НОВОСТИ
Полиция хочет разузнать все банковские тайны
sovsekretnoru

Русское солнце Беловежья

Автор: Андрей СУХОМЛИНОВ
01.11.1999

 
Фото Бориса КРЕМЕРА и ИТАР-ТАСС

8 декабря 1991 года в белорусском местечке Вискули три человека подписали приговор великой державе. Возможно, все происходило не совсем так, как пишет в своем романе Андрей КАРАУЛОВ, но его версия-расследование основана на многочисленных интервью с участниками событий и героями той исторической тайной встречи.

льцин приподнялся, включил лампу и взглянул на будильник: четыре часа утра.

Опять, ты подумай... Почему каждый день, точнее – каждую ночь он просыпается ровно в четыре часа утра?

В Архангельском была такая темень, что Ельцину стало не по себе. Странная, необъяснимая тревога врывалась в его душу и сразу наотмашь била по нервам: Ельцин был (весь, целиком) соткан из старых обид.

Только по ночам Ельцин признавался, говорил себе, что это не он на самом деле имеет власть, нет, это Кремль имеет его как хочет.

Правда, ему казалось, что у него хорошая команда абсолютно верных людей, демократов, что они, их «коллективный разум», это и есть на самом деле он, Борис Ельцин. А что получилось? Министр финансов Борис Федоров не смог (просто не смог, не сумел) составить бюджет России на новый финансовый год, а когда Силаев и Скоков – при них было дело – устроили скандал, сбежал сначала в недельную поездку за границу, потом заявил, что его травят бывшие коммунисты, и ушел в отставку. Советник президента по национальным вопросам Галина Старовойтова явилась во Владикавказ, где начались стычки между осетинами и ингушами, и объявила, что она (она!) распускает Верховный Совет республики. Тут даже Бурбулис не выдержал, прибежал к президенту: война, говорит, теперь начнется с новой силой...

Свет от лампы рассеивался лунным туманом.

«Ночной фонарь!» – усмехнулся Ельцин.

Давно, еще на Первом съезде, кто-то из депутатов (то ли Гранин, то ли Марк Захаров) поведал Ельцину притчу о ночном фонаре. Вечер, темень непроглядная, никого нет, вдруг ярко загорается красивый большой фонарь, и все ночные твари – бабочки, жучки разные – тут же наперегонки несутся к нему, жужжат, все хотят быть к фонарю поближе, но ночь коротка... Утром – фонарь погас, бабочки и жучки исчезли невесть куда, стоит фонарь никому не нужный, одинокий и – весь обосран...

Ельцин очень хотел, чтобы Россия была великой Россией. С этим желанием он шел на выборы. Великая Россия – другой цели не было...

Вот, говорят, рынок... Так, мол, везде, в любом нормальном государстве: что вырастет, то вырастет, что умрет, то умрет...

Хорошо, проведем приватизацию. Отдадим заводы и фабрики в честные частные руки. У кого в России есть деньги? Кто, например, может купить Уралмаш, который Гайдар уже дважды предлагал продать? Больше всех на Урале получал он, Борис Ельцин, первый секретарь обкома партии: тысяча сто двенадцать рублей (чистыми). И Малахеев, и Рыжков, директора Уралмаша при Ельцине, получали на сто – сто пятьдесят рублей меньше, правда, на Уралмаше давали большие премии. Ельцин, самый богатый человек на Урале, за всю жизнь скопил и положил на сберкнижку около сорока тысяч рублей. Он что, может на эти деньги купить Уралмаш?

Социализм – это такая система, при которой заработать на Уралмаш человек (любой человек) просто не мог. Как же быть с приватизацией? Кто купит? Жулики? А кого, собственно говоря, ждать? Не будет рынка, значит, и деньги у людей не появятся – это ж замкнутый круг! Вон Гайдар: нашел какого-то Каху Бендукидзе и уверяет, что у Кахи... есть деньги, что на Уралмаше он будет директором лучше Рыжкова... Кто такой Каха? Где Гайдар его выкопал? Почему все эти годы о Кахе никто ничего не знал?..

А Бурбулис – еще интереснее. Привел Садыкова. Говорит – гений. Желает продавать за границу красную ртуть; создал, говорит, концерн «Промэкология» с оборотом в двести миллиардов рублей. Что за «Промэкология»? Откуда взялась? В России всех денег – наличными – тридцать четыре миллиарда. А у Садыкова, говорит Бурбулис, двести. Но Руцкой подтверждает: да, это серьезнейшие люди, красную ртуть произвели на каком-то секретном ВПК, это выгодный стратегический товар, Германия и США хотят покупать... Как отличить жулика от не жулика, если за их спинами – первые люди государства? Все идут в Кремль, к президенту, требуют, понимаешь, его указов, хотя это – правильно: президент должен знать, что происходит в стране, кроме того, президент сейчас еще и Председатель Совета Министров... Но кому верить-то? И как быть с приватизацией, если никому не верить?

Ельцин ворочался с боку на бок: ну, кровать, как ни ляжешь – все плохо... Надо заменить. Может, и сон не идет, потому что кровать жесткая, а?

Борис Ельцин боялся бессонницы. Он вообще очень боялся болезней. На самом деле Ельцин любил жизнь, но после 19 августа, после путча, что-то в нем надломилось. Все, кто находился рядом с Ельциным в ночь с 20 на 21 августа в бункере Белого дома, видели: он был совершенно мертвый – от страха.

Там, на земле, митинговали, грелись у костров, читали стихи и пели песни люди, готовые стоять насмерть. Здесь, под землей, было тихо, тепло, но – ужасно. Коржаков выяснил, что Белый дом связан узким подземным коридором с платформой метро «Краснопресненская». Станкевич тут же связался с американским посольством. Буш разрешил снять Ельцина и еще четверых его сподвижников (американцы подчеркивали: только четверых) прямо с платформы и под охраной военно-морских пехотинцев США доставить их в посольство.

Ельцин знал, что бояться некого! Он понял это еще раз утром 19 августа, когда «Альфа» во главе с генералом Карпухиным спокойно пропустила президентский кортеж в Москву. Более того, Карпухин по рации предупредил все посты ГАИ (Ельцин сам слышал это в своей машине), что едет президент России, и Ельцину давали «зеленую улицу».

Но он не имел опыта боевых действий. Страх, именно страх (не чувство самосохранения – страх) выкручивал ему нервы.

...Нельзя, нельзя разрушать Советский Союз – люди не простят! Ну как это, был СССР – и нет его, в 42-м – выстоял, в 91-м – нет? Горбачев хорошо сегодня сказал: Борис Ельцин не может быть вором.

Стоп... Ельцин похолодел. А что, если Горбачев уже получил план Бурбулиса? И в газеты его! – полюбуйтесь, люди добрые, что делает российское руководство за вашими спинами!

Ельцин сел на кровати. Шпионов Бакатина в российских структурах было хоть пруд пруди. Аппарат МИДа России состоял – пока – только из сорока человек, но в секретариате министра сразу, уже в первые дни, был пойман чиновник, который ксерил все входящие и выходящие документы.

Н-ну, что делать?! Он снял трубку телефона.

– Александр Васильевич... – Ельцин запнулся, – извините за беспокойство. Найдите Полторанина, пусть... придет ко мне.

Коржаков спал внизу, на первом этаже дачи. Если звонил шеф, он поднимался, как ванька-встанька:

– Что-то случилось, Борис Николаевич?

– Случилось то, что я хочу видеть Полторанина... – Трубка резко упала на рычаг.

Михаил Никифорович Полторанин жил здесь же, в Архангельском, рядом с президентом.

«Не сделаю я, сделают они...»

Ельцин открыл «дипломат» и достал папку Бурбулиса.

«Совершенно очевидно, что, столкнувшись с фактом создания нового Союза, президент СССР будет вынужден...»

Ельцин абсолютно доверял Полторанину. Он был единственным человеком, не считая Коржакова и семьи, кто после октябрьского пленума приезжал к Ельцину в больницу. А еще Ельцин любил Полторанина за ум – хитрый, крестьянский, практичный...

– Зна-ачит... вот, Михаил Никифорович. – Президент протянул Полторанину папку Бурбулиса. – Хочу... чтобы вы прочли.

– Анонимка какая-нибудь? – Полторанин полез за очками.

– Анонимка. Но прямо говорю: серьезная.

Полторанин пришел в добротном, хотя и помятом, костюме, в белой рубашке и при галстуке.

– Вот, пся их в корень, очки, кажись, дома забыл... Я сбегаю, Борис Николаевич.

Ельцин протянул Полторанину рюмку и налил себе:

– Не надо. Коржаков сходит. А я пока вслух прочту.

Полторанин чокнулся с президентом, быстро, уже на ходу опрокинул рюмку, нашел за дверью Коржакова и вернулся обратно.

«Надо набраться мужества и признать очевидное: исторически Михаил Горбачев полностью исчерпал себя, но избавиться от Горбачева можно только ликвидировав пост президента СССР либо сам СССР как субъект международного права...»

Ельцин начал тихо, вполголоса, но тут же увлекся, прибавил голос.

Где-то там, высоко, играли звезды, равнодушные ко всему, что творится на Земле. Окна у Ельцина были плотно зашторены, старый синий велюр тяжело опускался на пол, будто это не шторы, а занавес в театре, и никто из людей, из двухсот шестидесяти миллионов человек, населяющих Советский Союз, не знал, что именно сейчас, в эту минуту, решается их судьба – раз и навсегда

Рюмка с коньяком стояла на самом краешке письменного стола, но Ельцин не пил. Его голос становился все громче и тяжелее, в воздухе мелькал указательный палец. Он вытаскивал, вырывал из себя ленивые, как холодные макароны, фразы Бурбулиса с такой силой, что они тут же разрывались на отдельные слова, буквы, запятые и восклицательные знаки; он выкидывал из себя эту словесную массу так, будто ему, президенту России, очень хотелось очиститься, убить сомнения и страх. Побороть свою совесть.

В первой четверти ХХ века Россией уже руководили специалисты по диалектическому материализму – Владимир Ленин и Лев Троцкий. Но разве им, Ленину и Троцкому, холодным и очень жестоким людям, могло прийти в голову то, что придумал – в тиши своего кабинета – демократ-материалист Геннадий Бурбулис: разоружить страну, окончательно, уже навсегда раздарить земли, причем вместе с людьми, сотнями тысяч русских людей, нанести смертельный удар по рублю, по экономике, по своим заводам, то есть добровольно стать как бы ниже ростом...

Полторанин замер. Он сразу понял все, что хочет услышать от него президент, и приготовился к ответу.

очь плотно окутала дачу, и в небе все так же улыбались звезды, равнодушные к тому, что происходит на Земле...

– А идея, между прочим, отличная, да? – Полторанин встал, перевернул стул спинкой к себе и сел перед Ельциным. – И Гена... Гена ведь сочинил, да?.. Гена добротно сочинил, хорошо.

Ельцин кинул бумаги на стол и потянулся за рюмкой.

Рюмка ушла, скрылась в кулаке так, что ее просто не было видно, из-под пальцев вылезал лишь маленький кусочек красного стекла.

– А из СНГ, Борис Николаевич, – Полторанин опять шмыгнул носом, – тоже, я думаю, мало что выйдет, да? Кто-нибудь, Гамсахурдиа например, все равно взбрыкнет, иначе его свои, местные не поймут, они ж там все с ума посходили... А надо так: братский славянский союз. Братья мы или кто? Плюс, допустим, Назарбаев, почему нет, в Казахстане тоже русских полно; пусть все видят, что дорога в Союз открыта! И тут, Борис Николаевич, интересная вещь получается: не мы будем виноваты, что кого-то не позвали, а они (Гамсахурдиа тот же) виноваты, что к нам не идут...

Ельцин молчал, уставившись в лампу. Полторанину вдруг показалось, что Ельцин просто не слышит его, но он говорил, говорил:

– А чтобы новые краски, Борис Николаевич, были, чтоб СНГ, значит, не реставрировал СССР, в славянский союз можно, например, Болгарию пригласить – почему нет? Тоже славяне...

– Кого? – удивился Ельцин.

– Болгарию! Или Кубу. А что эта Куба болтается там, в океане, понимаете, как не пришей кобыле хвост? У Франции есть Гваделупа – заморская территория Франции. А у нас будет Куба – заморская территория России. Но Куба – это на перспективу, Борис Николаевич, а пока – на троих: Россия, Украина и Белоруссия. В России любят, когда на троих, Борис Николаевич! А столица – в Киеве. Мать все-таки. Михал Сергеичу скажем большое спасибо, выпросим ему еще одного Нобеля...

– То есть конфедерация славян, я правильно понял?.. – перебил Ельцин. – Я вот што-о думаю, Михаил Никифорович... – Ельцин вдруг встал, отодвинул штору. – А што, если... И замолчал, глядя в окно.

Полторанин заерзал на стуле:

– Что «если»?

– А вдруг он нас всех, – Ельцин резко повернулся к Полторанину, – просто арестует, понимаешь, и – в тюрьму?

Полторанин опешил:

– Кто?

– Горбачев.

– В какую тюрьму? За что? Хотел бы я увидеть того прокурора, ага, который подпишет ордер на арест президента России, – опять прищурился Полторанин. – Как-кой прокурор, если по Конституции каждая республика может выйти из СССР когда угодно?..

– Республика! – Ельцин поднял указательный палец. – Именно республика! А тут один президент решил. С Полтораниным.

– Президент и должен решать за всех, Борис Николаевич...

– Есть Хельсинки, принцип нерушимости границ. Брежнев подписывал.

– Брежнев подписывал, вот пусть с него и спрашивают, – огрызнулся Полторанин. – Ельцин за Брежнева не отвечает.

– Ельцин отвечает за Россию в составе Союза. А Хельсинки никто не отменял.

– Как это никто? Мы отменили, Борис Николаевич. Мы же отпустили Прибалтику! А все – только рады. Где ж тут нерушимость границ?

Ельцин задумался.

– У нас Россия весной проголосовала за Союз, – произнес он

– Так это когда было. – Полторанин махнул рукой. – Проведем через парламент, оформим: Россия решила – Россия передумала. Я вот не знал, ага: в двадцать втором году, когда Ленин придумал Советский Союз, все республики, все как одна, послали его к чертовой матери; договор никто не подписал, чрезвычайкой грозили, но заставить никого не смогли! А Союз, между прочим, уже был. Так его даже де-юре не оформили: чего, мол, бумагу марать, если все и так ясно! То есть мы, Борис Николаевич, семьдесят лет живем в государстве, которого нет, просто нет, оно юридически не существует! Вот он, гениальный обман Ленина: все кричат о договоре двадцать второго года, но сам-то договор кто-нибудь видел? Старый Союз вроде как под корень, а он снова народится, обязательно народится, но, слава Богу, без Горбачева. Тут не президенты отвечают, да, тут, значит, решает народ...

– Отвеч-чает президент, – твердо сказал Ельцин. – Он на то и президент, штоб отвечать!

аздался тихий стук в дверь, в проеме появился Коржаков.

– А, это вы, Александр Васильевич...

– Сбегал, Борис Николаевич.

– Сбегали? Вы што, по окружной, понимаешь, бегали? По окружной, Александр Васильевич, – я вас спрашиваю! Мы тут, значит, давно все решили, а вы бегаете...

Коржаков положил очки и – вышел.

– Значит, правда, Михаил Никифорович, што-о не... подписал никто... при Ленине? Тогда в каком же государстве мы живем?

– А ни в каком, Борис Николаевич. Нет у нас государства.

– Интересно, Шахрай об этом знает? – задумчиво спросил Ельцин.

– А кто его знает, что он знает, а чего не знает.

– Он же у нас по юридическим вопросам... – Ельцин смачно зевнул. – Разделимся... ухх-хо, Михаил Никифорович, все республики, кроме России, тут же увидят, какие они маленькие. Начнется война за территории. Сейчас Литва предъявила Горбачеву иск... на полмиллиарда долларов, что ли, за многолетнее пребывание в СССР. Это, понимаешь, как в анекдоте: «Простите, вы вчера нашу Саррочку из воды вытащили? А на Саррочке была еще шапочка...»

– Полмиллиарда? – Полторанин шмыгнул носом. – Я бы принял иск, Борис Николаевич.

– Как приняли? – не понял Ельцин. – Зачем?

– А чтоб они задумались, ага. Память свою освежили. И тут же всучил бы им встречный иск – на миллиард. Или два. Можно – три, нам не жалко. Они забыли, что до сорок четвертого Вильнюсский край не входил в Литву, он же под Пилсудским был, а столица – Каунас. Это Сталин, извините, объединил Литву, положив там сто шестьдесят тысяч русских солдат, вернул им, Борис Николаевич, Клайпедский край, Вильнюсский, Жемайтию, Аукштайтию, Зукию... Пусть платят. Может, объединение Литвы не стоит миллиарда долларов? Тогда что это, на хрен, за государство?!

– Я п-понимаю. – Ельцин помедлил. – Но противно это все...

– В политике, Борис Николаевич, все противно, – махнул рукой Полторанин.

В кабинете стало светлее, день мирно отгонял темноту, и она растворялась, чтобы, сохранив себя, вернуться обратно после захода солнца.

– Ну ш-шта, Михаил Никифорович, по рюмке, я правильно понял? – улыбнулся Ельцин. – Сходите за Коржаковым, што ли, пусть он... тоже отметит.

Полторанин открыл дверь и поманил Коржакова рукой.

– Вот што, Александр Васильевич. – Ельцин разлил коньяк. – Утром скажите Илюшину, пусть все отменяет: мы едем в Завидово. В субботу вызовите туда Шапошникова, Баранникова и... наверное... Павла Грачева.

Рюмка дождалась наконец своего часа. Ельцин сгреб ее в кулак, она взлетела в воздух, звонко, с разбега ударилась о другие рюмки и вдруг разорвалась на куски, на стекла и стеклышки, залив Ельцина коньяком.

– Ух ты! – вздохнул Коржаков.

Осколки упали к ногам президента.

– Ты подумай, – удивился Ельцин. – Раздавил, понимаешь.

– На счастье, на счастье, – засмеялся Полторанин. – Быть добру, Борис Николаевич, быть добру!

ндрюха! Козырев! Ан-дрю-ха!

Андрей Козырев выглянул в коридор.

– Андрюха, где документ?

Внешне Гайдар был всегда спокоен – даже когда он действительно волновался.

– Какой?

– Тот, что вчера утрясали. Про СНГ.

Козырев насторожился:

– Машинистке под дверь засунул. Ночь же была!

Гайдар развернулся и пошел в конец коридора.

– Что случилось-то? – Козырев схватил рубашку. Он был в модных спортивных штанах и в домашних тапочках на босу ногу.

– Бумага исчезла.

– Как исчезла?!

– С концами.

– Но через час подписание!..

– В том-то и дело...

Коридор был какой-то неуклюжий, кривой и очень темный. Коммунисты не умели строить приватные резиденции.

– А бумажка, поди, уже у Горбачева...

– Чисто работают, – заметил Гайдар. – Хоть бы ксерокс для нас сняли...

Навстречу шел Коржаков.

– Ну?

– Ищем, – сказал Гайдар.

– И че искать... – скривился Коржаков, – с... п... эх! Не уследили...

Ночью, за ужином, Кравчук предложил выкинуть из договора «О Содружестве Независимых Государств» слова о едином рублевом пространстве. Рубль был последним якорем, на котором мог стоять Советский Союз (даже если бы он назывался – отныне – Содружеством Независимых Государств). Ельцин не сопротивлялся, только махнул рукой: он устал и хотел спать.

Гайдар внес в договор те изменения, которые продиктовали Бурбулис и Шахрай. После этого Козырев (его никто не просил) отнес окончательный вариант договора в номер, где жила машинистка Оксана. Время было позднее. Козырев сунул текст в щелочку под дверью и прикрепил записку, что этот текст к утру должен быть отпечатан набело.

Оксана плакала. Она уверяла, что под дверью ничего не было. Полковник Просвирин, который проверил весь номер и лично залезал под кровать, ничего не нашел – только пакет от колготок.

Козырев волновался: статус министра иностранных дел не позволял ему ломиться среди ночи в женский номер, но о каких, к черту, приличиях может идти речь, если решается судьба страны!

– Вот дверь, – горячился Козырев. – Вот тут – я! И вот так – сунул!

– Вы ежели... что суете, Андрей Владимирович... – советовал Коржаков, – надо совать до упора, так лучше. А если краешек торчит – кто-нибудь сбалует и выдернет!

– Разрешите доложить, товарищ полковник? – Просвирин подошел к Коржакову. – Машинистка не здесь живет. Машинистка Оксана.

– Как не здесь? А здесь кто?

Коржаков грохнул по двери кулаком. Из-за нее тут же вылезла лохматая голова охранника Ельцина, отдыхавшего после ночного дежурства.

– Слушаю, товарищ полковник!

– У тебя на полу ничё не было? – нахмурился Коржаков.

– Никак нет, – испугался Тимофей. – Ничего недозволенного. Чисто у нас.

– А бумаги под дверью были?

– Какие бумаги?

– Обычные листы, почерк похож на детский, – подсказал Козырев.

– Так точно, товарищ полковник! Валялось что-то.

– Где они?

– В туалете, – оторопел Тимофей. – В корзине. Я думал – шалит кто...

– Хорошо, не подтерся, – опять нахмурился Коржаков. – Тащи!

Мусорное ведро опрокинули на кровать. Черновик «Беловежского соглашения» был тут же найден среди бумажек...

– Эти што ль?

– Спасибо, – улыбнулся Козырев.

Подписание договора было намечено на десять часов утра. В двенадцать праздничный обед, в пять – пресс-конференция для журналистов, вызванных из Минска. В старом доме не было парадного зала. Торжественный акт подписания документов Шушкевич предложил провести в столовой. Офицеры охраны сдвинули столы, белые скатерти заменили на зеленое сукно.

Стрелка часов катилась к десяти.

Перед подписанием Ельцин пригласил к себе Кравчука и Шушкевича – выпить по бокалу шампанского.

– Мы... много пока не будем, – сказал Кравчук. – После отметим.

Чокнулись.

– Зачем ты Бурбулиса держишь? – начал разговор Кравчук.

– А шта... по Бурбулису? – не понял Ельцин.

– Гиена в сиропе.

– Он противный... – кивнул Ельцин и отвернулся к окну.

Было ясно, что говорить не о чем.

– Может, пойдем? – спросил Кравчук.

– Куда? – не понял Ельцин.

– Так подпишем уже...

Ельцин встал, но тут же опустился обратно в кресло. Ноги не шли.

– Пойдем, Борис...

– С-час пойдем...

– Ты, Боря, как сумасшедший трамвай, – не выдержал Кравчук. – Шо ты нервничаешь – ты ж президент! Сам робеешь, и от тебя всем робко... нельзя же так!

Ельцин смотрел куда-то в окно, а там, за окном, вдруг поднялась снежная пыль – с елки, видно, свалился сугроб.

– Надо... Бушу позвонить, – наконец выдавил он из себя. – Пусть одобрит, понимаешь!

Часы пробили десять утра

– А что... мысль, – сразу согласился Кравчук.

– Зачем? – не понял Шушкевич.

Погода хмурилась, может быть, поэтому комната, где они находились, напоминала гроб: потолок был декорирован красным деревом с крутыми откосами под крышей.

– Здесь когда-нибудь сорганизуют музей, – заулыбался Шушкевич. – Отсюда пошла новая жизнь...

– Ну шта... позвоним?

– Сейчас – десять, там... значит...

– Разница – восемь часов, – сказал Ельцин. – Не надо спорить.

– Плюс или минус? – уточнил Шушкевич.

– Это – к Козыреву. Он специалист.

Шушкевич выглянул в коридор:

– Козырев есть? Президент вызывает.

За дверью были все члены российской делегации.

– Слушаю, Борис Николаевич, – тихо сказал Козырев, слегка наклонив голову.

– Позвоните в США, – Ельцин, кажется, обретал уверенность, – и... найдите мне Буша – быстро! Я буду говорить.

– В Вашингтоне два часа ночи, Борис Николаевич...

– Разбудим, понимаешь...

– Не, наседать не надо, – остановил Кравчук.

– Правильно, правильно, – поддакнул Шушкевич. – Америка все-таки.

– Спросонья человек...

– Да? – Ельцин внимательно посмотрел на Кравчука.

– Да, – твердо сказал Кравчук. – Подождем. Пообедаем пока.

– Отменяем! – махнул рукой Ельцин. – Пусть спит.

Козырев вышел так же тихо, как вошел.

– Может, в домино... как? – предложил Шушкевич.

Тишина была очень тяжелой.

– Состояние такое... будто внутри... меня... все в говне, – медленно начал Ельцин. – Хотя... – Ельцин помедлил. – Объявим новый строй – воспрянут люди, ж-жизнь наладится...

– Любопытно, конечно, какой станет Россия, – тихо сказал Шушкевич, устраиваясь у окна.

– Коммунистов не будет, – поднял голову Ельцин. – Обещ-щаю.

– А комсомол?

– Ну-у... – в голосе Ельцина мелькнуло удивление, – што... плохого комсомол? Но иначе, я думаю, назовем, ш-шоб аллергии не было... как, Леонид?

– А Ленина куда? – вдруг спросил Кравчук. – Идеологию – понятно... а Ленина? Нельзя сразу!

– Я Ленина не од-дам, – твердо выговорил Ельцин. (Когда Ельцин злился, он выговаривал слова очень твердо, по буквам.) – Кто нагадит на Ленина, понимаешь, от меня – получит!

– Че ж тогда Дзержинского сломали? – удивился Кравчук. – На Лубянке.

– Ты, Леонид, не понимаешь... понимаешь. – Ельцин поднял указательный палец. – Это – уступка. Населению.

Кравчук прищурился:

– И часто ты... бушь уступать?

– Ни-ког-да, ясно?

– Тогда что такое демократия? – сощурился Кравчук.

– А это когда мы врагов уничтожаем, но не сажаем их, – разозлился Ельцин. – Хотя кое-кого и надо бы, конечно...

Советский Союз все еще был Советским Союзом, а президент Горбачев оставался президентом только потому, что президент Соединенных Штатов Джордж Буш – спал.

После обеда Ельцин ушел отдыхать, Кравчук и Шушкевич вышли на улицу.

Ветер был невыносимый, но Кравчук сказал, что он гуляет в любую погоду.

– А если Буш нас пошлет? – вдруг тихо спросил Шушкевич. – Скажет, что они Горбачева не отдадут, – и баста!

– Не скажет! – отмахнулся Кравчук. – Гена, который гиена... все там пронюхал – его человечек ко мне еще с месяц назад подсылалси... Много знает этот Гена – плохо. Они ж... с Полтораниным... как думали? Посадят папу на трон, дадут папе бутылку, привяжут к ней и будут за ниточки дергать...

– А не рано мы... Леонид Макарыч, с СНГ? Людёв мало, идей – мало, папа – за Ленина схватился... А если – провели? Вот просто провели?..

– Кого?

– Гену этого! И черт его знает, что еще... Верховный Совет скажет...

– А ты шо ж, считашь, рано мы к власти пришли? – поднял голову Кравчук.

Кравчук хорошо чувствовал Ельцина – его стихийную силу. Кравчук был уверен, что Ельцин не подпишет соглашение об СНГ (испугается в последний момент). Еще больше, чем Кравчук, этого боялся Бурбулис: он отвечал в России за идеологию, а новая, совершенно новая идеология возможна только в новом государстве. Ельцин не мог быть преемником Горбачева – поэтому Бурбулис и уничтожал Советский Союз.

Президент России проснулся около шести: выспался.

– Коржаков!.. Коржаков! Куда делся?!

Коржаков был за дверью – ждал.

– Слушаю, Борис Николаевич.

– Позвоните Назарбаеву. – Ельцин зевнул. – Пусть подлетает.

– Не понял, Борис Николаевич. Куда подлетает?..

– Вы... вы ш-та?.. – Ельцин побагровел. – Вы шта мне... дурака строите? К нам подлетает. Сюда. Прям сейчас. Назарбаев – мой друг.

Коржаков вышел. На него тут же налетел Бурбулис:

– Что, Александр Васильевич?

– Требует Назарбаева. Хочет, чтобы он приехал.

– Началось... Послушайте, он же... не пианист, чтобы так импровизировать... а, Александр Васильевич?.. Игнорируя соратников.

– Не любите вы президента, – вдруг сощурился Коржаков. – Не любите, Геннадий Эдуардович...

Объясняться с бывшим майором КГБ Бурбулис считал ниже своего достоинства.

Быстро подошел Гайдар:

– Капризничает?

Бурбулис смотрел как слепой – непонятно куда.

– Приказал вызвать Назарбаева, – доложил Коржаков.

– Лучше уже Горбачева... – промямлил Бурбулис.

– Надо отменить, – твердо сказал Гайдар.

– Не-э понял? – сощурился Коржаков.

– В Вискулях нет ВЧ. Мы же не будем звонить по городскому телефону.

– А как же он с Бушем собрался разговаривать? – удивился Бурбулис. – Через сельский коммутатор, что ли?

Гайдар внимательно посмотрел на Коржакова:

– Как состояние?

– Нормальное.

– Да не у вас – у него как?

– Темнеют глаза. Похоже – начинается.

– Надо успеть. – Гайдар резко взглянул на Бурбулиса.

– Зачем? – удивился Бурбулис. – Если начнется – нет проблем, если начнется – точно успеем.

– Ждем?

– Конечно...

Тишина превращалась в кошмар, тишина – издевалась.

«Православный неофашизм», – подумал Гайдар.

Они все – все! – всё понимали.

Когда приближался запой, Ельцин ненавидел всех – и все это знали.

олча вошел официант, на подносе красовался «мартель».

– Это за-ч-чем? – сжался Ельцин. – Я шта... просил?

– От Станислава Сергеевича. – Официант нагнул голову. – Вы голодны, товарищ президент.

Не сговариваясь, Коржаков и Бурбулис посмотрели на часы. Они знали, что между первым и вторым стаканом проходит примерно восемь – двенадцать минут, потом Ельцин «впадает в прелесть», как выражался Бурбулис, то есть все вопросы надо решать примерно на двадцатой минуте, не позже, пока президент не оказался на полу.

«Не пить, не пить, – повторял Ельцин, – потом я... потом... опа-зорюсь – па-атом...»

Ельцин поднялся – он вдруг почувствовал, что задыхается, что здесь, в этой комнате, нечем дышать. Он схватился за стену, толкнул дверь и вывалился в коридор. За дверью был Андрей Козырев. Увидев измятого Ельцина, Козырев растерялся:

Вискули. В этой резиденции президенты трех республик подписали соглашение, развалившее Союз

– Доброе утро, Борис Николаевич.

Ельцин имел такой вид, будто он только что сошел с ума. Он посмотрел на Козырева, вздрогнул и тут же захлопнул за собой дверь.

Смерть?.. Да, смерть: рюмка коньяка или смерть, третьего нет и не может быть, если горит грудь, если кишки сплелись в каком-то адском вареве.

«Сид-деть... – приказал себе Ельцин, – си-деть... не пить, не-э пить... пресс-конференция, нельзя... не-е-е пить...»

...Потом Коржаков что-то говорил, что Назарбаева нет в Алма-Ате, что он, судя по всему, летит в Москву на встречу с Горбачевым, что Бурбулис нашел в Вашингтоне помощников Буша и президент Америки готов связаться с президентом России в любую минуту, – Ельцин кивал головой и плохо понимал, что происходит.

Америка предала Горбачева сразу, не задумываясь, в течение только одного телефонного разговора, который длился около двух минут. Буш просто сказал Ельцину, что идея «панславянского государства» ему нравится, и пожелал президенту России «личного счастья».

Тут же, не выходя из комнаты, Ельцин подмахнул договор об образовании СНГ, ему дали выпить и отправили спать – перед пресс-конференцией.

Встреча с журналистами состоялась только в два часа ночи – Ельцина не сразу привели в чувство.

«Протокол» допустил бестактность: Ельцин сел во главе стола, слева от него, на правах хозяина, водрузился Шушкевич, справа посадили переводчика, и только потом – президента Украины. Бурбулис и Козырев быстро убедили всех, что если президенты трех стран будут говорить только по-русски, это – неправильно. Но ведь Кравчуку никто не сказал, что от Ельцина он будет дальше, чем Шушкевич, на целый стул! Кравчук схватил флажок Украины, согнал переводчика, сел рядом с Ельциным и флажок поставил перед собой

Пресс-конференция продолжалась около тридцати минут: оказалось, говорить не о чем.

урсултан, не занимайся х... – понял? Ты... ты слышишь меня, Нурсултан? Возвращайся в Алма-Ату и будь на телефоне – я все им, к черту, поломаю!

Горбачев швырнул трубку так, что телефон вздрогнул.

Рядом, по-детски поджав ноги, сидел Александр Николаевич Яковлев – самый умный человек в Кремле.

Коржаков все-таки нашел Назарбаева во Внукове (приказ есть приказ), и Назарбаев тут же, не мешкая, доложил Горбачеву о звонке Коржакова.

Если бы не Назарбаев, президент СССР узнал бы о гибели СССР только из утренних газет.

– Бакатина убью, – подвел итог Горбачев. – На кой мне КГБ, проморгавший всех президентов сразу? – Если их сразу в тюрьму, а, Саша? – Горбачев грустно посмотрел на Яковлева. – Там же, в лесу, с поличным, а?

– Бо-юсь, Михал Сергеич, арестовывать-то будет некому...

Яковлев говорил на «о», по-ярославски, это осталось с детства, с довоенной ярославской деревни.

– Ты что?! У меня – и некому?

Горбачев был похож на ястреба – насторожившийся, вздернутый...

– А кто даст ордер на арест? – Яковлев сладко зевнул, прикрывая ладонью рот. – Они, басурмане эти, как рассудили? Есть Конституция, верно? Каждая республика может выйти из состава Союза когда захочет. Вот им и приспичило... Спрятались в лесу... подальше от всех, попили там... чайку... и – вынесли решение. Если Верховный Совет... Украины, допустим... примет это решение и поддержит его, то какая же Верховному Совету разница, где сейчас Кравчук – в тюрьме, в кабинете или к бабе какой на полати забрался; если в тюрьме, то они, пожалуй, скорей проголосуют, защищать его кинутся, как-никак за «нэньку ридну» страдает...

– Знаешь – ты погоди! – Горбачев выскочил из-за стола. – Мне разные политики говорили, что они идут на выборы, поэтому им надо маневрировать. Теперь я вижу: Ельцин так маневрировал, что ему уже не выбраться. А тут еще процесс усложнился. Ну и что? Как быть?! Он встречался со мной перед Беловежской пущей, клялся, что они там ни-ни, только – консультативная встреча, все! А если мы Ельцина – в Бутырку, на трибуну зайду я, буду убеждать... надо – два, три часа буду убеждать и – беру инициативу. Я – на трибуне, Ельцин – в тюрьме, чувствуешь преимущество? Ладно: Верховный Совет, допустим, что-то не поймет... тогда его – к чертовой матери! Сразу поймут. Политики! У коммунистов, сам знаешь, к должности люди по ступенькам, а эти... клопы... вылезли кто откуда... У меня есть свои функции и ответственность, о которых я должен помнить. Значит, так: или мы выходим на какое-то общее понимание, или под арест – все!

Александр Николаевич хотел встать, но Горбачев быстро сел рядом и вдруг коснулся его руки:

– Ну, Саша... как?

– Арестовать Ельцина... с его неприкосновенностью... можно только с согласия Верховного Совета.

– Я – арестую! Саша, арестую!..

– Не будет согласия депутатов, – спокойно продолжал Яковлев, – значит, это... переворот, Михаил Сергеевич. И вы... что же? Во главе переворота... что ли? Кроме того: свезти Ельцина в кутузку действительно некому.

– А Вадим Бакатин?

– Не свезет. По дороге налево свернет, прости Господи!

Горбачев встал, открыл сейф, достал рюмки и бутылку «Юбилейного».

– Ты меня не убедишь. Мы в конституционном поле? Значит, нельзя кто кого. Задумали – выходите. На съезд. Я могу подсказать варианты, пусть съезд выбирает. А они как пошли?

– У вас пропуск кем подписан, Михаил Сергеевич? – вздохнул Яковлев.

– Какой пропуск?

– В Кремль. Его ж Болдин подписал, верно? А Болдин – в кутузке, выходит, и пропуск-то ваш недействителен, вот, значит, что творится... Не только арестовать – пропуск в Кремль подписать некому... Но выход есть... Ну, хорошо: они объявляют, что Союза нет. А президент СССР – не согласен. Президент СССР готов уступить им К


Авторы:  Андрей СУХОМЛИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку