Рубашкин мост

Рубашкин мост
Автор: Андрей КОЛОБАЕВ
09.05.2016

«Я никогда не поднимал свой голос против Советского Союза»

Всемирно известный оперный баритон, «король русской песни» Борис Рубашкин… В Советском Союзе о нём ходило немало слухов и мифов, в том числе пропагандистских. Самый распространённый, что он – советский певец, сбежавший на Запад, а стало быть – предатель Родины.

Долгие годы в белой казачьей папахе и шёлковой косоворотке Рубашкин пел «Чубчик», «Чижик-пыжик», «Стеньку Разина» и «На позицию девушка провожала бойца…» на лучших площадках мира, а в СССР он считался «кабацким певцом», «махровым диссидентом» и был попросту запрещён. Сегодня в это трудно поверить, но каких-нибудь сорок лет назад за бобины с его концертами любому советскому гражданину запросто могли влепить реальный тюремный срок и сломать жизнь. «С самого рождения я жил мечтой когда-нибудь приехать на родину моего отца. Мне и присниться не могло, что когда-нибудь это сбудется», – рассказывал Борис Рубашкин в интервью журналисту газеты «Совершенно секретно» Андрею Колобаеву.

Сын донского казака, обладатель шести золотых песенных дисков Борис Семёнович Рубашкин (Чернорубашкин) много лет живёт со своей семьёй – женой Мариной и дочерью Машей в австрийском Зальцбурге. Ему – 83, но он в прекрасной форме, его русский близок к безупречному, хотя в Россию он впервые приехал… в 57 лет. «Я готов к откровенному разговору, – говорит он. – Спрашивайте!»

 

«Меня так воспитывали»

– Борис Семёнович, вы в те годы знали, что в СССР вас слушают, можно сказать, рискуя свободой?

– Нет, конечно! Только много лет спустя я узнал, что, оказывается, моряки привозили мои пластинки, их какие-то люди тайно записывали на кассеты, продавали, и они расходились. До сих пор храню подарок поклонников – несколько «подпольных» пластинок, записанных на «рёбрах». Это что-то невероятное!

– Потом вам встречались люди, «отсидевшие или пострадавшие за Рубашкина»?

– Лично – не встречал, но я много таких историй слышал. Мол, вечером – водочка, рыбка, мы тихо-тихо включали магнитофон, чтобы сосед не написал на нас, что мы слушаем Рубашкина… Иначе – лагерь!

– Вы на сегодняшний день ответили для себя на вопрос: почему советские власти вас так невзлюбили?

– Нет. Якобы мои «блатные песни развращают комсомол». Мне даже сказали, что я в чёрном списке ярых врагов СССР стою на 13-м месте. Там были и политики западные, и получается даже певцы. Хотя, естественно, никаким врагом я не был. Я же демократ по рождению, а не политик, и никогда не поднимал свой голос против Советского Союза. Я ждал и надеялся, что времена изменятся к лучшему, и пришло это время.

– Кстати, тогда многие у нас считали, что вы советский певец, попросивший убежище на Западе…

– (Смеётся.) Начнём с того, что я родился не в Советском Союзе, а в Софии – в семье донского казака Семёна Терентьевича Чернорубашкина и болгарки Теодоры Лиловой. И до 1989 года моя нога вообще не ступала на русскую землю.

– Ваш отец рассказывал, почему он стал эмигрантом?

– Не было дня, чтобы отец не рассказывал мне о России, о своём хуторе в 140 километрах от Царицына, где жили его отец, дед, трое братьев, две сестры. Как в 1919 году ночью пришли «красные» – старшего брата расстреляли, дом сожгли, остальным удалось бежать. В результате за границей оказался только он – добрался до Чёрного моря, на корабле с Белой армией приплыл в Турцию, затем оказался в Болгарии. Больше никого из своих родных он никогда не видел. Но всю жизнь был русским патриотом. Даже меня крестил по казачьим обычаям.

– Это как?

– Привёл жеребца, положил меня в седло, и я потихонечку «поскакал» в церковь. Благо она была метрах в 150 от нашего дома.

– Говорят, отец вас воспитывал сурово: за каждое произнесённое нерусское слово награждал подзатыльником, а рука у него была тяжёлая…

– Да, в доме полагалось говорить только по-русски, и даже моя мать-болгарка не была исключением. Но рукоприкладства не было, тем более что язык мы знали и гордились этим. Я никогда не забывал о своём происхождении. Меня так воспитывали – в любви к Отечеству. Мальчишкой, учась в эмигрантской школе, я каждое утро начинал в строю по стойке смирно – поднимался российский триколор и звучал гимн старой России.

– Вас назвали в честь болгарского царя Бориса, которого болгары до сих пор любят и чтут. Было за что?

– Конечно! Царь Борис III был удивительный государь. Например, во время Второй мировой он, сам этнический немец, не воевал против СССР. Болгары не хотели воевать против русских, освободивших их от 500-летнего турецкого ига, и царь Борис не дал Гитлеру ни одного солдата…

Всех оказавшихся после Октябрьской революции эмигрантов-«белогвардейцев» (а их было около 50 тысяч) он принял, дал им работу, квартиры, для них были открыты специальные школы. Например, в Софии была очень мощная русская колония. Там был прекрасный драматический русский театр, балалаечный оркестр, хор, кружки. Мой отец работал в русской больнице «Красный Крест» – это была лучшая больница в Болгарии в то время. Словом, было кому поддерживать русское искусство, русский дух, творчество, культуру.

Вообще Болгария до 1944 года жила очень хорошо. Но в 1946 году пришли наши «освободители» – Советская армия. Начались расправы с интеллигенцией, оппозицией. Что касается русских эмигрантов, то Сталин и его сподвижники решили их перевоспитать – «выковать» из них настоящих советских людей.

– Интересно, как они собирались это сделать?

– Вскоре мой отец получил письмо – явиться в советское посольство. Все эмигранты, жившие в Софии, получили такое же. Им сказали так: правительство решило вернуть вам ваше гражданство. А мой отец – казак, что в переводе с монгольского «свободный человек». Он сказал: у меня никогда и не было советского гражданства. И не пошёл. Его тут же «взяли» и выслали в деревню, где жили турки. Дали понять, что следующий этап – каторга. Ведь в это время болгары по примеру СССР стали делать что-то типа концлагерей. Высылали в Тырново на каторжные работы. Словом, если бы он не согласился получить паспорт, оказался бы там. Он вынужден был – из-за нас с мамой.

Точно такой же документ и я получил в 16 лет, там было написано – «вид на жительство». То есть все мы считались советскими гражданами, которым разрешалось временно проживать в Болгарии. Чтобы держать «белогвардейцев» в «ежовых рукавицах», во всех крупных болгарских городах были открыты подразделения Клуба советских граждан. Это были довольно специфические учреждения, но мы туда с удовольствием
ходили.

– В чём же была их «специфика»?

– В этих клубах нас регулярно собирали послушать доклады о том, как плохо живут рабочие на «загнивающем Западе», как пашут на заводах и фабриках по 16 часов и умирают в глубокой нищете. Советская пропаганда! В это, конечно же, никто не верил, но люди приходили, потому что были рады возможности общаться друг с другом. К тому же послевоенная София голодала, а внизу был шикарный ресторан, после доклада крутили кино, потом были танцы. Я и мои друзья были молодые, дерзкие – во время доклада мы уже сидели в ресторане. Ещё в этом клубе были всякие кружки по интересам – географический, хореографический… Где симпатичные и красивые девчата? В хореографическом! Конечно, мы сразу в него записались.

– То есть вы увлеклись танцами, потому что вам нравились красивые девушки?

– (Смеётся.) Да! Конечно, нельзя сказать, что только девушки здесь «виноваты». Меня и моих друзей привлекали музыка и танец – это в крови каждого русского человека. Я с детства умел танцевать русские танцы, польку, мазурку, краковяк, бить чечётку и всерьёз хотел делать карьеру танцора. Хотя петь всегда любил. Во время дружеских посиделок (а все эмигранты жили очень дружно!) я приставал: «Дядя Ваня, дядя Коля, дядя Миша… напой что-нибудь русское». Слова записывал, мелодию сразу запоминал. В те времена даже подумать не мог, что буду петь эти песни и романсы со сцены и они станут частью моей жизни.

– Как вы оказались в Австрии?

– Ещё когда мне было 14–15 лет, отец сказал: «Смотри в направлении Парижа!» Я спросил: «А что там?» «Свобода! Запомни, Борис, самое ценное – это личная свобода!» Я это запомнил. А потом… Однажды во время репетиции я серьёзно повредил ногу. Целый год ходил с палочкой – не мог танцевать. Без работы, без будущего. Отец сказал: «Борис, тебе надо убираться вон из этого режима. Уезжай!» Но куда? Ехать было некуда… Помог случай. В компании детей эмигрантов один из гостей, инженер из Праги, которому я пожаловался на безвыходную ситуацию, вдруг спросил: «Поедешь в Прагу?» Конечно, я уехал. И Чехословакия по тем временам мне показалась раем. Я поступил в экономический университет, жил в комнате на двоих, с душем, плитой.

– Чем зарабатывали на жизнь?

– Мыл машины, таскал на верхние этажи мебель, разгружал картошку на рынке… Кроме того, танцевал в театре в городишке километрах в ста от Праги, где меня очень ценили. Но когда получил высшее образование, опять столкнулся с безработицей. Я не комсомолец, не член партии, то есть перспективы никакой! И мы с моей первой женой – болгаркой тайно через Югославию, можно сказать, сбежали в Вену. Взяли транзитную визу в Австрию (якобы послушать оперу) и как только пересекли границу, сдались местной полиции. Сказали, что бежали из советской Болгарии и ищем политического убежища.

– Подобный поступок потом не вышел боком вашим родным?

– К счастью, ни родителям, ни брату ничего не сделали… Около шести недель в специальном лагере нас проверяли австрийцы и американские спецслужбы.

– Проверяли, не советские ли шпионы?

– Ну да, у меня же был только один документ – советский паспорт… Но мы-то с женой сразу решили: если они захотят нас вернуть обратно, то мы покончим жизнь самоубийством!

– Даже так?

– Да! Потому что умирать в болгарских тюрьмах нам не хотелось. Они бы всё равно нас там, я не знаю, расстреляли или что. Ни на йоту не сомневаюсь! Но австрийцы нас отпустили. С условием, правда, что раз в месяц буду отмечаться в полиции и платить штраф 10 шиллингов – «за незаконное проживание». Помню, вышли – снег двухметровый, языка не знаем, жить негде, не на что. Самое страшное для меня время – первые два года эмиграции. В Вене родилась дочь… Чтобы всем нам не умереть с голоду, я хватался за любой заработок. Но повезло – со временем мне удалось найти работу танцора в Фольксопере – это второй по величине театр Австрии.

«Как я стал Рубашкиным»

– Вы до 35 лет довольно успешно танцевали. Как стали певцом?

– Довольно случайно! Знакомый болгарин, который учился оперному пению, захотел продемонстрировать свои вокальные успехи, и пригласил меня в русский ресторан «Жар-птица». Это было очень дорогое заведение – любимое место кутежей и отдыха обеспеченных людей и знаменитых артистов, где икру заказывали килограммами, ели её ложками и обильно всё это запивали русской водкой и советским шампанским. Болгарин тоже заказал водочки, рыбку, салат. Одна рюмка, вторая, третья, четвёртая… Он дал скрипачу и гармонисту сто шиллингов, чтобы подыграли, и запел. Я начал ему подпевать вторым голосом… Он услышал, говорит: «Слушай, ты же танцор?» «Да, но я знаю много русских песен». «Спой одну!» Я заказал оркестру «Стеньку Разина». Спел… Что тут началось! На наш стол стали присылать кто бутылку вина, кто водки, и просят: «Спой ещё!» Вторая, третья песня… Появляется хозяин заведения, солидный такой мужчина килограммов под 130. «Будешь работать у меня?» Объясняю: «Не могу – я работаю грузчиком и танцую в Фольксопере. Утром у меня репетиция, после обеда я таскаю резину, а вечером – спектакль». Тогда он мне сделал предложение, от которого я не смог отказаться. Дал квартиру, хорошую зарплату. Я пел русские песни в «Жар-птице» около трёх лет. Это были для меня самые счастливые годы, потому что здесь ко мне пришла известность. Швейцарская звукозаписывающая фирма записала четыре моих сольных диска, и они мгновенно разошлись. А затем произошло ещё одно судьбоносное событие.

– Вы стали первым баритоном зальцбургской оперы.

– Точно! В «Жар-птице» меня услышала профессор Венской консерватории госпожа Мария Брандт. «Ваш голос не для ресторана, а для театра. Приходите – я научу вас петь». И я стал учиться у неё в консерватории. В 1967 году выиграл конкурс на замещение должности баритона в Зальцбургской опере. Семь лет пел классический репертуар, потом решил делать сольную карьеру. Приглашений по всему миру было столько, что я бросил все и поехал со своим оркестром и русскими песнями по театрам Европы, Америки, Австралии. Примерно в это время придумал модерновый танец «Казачок», который мгновенно стал модным.

– Это с ним в начале 1970-х был связан невиданный доселе интерес ко всему русскому? Или это преувеличение?

– Абсолютно нет! Все газеты писали: «Вена подарила миру два модных танца – вальс Штрауса и «Казачок» Рубашкина»… А знаете, как это получилось? Я часто думал о том, что почти каждая нация в мире имеет свой современный танец, даже финны придумали «летку-енку». И мне было стыдно, что у нашей нации нет такого танца. Я часто замечал, что когда в ресторане люди выпивают, то под быструю русскую пес-
ню они выходят и начинают танцевать вприсядку. И падают, конечно – чтобы идти вприсядку, надо быть в хорошей форме, тренироваться. Я их поднимал, потом мне в голову пришла вот эта идея: я взял мелодию «Катюши», сочинил новый текст, дописал мажорную композицию второй части и придумал па. Директор фирмы «Блу Блан Руж» раскрутил её в своём шоу.

– Насколько я знаю, вы дружили со знаменитым «невозвращенцем» танцовщиком Рудольфом Нуриевым…

– Мы познакомились в «Жар-птице». Нуриев приходил очень часто – ему было приятно слышать русские песни. Мы начали дружить. Он часто звонил мне, приглашал в театр, оперу, мы пили кофе, общались. Потом он уехал в Англию, и всё – контакта больше между нами не было.

– Как он относился к тому, что на родине его объявили «предателем» и заочно приговорили к 7 годам тюрьмы за измену?

– Какой он предатель?! Он хотел быть свободным, танцевать что хочет и как хочет. Как вы знаете, в 1961 году с ленинградским балетом Нуриев поехал во Францию, остался там, и через два года его знал весь мир. А если бы он остался в СССР, его бы не знал никто.
Везде его люди носили на руках, и на Западе он был счастлив. А вот по русским песням ностальгировал.

– Борис Семёнович, существуют две версии вашего псевдонима. По одной, фамилия Чернорубашкин никак не помещалась на вашей первой пластинке, по другой, ваши продюсеры посчитали её слишком вычурной для западного уха.

– Действительно, моя фамилия слишком сложная для заграницы. Только одна «ч» в переводе на немецкий – целых четыре буквы и «ш» – аж три. Мой менеджер предложил взять псевдоним Хохлов или Иванов. На что я ответил: «Давайте хотя бы половину настоящей фамилии оставим!

– А что за история, когда во время концертов в Германии вас забросали помидорами? Об этом сразу же написала газета «Правда».

– Это было в семидесятом году… Местные «правые» подумали, что я приехал из Советского Союза пропагандировать коммунизм, развернули антисоветские плакаты, начали шуметь, швырять на сцену яйца и помидоры. Когда помидор попал в мой белоснежный казачий наряд, я скомандовал, и ребята из моего оркестра (а там были болгарин, русский, немец и украинец) побросали инструменты на пол. Началась настоящая рукопашная! Жаль – короткая, потому что эти швыряльщики слишком быстро разбежались, как нашкодившие коты. Правда, наш бас-балалаечник успел так хорошенько разок приложиться, что у него потом кулак болел три дня. Вся остальная публика встала и кричала им по-немецки: «Geh weg, geh weg!» («Вон, вон отсюда!») Потом аплодировали нам, конечно. За всю мою карьеру этот мрачный инцидент был единственным. Обычно всё было наоборот – западная публика любит русские песни.

– Признайтесь: вас не задевало, что у нас вас называли «кабацким певцом»?

– И воображение сразу рисовало картину: Рубашкин поёт, вокруг танцуют полуголые барышни, цыгане бьют чечётку, а на полу валяются не вяжущие лыка «белоэмигранты»… Так? Это в России слово «кабак» носит пренебрежительно-уничижительный оттенок. Заплёванный деревянный пол, пьяные купцы, кутежи, драки, побитая посуда… Посмотрите, какие в Париже русские рестораны! «Л’Этуаль де Моску», «Тройка»… Французская публика приходит и поёт антифашистскую песню «По долинам и по взгорьям». Называть Рубашкина «кабацким певцом» могут только люди, обозвавшие одесские песни «блатными».

 

«Меня вербовали все разведки мира»

– Модная в СССР тема «Борис Рубашкин – агент американских спецслужб». Вас пытались завербовать?

– Пробовали. Однажды в Вене ко мне пришёл настоящий цэрэушник и стал выведывать: где в Софии стоят советские танки, где расположены войска, чуть ли не «начерти чертежи, карту»… А что мы знали? Когда он понял, что теряет попусту время, отстал.

– Наверное, цэрэушник рассуждал так: раз попросил политического убежища, значит, диссидент и должен нам помогать…

– А что вы хотите?! Вена в то время была центром мирового шпионажа, все разведки там работали. Ведь все, кто бежал – и агенты, и шпионы, и нормальные люди, – сначала подавались в Австрию… Поймите меня правильно: я был готов бороться против коммунизма до конца моей жизни. От отчаянья, от того, что не могу жить нормально, со своей семьёй. Но чем я мог реально помочь?! Между прочим, после распада СССР болгарское телевидение снимало биографический фильм обо мне. Мне задали вопрос: был ли я активным агентом ЦРУ? На что я ответил: «Если бы я мог быть активным членом этой организации, я бы приложил усилия для свержения «коммунизма». А поскольку агентом я не был, я был демократ, как все казаки, то какой из меня активный борец? Демократия у меня в крови. Посмотрите, как заведено у казаков на хуторе: есть круг, атаман, то есть представитель власти, и всё решается сообща. Мои предки были известными атаманами на Дону и как знак отличия они носили особые чёрные рубашки. Между прочим, отсюда произошла моя настоящая фамилия – Чернорубашкин. От них и пошёл мой род.

– А наши австрийские дипломаты-кагэбэшники искали к вам подходы? Всё-таки такой «лакомый кусок» – мировая знаменитость…

– С КГБ у меня были очень «весёлые» отношения. Я же даже не подозревал, что в Советском Союзе мои песни слушают. И, конечно, удивлялся, что сотрудники советского консульства в Зальцбурге приглашают меня к себе на все советские праздники. Я приходил, говорил им: «Я так благодарен Советскому Союзу за то, что ради меня, единственного советского гражданина в Зальцбурге, открыли советское консульство!» Мы смеялись. Действительно, зачем существовало здесь советское консульство, было непонятно. А народу там работало немало: генеральный консул, его зам, четыре вице-консула, три портье, которые дежурили по 24 часа, бухгалтер, повариха, уборщица.

– Считается, что казак – это широкая натура, необузданный характер, удаль в амурных делах и безудержное пьянство. Что из этого списка присуще вам?

– Казак – в представлении тех, с кем я общался за границей, – это, в первую очередь, человек на лошади, бесстрашный, боевой. По поводу выпивки… Когда только начал петь со сцены, я мгновенно прекратил всю свою праздную жизнь, для меня больше не существовали застолья, бары и прочее. Пение, дом и учиться, учиться и учиться. Что касается любовных приключений, то у меня была бурная личная жизнь. Поэтому сейчас и стал вот таким «блондином». (Смеётся.)

– Характер свой вы показывали не единожды: во время гастролей в Грузии отказались поднимать тост за Сталина, в другой раз вдрызг разругались с оперным басом Евгением Нестеренко…

– Меня кто-то очень точно назвал «человек с ножницами». Если кого-то ценю, а этот человек вдруг начинает делать явные глупости, я «беру ножницы», «отрезаю его», и больше он для меня не существует. Недавно «отрезал» мошенников из Волгограда, которых считал своими друзьями. Я им высылал деньги, экспонаты для волгоградского музея, а они меня нагло обманули! Я уважаю людей, но я и с их стороны требую уважения. Так и написал им: «Вы потеряли верного друга!»

Дочь от первого брака Албена, супруга Марина, Борис Рубашкин, Мария и Марьян

Поздняя любовь и внебрачные дети

– Как получилось, что вы в итоге смогли приехать с концертами в СССР?

– Знал, что я персона нон грата, и никаких попыток прорваться не делал. Помог случай! Я пел в Венской опере в спектакле «Борис Годунов» со знаменитым басом Паатой Бурчуладзе. И в 1988-м на его дне рождения в Вене оказался за одним столом с русской компанией. Один из гостей спросил: бываю ли я в СССР? Говорю: «Это невозможно! А почему, спросите у того, кто отвечает за концерты!» На что этот человек рассмеялся: «А как раз я и отвечаю! Я директор Госконцерта Владимир Панченко». И добавил: «Благодаря твоим песням я научился играть на гитаре, после чего все девчонки были мои. Борис, я тебя приглашаю на гастроли в СССР!» Вскоре состоялось моё турне – Москва, Ленинград, Одесса, Кишинёв. Тбилиси… Встречали изумительно! Я сам видел, как сломали кассу в Одессе, когда закончились билеты.

– Можете привести пример самого памятного выступления в своей жизни?

– Мой первый концерт в Театре эстрады в Москве! Знаете, я опытный человек, за свою карьеру спел 500 или 600 концертов в Европе, Северной и Южной Америке, Австралии… Но когда я вышел на сцену и сказал первые слова, у меня слёзы ручьём потекли. Никогда так не волновался! Это была первая встреча с согражданами моего отца, в зале сидела моя мама…

Знаете, что ещё меня тогда потрясло? Проживали мы в гостинице «Россия» – напротив Кремля. Я сказал сотруднику Госконцерта, который меня сопровождал: «Хочу посмотреть зал, где буду выступать». Подъезжаем и видим: зима, снег, ветер завывает, а рядом с Театром эстрады горят костры – один, второй, третий… Вокруг какие-то люди греются. Говорю сопровождающему: «Давай вернёмся в гостиницу. Здесь что-то опасно!» Тот смеётся: «Эти люди пришли, и будут ждать до утра, чтобы купить билеты на ваш концерт!» Вдруг закричал: «Ребята! К вам сам Рубашкин пришёл!» Как они на меня набросились… С одной стороны, я был очень смущён, а с другой, конечно, мне было очень приятно, что меня так встречают. До сих пор не понимаю: самый центр Москвы, поздний вечер… И откуда у них взялись дрова?!

– Рассказы отца о России совпали с тем, что вы увидели?

– Природа – да, а жизнь людей – нет. Отец рассказывал замечательные вещи: какие плакучие ивы стояли вдоль реки Медведицы, впадающей в Волгу, какой у них дома был подвал, там висело мясо, в бочках хранились соления, какие лошади были и поросята… Отец выходил в мае на работу и в октябре возвращался, даже ночевал в поле, а сёстры носили туда еду каждый день. Когда я приехал на родину отца, в хутор Заполянка, увидел глиняные полы в запущенных избах, российскую нищету, пустые магазины. И первым делом поставил на месте нашего сожжённого дома памятник своим предкам. Но люди там просто замечательные, добрые! Помню, когда снимался в России в роли атамана в картине «Дикое поле» и впервые поехал туда, они специально, чтобы я не делал крюк в 40 км, сделали мост через реку. Он до сегодняшнего дня стоит. Так и называется – Рубашкин мост! (Смеётся.)

– Говорят, вас до сих пор находят внебрачные дети…

– И откуда вы всё это знаете?! Между прочим, не так уж много – всего один. Не такой уж я донжуан! Однажды во время гастролей в Болгарии меня попросил о встрече молодой американец. Мы встретились и он, ни слова не говоря, показывает фотографию, на которой заснят я с какой-то девушкой. «Узнаете эту женщину?» А снимок такой крошечный, что ничего не разобрать. «Не узнаю». «Зубной врач Вера, романтическая поездка в Тунис». И я вспомнил этот бурный роман с очень красивой и безумно ревнивой болгаркой… Когда я собрался уезжать в Чехословакию, она заявила, что если я её оставлю, она бросится в реку или под поезд. А когда вернулся, я её не нашёл. Так вот этот парень говорит: «Вера – моя мать. Она мне сказала, что мой отец – это вы!» Хорошо, что я в этот момент сидел, иначе бы упал. Всё-таки сорок два года прошло. Мы пошли в больницу, сделали пробу ДНК…

– И проба показала: он Чернорубашкин?

– Да! Зовут его Марьян. Он внешне – вылитый я в его годы и даже характером в меня – в 1986 году сбежал в Америку и сделал там карьеру. Занимается недвижимостью. Мы теперь с удовольствием общаемся, и единственное, о чём я сожалею, что не знал о нём раньше. Моя дочь от первого брака Албена окончила Венский университет, получила титул магистра, нашла прекрасную работу, вышла замуж. Ещё одна моя дочь – Мария – родилась в 1995 году в Москве. Её мама и моя нынешняя супруга Марина – актриса, до нашей встречи работала в Театре имени Ермоловой. Мы с ней познакомились, когда я приехал на гастроли в Россию. Несмотря на разницу в 22 года, у нас был красивый роман! Сейчас живём в нашем трёхэтажном доме в Зальцбурге. Марина занимается студенческим театром при местном университете, ставит там русские пьесы на русском языке. В данный момент репетирует какую-то суперкомедию.

– Из детей кто-нибудь унаследовал ваш дар танцовщика и певца?

– К сожалению, нет. У младшей Марии красивый голос, но не думаю, что она будет петь профессионально. Да я от всех своих детей хочу только одного – внуков!

– С концертами ездите?

– Нет, я закончил гастрольную деятельность. Ездить куда-то – возраст не тот! В марте у меня была встреча с моими поклонниками в Вене. Не концерт, литературно-музыкальный вечер. Я рассказывал о себе, отвечал на вопросы, показывал видео. Зал – битком, приехал даже посол России в Австрии Дмитрий Евгеньевич Любинский. Было очень интересно!

Теперь пою я редко. У нас есть квартира в 50 километрах от Венеции, у моря. Там мои друзья итальянцы – мы встречаемся в местной пиццерии. Обычно в половине двенадцатого вечера зал полон. «Борис, давай «O Sole Mio». Я отнекиваюсь: мол, больше не пою. Они опять за своё. «Ладно, – говорю, – но только после второго литра красного вина». Я-то шучу, а официант тут же приносит два литра красного вина. (Смеётся.) Что делать? Пою, иначе не отстанут. Для друзей пою с удовольствием!

– Сегодняшняя Россия какой вам видится? Такой же страшной, как её западная пресса рисует, или белой и пушистой, как пишут большинство наших СМИ?

– Нет, Россия не страшна… Но у вас какая-то такая нездоровая атмосфера: мол, НАТО хочет на Россию напасть. Ничего подобного! Как тут недавно сказал один политик, «кто хочет захватывать такую страну, где дороги разбиты, где коррупция царит?!». Россия – тяжело управляемое государство. Потому что вокруг верхушки – потенциально коррупционные люди. И это очень неприятно. Но одно могу сказать: Президент России не виноват в том, что случилось с Крымом. Виноват один крестьянин по фамилии Хрущёв. Какого черта он подарил Украине Крым?! Крым был всегда русским.

– У вас казачий подход.

– Да! Именно казаки, в том числе, лили там свою кровь. Поэтому я не отношусь к тем, кто здесь обвиняет Путина в аннексии Крыма. Виноват Хрущёв! Со времён СССР поменялось многое. Скажем, сегодня я могу протестовать, и меня никто не увезёт в лагеря ГУЛАГа, их нет уже. Доносы на соседей никто не пишет, кажется. Но Россия должна развиваться и с этой коррупцией проклятой бороться. А у вас такие коррупционные скандалы, что диву даёшься. Как это возможно?

– По России скучаете?

– Очень! Я очень часто представляю себе речку Медведицу, хутор Заполянка, где до сих пор резиновые сапоги стоят перед домами. И – Рубашкин мост…

 

Беседу вёл Андрей Колобаев, Москва – Зальцбург

Фото из домашнего архива Б. Рубашкина

 


Авторы:  Андрей КОЛОБАЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку