинскую компанию, иначе откуда у Ельцина столько денег? Михаил Сергеевич хочет мира, он хочет, чтобы у Советского Союза было честное и открытое лицо. А Шульц, свинья, пишет, что Михаил Сергеевич просто хотел им понравиться... вот он, уровень секретаря их Госдепа

Никогда, никогда американцы не защитят перестройку и не защитят Горбачева, потому что Америка не умеет дружить. Вот уж, действительно, самые неблагодарные люди на свете!..

Нервы, нервы – разгулялись, разлетелись во все стороны, выворачивают душу...

Она могла связаться с ним в любую минуту, прямо сейчас, – могла, но не желала. Пусть он сам позвонит, сам!

Надо будет, приедет. Пусть поступает как хочет!

Она знала, что Ельцин добьет Горбачева, обязательно добьет, – Господи, как она боялась Ельцина! На фото: Б. Н. Ельцин дарит Р. М. Горбачевой цветы. Тюмень, 1985 год

Нельзя, нельзя спускать Ельцина с поводка, всех сожрет! Нет у него чувства меры...

Власть так ухондокала Михаила Сергеевича, что он просто не знает, как ему быть и что ему делать. Бывают в истории такие ситуации, когда президент, если он действительно президент, должен уметь убивать людей, причем – безжалостно. Вон Буш, уважаемый человек, просто приятный мужчина, и Барбара, его жена, такая приятная, а что он устроил Саддаму! Тысячу багдадских детей заживо спалили в бомбоубежище – и что? Вздрогнул кто-нибудь? А Михаил Сергеевич – исключение. Он – шестидесятник. Он не для войны. Россия, оказывается, без войны не может, не умеет, в России слишком много народов (даже для огромной территории много!), и все народы – обижены, причем обижены еще Сталиным, то есть насмерть, их борьбу между собой невозможно рассудить, тут все правы и все виноваты – значит, они, эти люди, жертвы свободы, которая на них обрушилась, – так получается? А Михаил Сергеевич – жертва их и своей свободы? Был бы он убийцей, как Крючков, не был бы жертвой, конечно, но не умеет Михаил Сергеевич стрелять, точнее, умеет, пробовал, но у него это плохо получается!

Она давно поняла: Советский Союз – это такая страна, в которой нельзя, просто глупо быть первым. Есть такие страны (их много на самом деле), где нельзя быть первым, нельзя вырываться вперед. Настоящие первые люди в СССР – всегда вторые... Они не выходят из тени, ибо выходить из тени – самоубийство. В России слишком много от Азии, гораздо больше, чем от Европы. Хорошим президентом в такой стране может быть только тот человек, кто по своим личным качествам выше и сильнее, именно сильнее, чем весь СССР, весь целиком!..

аздался звонок: дежурный офицер охраны спрашивал разрешения войти.

– Что, Анюта?

Майор Копылова, начальник охраны Раисы Максимовны Горбачевой, была женщиной (бойцом) неопределенного возраста. В «девятке» давно, еще с андроповских времен, служили женщины, но в охране первых лиц они появились год назад. Такой стиль опять-таки подсказали американцы: женщине с женщиной легче найти общий язык.

– Раиса Максимовна, просили передать: Михаил Сергеевич будет через пятнадцать минут.

– Хорошо, Анюта...

Едет! А он ужинал?

– Анюта, ужин Михаилу Сергеевичу. Любые овощи, салаты, рюмку «Юбилейного», горячее он закажет сам!

«Как я сегодня? Быстро, быстро, где черное платье?»

– Анюта, переодеться!

На самом деле Раиса Максимовна всегда, не только здесь, в Москве, но и в прежние годы, ощущала в себе некое государственное начало. Она не сомневалась, что ей дано понять каждого человека и что каждый человек готов доверить ей свои тайны; ей казалось, что она умеет объединять людей. По сути, Раиса Максимовна всегда тяготела к клубной работе; таким клубом стала для нее вся страна.

– Застегни...

Ельцин, Ельцин, как же он хочет, черт сиволапый, лягнуть своим демократическим копытом тех людей, которые изменили мир!

На Раисе Максимовне было красивое вечернее платье.

«Надо что-то беленькое сюда, на грудь...»

Когда Михаил Сергеевич ездил за границу, его всегда сопровождала интеллигенция. Этой весной была поездка в Японию. В список делегации включили девчонку, которая голой снималась в «Маленькой Вере».

– Или я, или она, – возмутилась Раиса Максимовна.

Так Ревенко, помощник Михаила Сергеевича, даже обиделся! Девчонка эта, говорит, не актриса, она – больше чем актриса, она – сексуальный символ времени..

Снять трусы при всех... это что, символ, что ли?

орывисто, не раздеваясь, вошел Горбачев.

– Ну, здравствуй!

«Выглядит замечательно», – отметила она.

– Здравствуй, Михаил Сергеевич. – Она протянула руки. – Здравствуй! У нас все в порядке?

– Как всегда! – ответил Горбачев.

Майор Копылова вышла из комнаты.

– Ну, как ты?

– Потом, все потом... – Она быстро стянула с него пальто. – Мой руки и говори!

Горбачев ловко выдернул рукав, кинул пальто на пол и вдруг поцеловал ее в губы.

– Слушай, а что здесь сидеть-то? Поедем куда-нибудь, а? Поужинаем, как люди?

Она улыбнулась:

– Ты, Миша, приглашаешь меня в ресторан?

– Ну... – Горбачев засмеялся. – Ну давай, мчимся на дачу, а утром тебя привезут – без проблем!

С дочерью Ириной и внучками Ксенией и Анастасией

– Мой руки. – Она нагнулась и подняла пальто. – И за стол!

Стол был накрыт в соседней комнате. Здесь же по стойке «смирно» застыл официант – в «бабочке» и с салфеткой на согнутой руке.

– Хорошо живете, – бросил Горбачев, увидев бутылку коньяка.

Официант пододвинул кресло Горбачеву и только после этого помог сесть Раисе Максимовне.

– Салат Михаилу Сергеевичу!

– Погоди, а огурчики соленые есть? Чтоб из бочки?

– Сейчас выясню. – Официант наклонил голову и ловко поднял бутылку «Юбилейного». – Вы позволите, товарищ президент?

Горбачев кивнул головой.

– Я, Михаил Сергеевич, хочу показать тебе одно письмо, – тихо начала Раиса Максимовна, – из Бахчисарая. Сегодня передали из Фонда культуры. Помнишь, был бахчисарайский фонтан? Представь себе, его больше нет.

– А куда он делся? – Горбачев поднял рюмку. – Сперли, что ли?

Официант налил в бокал первой леди немного красного вина.

– Там, Михаил Сергеевич, перебои с водой, – пояснила Раиса Максимовна. – Фонтан есть. Нет воды.

– Погоди, это тот фонтан, где Гоголь плакал?

– Ой, там все плакали, Михаил Сергеевич. Иностранцы тоже: «Фонтан любви, фонтан живой, принес я в дар тебе две розы...»

– У них что, у блядей этих, воды на слезы не хватает?! – взорвался Горбачев. – Ты сделай так... – Горбачев внимательно посмотрел на официанта. – Найди начальника моей охраны, пусть Губенко, министр культуры, проверит эти факты и включит воду. Понял? Про огурцы не забудь.

– Вы свободны... – кивнула Раиса Максимовна. Обращаясь к прислуге, она не говорила, она как бы роняла слова.

Официант вышел.

– Давай!

– За тебя, родной. Возьми салат.

Горбачев мгновенно опрокинул рюмку.

Раиса Максимовна чуть-чуть пригубила вино:

– Ну, что этот? Что наш... «неуклюжий»?

Имя «Ельцин» в их семье не произносилось. Раиса Максимовна нашла другие слова: «неуклюжий лидер».

– Шапошников, стервец, подвел. Предал Шапошников.

– И он тоже?..

– Ну... да!

– Ты посмотри, а? Все предают! Черняев книгу написал про Форос, дневник. «Известия» опубликовали. Пишет, что я Болдину доверяла свое интимное...

– Что доверяла?

– Не знаю что... Яковлев Александр... интервью за интервью дает, одно хуже другого, Шеварднадзе...

– Эдик – да, окончательно раскрылся. – Горбачев махнул рукой. – Болен самолюбием, сам рвется в президенты, в Кремль, это Сталин, просто маленький Сталин, хотя если я рядом – не открывает рта. Яковлев тщеславен, как баба, открыто предать не может, боится... и не знает, как к Ельцину сбежать. Я, короче, неплохую комбинацию разработал, но Шапошников, вижу, не готов, тогда мы с Вадимом Бакатиным быстро отыграли назад, вот и пришлось, я скажу, с царьком нашим... с Горохом... встретиться, поговорить крупно. Но ничего, ты знаешь, нормальный был разговор, я не ожидал. Твое здоровье. – Горбачев налил себе рюмку. – Как, скажи, твое здоровье?

– Скажу, скажу, ты не спеши; интрига, значит, не получилась, правильно я поняла?

Она вдруг взглянула на Горбачева так, будто сейчас, в эту минуту решалась ее судьба.

Горбачев жадно запихивал в себя салат:

– Нет интриги, нет. Я – только прощупывал. Короче говоря, мы сейчас продолжаем то, что уже много наделали. А вообще, я скажу, Ельцин изнурен, причем стратегически изнурен, от него все чего-то ждут, ему надо что-то делать, а что делать – он не знает, поэтому и пьет, собака, по-черному. А они, бурбулисы его, тоже не знают, дергаются, подбрасывают ему подозрения или чушь откровенную – они же идиоты, опыта нет

На отдыхе с Ю. В. Андроповым, 1976 год

– Ты что-то задумал, Миша?

– Естественно. Союзный договор, конфедерация республик в любом количестве: пять, десять, пятнадцать... кто подпишет... тот и подпишет, какая мне разница, я ж у них все равно президент. И – не ждать Россию! Потом присоединится. Главное – чтоб больше двух, остальные республики подтянем. Если больше двух, я – президент. Договор не пойдет под откос, вот увидишь! Нурсултан – подпишет, киргизы и туркмены – подпишут (им все равно, они у нас что угодно подпишут), Тер-Петросян подпишет, они ж христиане, вокруг мусульманский мир, зачем им изоляция? Гамсахурдиа – заставим, Вадим говорит, он там предал кого-то и с тех пор всегда был связан с органами, – то есть проблема по большому счету только в России.

– А Украина?

– Погоди, погоди с Украиной, сейчас скажу. В мире как? Есть федерации, которые на самом деле конфедерации. Материала в моем распоряжении было очень много. И Ельцин, я так понял, не отказывается, хотя ваньку валяет. На Госсовете Снегур хотел нам впаять: президента страны не то выбирают, не то назначают парламенты суверенных государств – иначе, мол, ничего не получится. Тут я разозлился: быть куклой, свадебным генералом, чтоб каждый ноги вытирал о президента, – на это идти нельзя. Я сказал о своей приверженности. Для меня возврата быть не может, иначе – политический тупик. Мы заложим много бомб, если так пойдет, и запутаем весь процесс. Должен быть полномочный и властный глава государства с мандатом от всех народов. Гляжу на Ельцина и вижу: рожу отворотил, но молчит. Уломал все-таки: президент избирается гражданами всех суверенных государств – членов нового Союза. Как проводить выборы в самих государствах – пусть каждый решает как хочет. Можно через народ, можно через выборщиков... скажем, сто лучших людей... аксакалы или еще кто... выбирают главу своей республики. Гляжу, Ельцин проснулся... Это хорошо, говорит, через выборщиков, как в Америке. Представляешь?! Наш самородок... уральский... понятия не имеет, как Америка избирает президента!

Дальше – пошло-поехало. Ельцин настаивает, чтоб парламент был бы однопалатный. Из делегаций, значит, от парламентов государств. Я – круто против. Я ж опять, получается, марионетка! Хорошо, говорю, от Туркменистана будет пятьдесят депутатов и от России – пятьдесят. «Что?!!» – взревел Ельцин. «А ты думай, что выносишь, – думай!..»

Сдался. Но 26-го все-таки подпишем... Должны подписать! Новый договор – новое государство. Горбачев – показал и еще – покажет! Он же трус, этот Ельцин, удар не держит. Я, сама понимаешь, тут же напомнил ему про Форос... так он глухонемым представился. Я знаю, чего он боится... Он боится, что я возьму его письмо после октябрьского пленума и в газеты отдам! Плевать, что личное.

– Какое письмо, Миша?

– А где он передо мной на коленях стоит, пишет, что у него все от водки, весь его гражданский порыв! Я даже слова эти помню: «постыдная уральская болезнь»!

А ножницы в брюхе – это как? Решил покончить с собой, избавиться от мучителя Горбачева, так кончай, черт возьми! Нет: нажрался, облевал государственную дачу, пошел искать нож, а ему ножницы попались – это политик, а?

Остается Кравчук. Но тут не сложно. Кравчук деньги любит, не успел в президенты пролезть – купил дачу в Швейцарии. Трубин, прокурор, идет ко мне: что, Михаил Сергеевич, делать будем? Звоню Кравчуку: «Эй, нэзалежный, с ума сошел? Может, у тебя там и прописка есть?» Он в слезы: «Михал Сергеич, то ж не дача, то ж хатынка, нызенька-нызенька...»

– Рыбу будешь?

– Что рыбу? – не понял Горбачев.

– На горячее.

– А, рыбу... Нет. Без рыбы посидим.

– Пятнадцать республик уже не получится, Миша. Прибалтики нет.

– Я не забыл, – усмехнулся Горбачев. – Ну хорошо, ушли и ушли, зато американцы спокойны. Да Бурбулис с лета, чтоб ты знала, строчил меморандумы, как развалить Союз, – варианты просчитывал. Черт его знает, читал ли Ельцин эти бумажки, только Саня Руцкой одну такую папку приволок ко мне: Саня-то у нас государственник, ему за них стыдно. Ельцин в «Штерне» говорит: в Ново-Огареве, видите ли, Россия уступила Горбачеву больше, чем нужно! Вот они, бурбулисы его... это они, сволочи, пьяницу нашего на наклонную ставят, причем ставят по сильно скользящей, но справимся: сейчас Ельцин в Германию едет, посмотрим, как Коль его примет, посмотрим... Хотя и Егор Яковлев, и Микола Петраков – все в один голос правильно говорят: нельзя недооценивать Ельцина как опасность, для него люди – не люди, ведь все, что сейчас, – сплошное купецкое самодурство, этот парень что хочешь взорвет..

Она смотрела на Горбачева и не верила ни одному его слову.

– Значит, что мы имеем? – спросил сам себя Горбачев. – Усугубление всех противоречий – раз. Мы втянулись в дебаты, чтобы отсечь одно от другого, и, откровенно говоря, потеряли время. Дальше: выход на союзный договор. Нэ... залежность так нэзалежность, пусть их, республик, будет сколько будет, мне наплевать, я-то все равно у них президент, то есть не наплевать, конечно, но берем шире: создадим определенное умонастроение и опять получим целостную силу – гарантирую!

Тихо вошел официант и застыл у дверей.

– Что вам? – спросила Раиса Максимовна.

– Огурцы сейчас будут, Михаил Сергеевич...

– Ладно, я передумал, – махнул рукой Горбачев.

– Несите, несите, Михаил Сергеевич любит огурцы, – задумчиво сказала Раиса Максимовна.

Первая леди страны была печальна.

– Ты знаешь, Миша, этот... уральский... никогда не подпишет документ, который нужен Горбачеву. А без России, без Кремля ты будешь просто никому не нужен... Если нет России, то где будет твой кабинет? В Ташкенте, что ли?

– Знаешь, – Горбачев откинулся на спинку стула, – когда я с ним один на один, он вроде бы вменяемый...

– Ты так меняешься к нему, Миша... – медленно, как бы цедя слова, сказала Раиса Максимовна.

– Я не меняюсь, нет, – Горбачев оживился, – но в плане направленности, в плане видения ближайших перспектив принципиальных расхождений у нас сейчас с Ельциным нет. А он и вправду забавный. Стасик Шаталин сегодня пошутил – ты послушай! Ельцин, значит, приволок герб России – похвалиться. Глядим – кустарник какой-то, не поймешь что напихано, и из них орел вылезает с двумя головами и при короне. «Ну, – Ельцин тычет пальцем в орла, – на кого он похож? – Намекает, видно, что на него, на Ельцина. – Ну, кто этот орел, если одним словом, говорите!» «Урод, господин президент!» – брякнул Стасик.

Горбачев засмеялся.

– Правда такой герб? – всплеснула руками Раиса Максимовна.

– Я им объясняю, – Горбачев налил себе коньяк, – нельзя искать вкус в говне. Что ты думаешь? Не верят! Я упразднил восемьдесят министерств, то есть шестьдесят пять тысяч чиновников пошли к черту накануне зимы... все, как Ельцин хотел. А в ответ, я это так расценил, Минфин России закрывает счета для вузов союзного подчинения! Гена Ягодин, министр, звонит: будет, мол, «Тяньаньмынь»! И правда, дошутимся... На Госсовете уперлись в бюджет: до конца года надо, хоть умри, тридцать миллиардов. Ельцин – в позу: «Не дам включить печатный станок!» Явлинский ему и так, и сяк... «Н-нет, – кричит, – ваши деньги вообще ничего не стоят!» Вызвали Геращенко, он разъясняет: денег в Госбанке нет, а государство не может без денег. «Не дам, и все!» – рычит Ельцин. Еле-еле уговорили его не разгонять пока Министерство финансов; кто-то ж должен распределять деньги, если мы их найдем! «Ладно, – говорит, – пусть живут до первого декабря!» Я, значит, переполняюсь гневом. А он... то ли водкой, правда, оглоушен, то ли еще что, но оглоушен здорово, надолго. Он все время, скажу тебе, на грани срыва, значит, не забыл, сукин сын, что двадцать пять миллионов людей за него вообще не пришли голосовать! Его ж выбрали сорок миллионов из ста трех!

Раиса Максимовна качнула головой:

– Сорок миллионов идиотов... Сорок миллионов!

– Ты пойми, почувствуй. – Горбачев опять оживился. – Если союз государств не сделаем мы, его сделают они! Соберутся где-нибудь подальше от Москвы, перепьются в смерть и тут же, по пьяной роже, бабахнут: славянский союз! Президентом станет Ельцин – это факт, хотя у Кравчука амбиции царские, Кравчук – это тоже гетман, только наоборот: Богдан Хмельницкий в Россию хотел, а Кравчук рвется из России, я ж вижу! Тут же новую карту нарисуют, народу хлеб и мясо пообещают, Ельцин уже заявил, например, что Гайдар в декабре отпускает цены. Так Явлинский, я скажу, Григорий чуть не упал! Что будете делать, спрашивает, если народ на улицы выйдет? Все молчат, и Ельцин молчит. Короче, так: додержаться, додержаться надо, это я имею в виду как конечную цель. Вина хочешь?

Что, что случилось с Раисой Максимовной, почему вдруг именно сейчас, в эти минуты, она остро, до боли ощутила, что все, о чем говорит Горбачев, это конец, даже не конец, хуже – это падение?.. Ей всегда нравилось думать, что он – великий человек, она любила эту мысль и не желала с ней расставаться. Она понимала, что в конце ХХ века, накануне нового столетия, любой человек, если только он не круглый идиот, конечно, сделал бы, окажись он – по воле истории – Генеральным секретарем ЦК КПСС, то же самое, что сделал Горбачев. Советский Союз гнил, угроза голода стала абсолютной реальностью, выход был только один – реформы. Теперь – все, конец. Бесславие..

Раиса Максимовна смотрела на Горбачева с болью, свойственной матерям, которые вдруг перестают понимать своих взрослых детей.

– Тебе не кажется, Миша, если у нас не получилось до сих пор, это не получится уже никогда?

Горбачев поднял глаза:

– Ты о чем?

– У нас начался путь на Голгофу, Миша. У нас с тобой.

– А мне наплевать, – махнул рукой Горбачев, – раньше надо было уходить, раньше! Помнишь, что ты тогда говорила? А сейчас – стоять до конца, стоять, хотя скольжение будет, это факт. – Горбачев вдруг сощурился и улыбнулся: – Я упрямый хлопец, ты же знаешь...

Стало грустно.

– Да, конечно. Нельзя останавливаться, Миша, не то время. Помнишь, Мераб говорил: есть смерть и есть – мертвая смерть.

– Мераб, да.

(В Московском университете однокурсником Горбачева был один из величайших философов второй половины ХХ века – Мераб Константинович Мамардашвили. В общежитии МГУ Мамардашвили и Горбачев пять лет жили в одной комнате, что, впрочем, не помешало Михаилу Сергеевичу забыть великого грузина в годы его опалы.)

– Мераб... как он, ты не знаешь?

– Он умер, Миша, – сказала Раиса Максимовна.

– Как умер?! Когда? Где?

– Еще зимой. Прямо во Внукове, от инфаркта. Мераб говорил: если мой народ выберет Гамсахурдиа, я буду против моего народа... Он хотел улететь в Тбилиси, но грузины узнали его, кричали: «Да здравствует Гамсахурдиа!» – плевали Мерабу в лицо, загородили трап...

– Да... – Горбачев задумчиво жевал салат. – Да...

– Ты правильно решил: нельзя уходить. Иначе бесславие, – твердо сказала она.

– Хорошо, что напомнила о Мерабе, я о нем открыто буду говорить...

Они смотрели друг другу в глаза, и было слышно, как здесь, в столовой, шевелятся большие настенные часы. Раиса Максимовна кивнула на бутылку вина:

– Ухаживай, президент! Я пью за человека, который принес в мир добро.

– Давай!

Красивая рюмка и красивый бокал звонко стукнулись друг о друга.

– Знаешь что? Я остаюсь с тобой. Здесь!

– Не надо, ты не выспишься!

– Слушай, здесь действительно холодно, или мне так кажется?..

– Я соскучилась, – улыбнулась она, – я просто люблю тебя, Миша, я просто тебя люблю...

– Скажи, это трудно – любить меня?

Раиса Максимовна вдруг резко вскинула голову.

– Хватит играть в кругу близких! – властно сказала она. – Такому дураку, как Ельцин, может проиграть только дурак!


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку