НОВОСТИ
Москва засекретила, в какие регионы будет вывозить свой мусор
sovsekretnoru

Расплата за любовь

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.12.2001

 
Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

Владимир Брючковский

В украинское село Гришки письма приходят не часто, особенно из-за границы. Поэтому конверт с берлинским штемпелем, адресованный сестрам Владимира Яковлевича Брючковского, вызвал нешуточный переполох. А сами старушки, ознакомившись с содержанием письма, испытали настоящий шок. И было от чего. На склоне жизни они обрели заграничного племянника, а их брат Владимир – сына. Говорите после этого, что чудес не бывает.

«Уважаемые тети! Пишет Вам из Германии сын Вашего брата Владимира Яковлевича...

Уже много лет я пытаюсь найти отца. Мне кажется, что это естественное желание любого ребенка. Через Общество Красного Креста Германии я узнал Ваш адрес и очень хотел бы с Вами встретиться. Но гораздо сильнее мое желание встретиться с собственным отцом, хотя я не знаю, хочет ли он этого. Ведь прошло более пятидесяти лет. О моем существовании он, пожалуй, даже и не подозревает. У него, наверное, своя семья, свои дети. Может быть, ему не хочется вспоминать военное и послевоенное время в Германии. А я не могу без его согласия появиться в его теперешней жизни. Может быть, Вы мне подскажете, как мне дальше действовать? Хочет ли он меня видеть?»

Повздыхав и всплакнув, сестры вложили письмо в конверт, добавив для верности несколько строк от себя: «Володя, у тебя в Германии нашелся сын».

С тех пор как Советский Союз развалился, письма с Украины идут в Калининградскую область кружным путем, минуя Литву, через Москву. Так что в Шепетовку, что под городом Советском, весть пришла точно в Пасху. Деревенский почтальон постучался в дом Брючковского, когда Владимир Яковлевич собирался обедать. Жена лежала в больнице, младшая дочь хлопотала на кухне. «Ирка! Прочти, что пишут», – позвал он ее, по привычке стесняясь своей неграмотности.

Боже мой! У него есть сын. Его зовут Алекс. И он – немец!

Владимир Яковлевич даже опрокинул стопочку, чтобы успокоиться. Бабке он пока решил ничего не говорить. Вот вернется она из больницы, тогда и можно будет рассказать, а то неровен час – инфаркт. Деревенские старушки очень чувствительные.

И вот когда сели они за стол, Владимир Яковлевич протянул жене письмо: «Читай». Она долго молчала. Шутка ли, прожив чуть ли не полвека с мужем, узнать, что у него есть сын на стороне. Он никогда не рассказывал, что пережил в Германии, а она особо не пытала. Знала: все равно не скажет, упрямый хохол! Владимир Яковлевич ожидал любой реакции жены, но только не той, что последовала. «Ты что же, законно с ней жил?» – строго спросила супруга. «Дура ты, какой закон? – не сдержался он. – Она была заключенная, а я – надзиратель. Зек есть зек. А солдат есть солдат».

Все годы он старался забыть о прошлом, но оно напомнило о себе таким рвущим душу воспоминанием, будто все было только вчера. Больше пятидесяти лет прошло с того дня, когда в глазок камеры женской тюрьмы в Торгау он увидел хорошенькую блондинку Урсулу Гофман. Советский солдат и немецкая «шпионка». Надзиратель и заключенная. Ровесники. Обоим по двадцать. В центре разбомбленной Европы, за колючей проволокой тюрьмы эти двое почувствовали, что нужны друг другу.

* * *

Над Калининградом серое небо и мелкий противный дождь. В аэропорту меня встречает Надежда, старшая дочь Владимира Яковлевича. Сосед согласился помочь с транспортом, иначе до Шепетовки и к вечеру не доберешься. Надя расстроена: минувшей ночью какие-то подонки жестоко избили отца. «Мать в больнице, Ирка уехала, папа был один. Попросили его присмотреть за трактором, а ночью пожаловали воры – разбирать этот трактор на запчасти. Отец же обещал мне не выходить из дома, даже если корову выводить будут, а тут не выдержал из-за чужого добра, – вздыхает она. – На нем живого места нет, лицо разбито».

Но возле машины меня ждет сюрприз. Опираясь на палочку, стоит высокий старик с шапкой белоснежных волос и детскими синими глазами. Улыбается и шутит, скрывая боль. Стойкий оловянный солдатик.

Добираемся до Шепетовки. Деревня своим безлюдьем больше смахивает на хутор. Считанные дома разбросаны так далеко друга от друга, что «помогите!» можно не кричать – не дозовешься.

Вот и дом Брючковских. Здесь можно снимать фильм о послевоенной жизни в естественных декорациях – снаружи и внутри. Бедность и запустение бьют в глаза. На дворе заливаются лаем две собаки, большая и маленькая, похожая на лисенка. Они-то и устроили ночной концерт ворам.

Хозяйка опять в больнице. Младшая дочка уехала с приятелем. В доме не топлено и промозгло. Всюду трехлитровые банки с молоком – пить некому. Сердобольная соседка приходит доить корову. У Владимира Яковлевича одно богатство – дивный сад. На траве алеют полированными боками вкуснейшие яблоки, дозревают настоящие грецкие орехи – привет с украинских Гришков.

Надя готовит борщ, крутит котлеты, варит картошку – у нее все получается ловко. По дому растекается аппетитный запах. Надя живет с семьей в Советске, недалеко, но вырваться к родителям сложно. Намного чаще навещает ее старенький папа. Тремя автобусами потихоньку добирается. «Мы так трудно живем. Я порой просила: Господи, хоть бы нашелся богатый родственник за границей! И тут объявился Алекс, – смеется Надя, – совсем небогатый. Я папу спрашивала, может, у тебя в Европе еще дети бегают? Не исключено, говорит. Пошутил, конечно».

Владимир Яковлевич родился в 1925 году в селе Гришки Хмельницкой области, пятым ребенком в семье. Страшное воспоминание детства – коллективизация. Новая власть разговаривала с крестьянами языком ультиматумов. Кто сдаст скот, инвентарь, землю в колхоз, того не тронем, кто откажется – отправим в Сибирь, а имущество все равно заберем.

«Отец встал рано, погрузил плуг, культиватор, бороны на повозку, оттолкнул мать: «Уйди, старая, я знаю, что роблю! В Сибирь захотела!» – и повез семейное добро со двора. Нас не тронули, отца назначили бригадиром, и он работал в колхозе, пока не началась война».

Младший сын Володя в семь лет пошел в школу, но учеба не задалась: все время нестерпимо хотелось есть. Ранней весной, когда сошел снег, мальчик прятал школьные учебники под мостом через речку и набирал на колхозном поле гнилой, мерзлой картошки. Дожидался одноклассников и как ни в чем не бывало шел домой. Мама радовалась: «Ой, Володю, какой ты у меня хороший!» – и варила картошку.

Однажды обман раскрылся. Учительница пришла к Брючковским и спросила, почему мальчик не посещает школу. «Отец с печки слазит, ремень достает широкий, – вспоминает Владимир Яковлевич, – и говорит: не хочешь учиться, будешь коров пасти. Так я и остался неграмотным».

Урсула Гофман

Война пришла в Хмельницкую область на немецких танках. Началась жизнь в оккупации. Немцы увозили молодых хлопцев и девчат в Германию. Настал черед Брючковского. В сорок третьем ему исполнилось восемнадцать. Комендант вывесил приказ: всем, кто в списках на отправку, явиться на сборный пункт. В противном случае родные и близкие будут расстреляны.

«Мама плакала, умоляла не идти. – У Владимира Яковлевича и сейчас ком в горле. – Повисла у меня на шее: «Не пущу, Володю, спрячем тебя!» «Нет, мама, поеду. Зачем мне жить, если вас всех расстреляют? Мне такая жизнь не нужна. А так я еще вернусь». Мама собрала узелок в дорогу. Нас погрузили в повозки и повезли в район. Оттуда на станцию, а дальше в телятниках в Германию. Старшему было двадцать три, младшему – семнадцать. В Бранденбурге нас построили. Кто женатый – выходи. Соседка мне шепнула: «Давай вместе!» Я не решился: «Что ты, Таня, какой из меня мужик!» Она попала к хозяину, а я на завод – танки делать».

Если б знать, что через десятилетия придется доказывать, что в сорок третьем он, Владимир Брючковский, был насильно угнан в Германию. Доказывать для того, чтобы получить полторы тысячи марок – компенсацию, которую Федеративная Республика выплачивает тем, кто был в концлагерях и на принудительных работах. Для пенсионера деньги сейчас не лишние.

Куда он только не обращался! Все напрасно. Ответы – как под копирку. «В архивном фонде Службы безопасности Украины по Хмельницкой области отсутствуют материалы о пребывании Брючковского Владимира Яковлевича, 1925 года рождения, в Германии на принудительных работах в период Великой Отечественной войны...»

«...Сообщаем, что Центр розыска и информации располагает лишь незначительной частью некоторых немецких трофейных документов о советских гражданах, находившихся в период Великой Отечественной войны в фашистских лагерях и на принудительных работах в Германии. К нашему сожалению, несмотря на тщательную проверку, сведений о Вас в этих архивах не обнаружено. Рекомендуем обратиться в государственный архив области, где Вы (или родители) получали первый паспорт по возвращении на родину...»

Есть справка, выданная военкомом Гришковецкой сельской рады, что «Бручкивський Володимир насильно був вивезен в Нимеччину», и подписи свидетелей Радзиевской Ганны Ивановны и Даценко Михайла Никифоровича. Увы, для чиновников это не документ.

Круг замыкается. От города Хмельницка до Гришков, где еще живы свидетели, на чьих глазах молодежь увозили на чужбину, всего двадцать пять километров...

Рабочих поселили в бараках, на огороженной территории. На проходной дежурил полицай. Рабочий день длился двенадцать часов: с шести до шести. Трудились в две смены. Кормили ужасно, в основном пустым супом, сырым хлебом и гнилой брюквой. В столовой стояла жуткая вонь. Однажды во время ужина из-за американской бомбежки вырубили свет. Владимир вместе с другом Васей хлебали жидкий суп, в котором плавала какая-то плотная масса. Неужели мясо? Увы, при ближайшем рассмотрении мясо оказалось обыкновенной лягушкой, зачерпнутой с водой из ближайшего пруда. Что делать, съели квакушку. Голод не тетка. И никому не пожалуешься. Немцам на вопрос: «Как дела?» надо было отвечать: «Гут, гут». Иначе били.

Впрочем, бывали и маленькие радости. В конце месяца восточным рабочим платили зарплату, которую раскладывали по конвертам. Суммы были скромные: двадцать – тридцать марок, но этого вполне хватало на пиво и даже на мороженое. В выходной выдавали пропуска в город, и хлопцы отводили душу.

Через несколько месяцев друзья замыслили побег. Земляки предупреждали: все равно поймают. Они и сами знали, что шансов у них почти нет и первый же патруль вернет их обратно в лагерь. Не раз видели, как привозили пойманных беглецов. Тогда выстраивали весь лагерь на плацу, и начиналась экзекуция, которая очень забавила немцев.

«Полицай садился на велосипед, а беглец должен был от него убегать. – Владимир Яковлевич темнеет лицом. – Полицай всякий раз доставал его плеткой. Несчастный падал, его заставляли подняться. И все начиналось сначала. Здоровый полицай крутил педали и догонял свою жертву. Наконец, бесчувственное тело хватали за руки за ноги и бросали в морозилку».

И все-таки они убежали. В Гришки полетело письмо: «Володя ушел, ждите!» Друзья подкопили продуктов и двинули в путь. Без языка, без документов, без карты. Ночью шли, днем прятались. Подкреплялись морковкой, которую копали на огородах. Один раз ухитрились проехать в товарном вагоне целые сутки. Но все равно попались: «Хальт! Хенде хох! Партизанен! Диверсантен!» Незадачливых беглецов, твердивших, что идут к камераду, который работает бауэром (крестьянином), отправили в лагерь. Они опять бежали, их опять ловили. Батрачили на немецких фермеров. Когда война подошла совсем близко, хозяева погрузили на подводы продуктовые запасы, ценности и отправились «к Гитлеру». Колесо войны повернулось вспять.

«Руки вверх! Выходи!» В село вошли советские солдаты и сгоряча чуть не пристрелили нас, приняв за власовцев, – вспоминает перипетии своей судьбы Владимир Яковлевич. – Завели в сарай, поставили к стенке. Спас офицер. Обматерил своих подчиненных и направил нас в комендатуру. «Признайся, что ты власовец! – орал на меня следователь. – Я видел, подлец, как ты переодевался, снимал немецкую форму! Ты предал Родину! Работал на немцев!» «Какие же мы предатели? – недоумевал я. – Это вы бежали с Западной Украины, с Буга до самой Москвы, а нас бросили на растерзание немцам».

Смерть не раз касалась его своим холодным крылом, но и ангел-хранитель не улетал. «Ты посмотри на него! – осаживал особиста комендант с полковничьими погонами. – Это же мальчишка, у него молоко матери на губах не обсохло! Какой он власовец?» «Брючковский, забираем тебя в армию».

Он принял воинскую присягу и был направлен в запасной полк – охранять Бухенвальд. Там, за колючей проволокой, собрали около тридцати двух тысяч немцев – нацисты, шпионы и прочие неблагонадежные элементы. Молодой советский охранник Брючковский ненависть к поверженному врагу не испытывал. Он понимал, что не все немцы – фашисты, что виноват не народ, а его правители, развязавшие эту страшную войну. И потому, случалось, нарушал строгий устав караульной службы. Передавал заключенным письма, посылки, угощал табаком.

Однажды Брючковскому поручили привезти из Веймара песок, чтобы сделать клумбочки к Первому мая. Он взял четырех заключенных немцев и двух солдат сопровождения. Когда на гусеничном тракторе с прицепом добрались до Веймара, к Владимиру, как к старшему конвоя, обратился пожилой немец: «Начальник, я отсюда родом, отпусти меня домой, с семьей попрощаться! Дай мне солдата, если не доверяешь. Клянусь жизнью, что вернусь». «Ты что, с ума сошел? Солдата убьешь и сбежишь». Но тот так смотрел, что молодой конвоир Брючковский дрогнул и отпустил немца с солдатом. Ждать пришлось долго, слишком долго. Душа уходила в пятки, и пот горячей струйкой стекал по спине. Но немец сдержал слово, да еще приволок из дома буханку хлеба, бутылку самогонки и круг колбасы. Потом эта самогонка сыграла дурную шутку с конвоем, когда трактор заглох поперек шоссе и преградил дорогу советской колонне с генералом во главе. Брючковского чуть не арестовали, но он, схватив автомат, кричал, что обязан доставить немцев в Бухенвальд и выполнит приказ, чего бы это ни стоило.

Осенью сорок шестого Владимира перевели служить в спецлагерь № 10, который располагался в Торгау. Это была женская тюрьма, построенная в форме креста. В камерах четырехэтажного здания сидели немки, обвиняемые в пособничестве нацистам и в шпионаже. Каждый этаж охранялся одним надзирателем.

«Я вошел в камеру, – вспоминает Владимир Яковлевич. – Немки встали и построились. «Ну, как, – спрашиваю через переводчика, – нравится вам в камере?» «Найн, найн!» – загалдели. «Что «найн»? Я тоже сидел. Только мне приходилось отвечать по-другому: «Гут, гут».

Ее он впервые увидел в тюремном дворике. Миловидная блондинка с точеной фигуркой, почти девочка, смотрела на синеглазого надзирателя в упор. «Красивая», – подумал он.

Потом он увидел ее при вечернем обходе в «глазок» камеры. Юная немка стояла напротив двери и смотрела ему в глаза. «Шлафен, шлафен» (спать, спать), – сказал он. Но немка продолжала стоять. «Чего ты хочешь?» – не выдержал он и чуть не упал, услышав ответ: «Я тебя хочу». Она говорила по-русски с легким, приятным акцентом.

Он вывел ее в коридор, и прямо там, в казенных стенах, рискуя быть обнаруженными, они кинулись друг другу в объятия. Не знаю, какая музыка звучала в их душах, но в тот вечер они впервые стали близки.

Полвека спустя. Деревня Шепетовка, 2001 г.

Владимир знал, что совершает преступление. Он помнил, как его однополчанин, охранявший Бухенвальд, тоже вступил в интимные отношения с заключенной немкой. Связь быстро раскрылась, был суд, солдат получил два года штрафбата.

Но он делал для Урсулы даже больше, чем мог, чтобы хоть немного облегчить ее участь. Выводил на прогулку два-три раза, хотя по режиму позволялся лишь один выход в тюремный дворик в день. Маленькая поблажка для нее и огромный риск для него. Приносил хлеб и сигареты. Подарки, в условиях заключения неоценимые.

«Как-то выхожу на работу, заглядываю в камеру, а Урсулы там нет, – вспоминает Владимир Яковлевич. – Спрашиваю, где заключенная Гофман? Мне отвечают: в карцере. Оказалось, она пререкалась с надзирателем из-за курения. Карцер находился в подвале. Я спустился туда, открыл дверь и увидел ее. Она была красивая и очень горячая, и все у нас получилось хорошо. Мы были вместе всего два раза. Не знаю, может быть, кто-то донес, но больше меня на тот этаж, где содержалась Урсула, не пустили. Она спрашивала обо мне других солдат, где, мол, Владимир. Она хорошо говорила по-русски. Я понимал, что не увижу ее никогда, и просил передать ей, что меня перевели в другую часть. Чтобы она не ждала напрасно».

Между тем события развивались своим грустным чередом. Вскоре последовал вызов к следователю. «Ну что, Брючковский, – начал тот без предисловий, – будем начистоту говорить? От тебя немка беременна? Если она родит, мы все равно тебя вычислим. Тебе некуда деваться. Лучше признавайся».

Он признался.

Потом ему рассказали, что Урсула Гофман была у следователя. «Мне нужен продуктовый паек», – сказала она. «Что так?» – удивился следователь. «Я беременна, – призналась Урсула, – мне необходимо дополнительное питание». «Тебе что, ветром надуло? Или вы, немки, пальцем сделаны? Скажешь, от кого?» «Не скажу!» – ответила она. «Не скажешь – не получишь пайка!» – подытожил следователь. «Не скажу!» – упорствовала Урсула. И тогда следователь протянул ей фотографию Брючковского: «Этот? Мы знаем, что он – отец твоего ребенка».

В феврале 1948 года состоялось открытое судебное заседание военного трибунала внутренних войск МГБ в Германии «по обвинению военнослужащего надзирателя Брючковского Владимира Яковлевича, 1925 года рождения, уроженца села Гришки Каменец-Подольской области, украинца, гражданина СССР, беспартийного, с образованием 2 класса, холостого, в Советской армии в войсках МВД-МГБ с 1945 года, не судимого, в преступлении, предусмотренном статьей 193 – 16 (2)».

В приговоре дух и лексика послевоенного времени: «Брючковский, проходя военную службу в составе группы режима спецлагеря № 10 СВАГ, неоднократно совершал самовольные отлучки, за что наказывался в дисциплинарном порядке, и грубейшим образом нарушал правила вахтерской службы по охране заключенных и при этом вступал в преступные связи с охраняемыми им заключенными. Так, в период августа 1947 года, когда дежурил по корпусу № 1, в котором содержались заключенные женщины, самовольно в ночное время выводил из камеры заключенных женщин немку Гофман Урсулу, с которой совершал половые сношения, оставляя при этом свой пост без всякой охраны. Этой немке Брючковский дает табак и продукты, а при невозможности встретиться с ней сообщался перепиской. В результате сожительства немка Гофман Урсула от Брючковского забеременела. На основании изложенного военный трибунал признал Брючковского виновным в преступлении.

Брючковского Владимира Яковлевича подвергнуть лишению свободы в исправительно-трудовых лагерях сроком на 6 лет без поражения в правах. Срок отбытия наказания исчислять с 5 января 1948 года. Приговор окончательный и обжалованию в кассационном порядке не подлежит».

Он не ожидал, что приговор будет таким суровым. Шесть лет!

Урсуле Гофман передали, что Владимиру присудили высшую меру наказания – расстрел. И ее слабые надежды увидеть когда-нибудь отца ее неродившегося ребенка развеялись, словно прах на ветру.

А он не знал, удалось ли ей сохранить ребенка, выжила ли она в застенках. И никогда не пытался узнать. Шесть лет лагерей научили молчать и терпеть. На другой день после того, как осужденного Брючковского этапировали в Советский Союз, в Унжлаг, у заключенной Урсулы Гофман родился мальчик. Она назвала его Александром. Сашей.

Владимир отбывал наказание в Горьковской области. Работал на лесоповале. В лагере не принято задавать лишние вопросы, а он не хотел ни с кем откровенничать. Домой написал, что отбывает срок за нарушение караульной службы. Ждите, мол, через шесть лет.

На свободу он вышел по амнистии, со снятием судимости, отсидев ровно пять с половиной лет. Так и хранил свою тайну больше полувека. «Папа, за что ты сидел?» – пытала любимая дочка Надя. «Да с поста к бабе ушел», – отвечал он.

«Отсидел я, конечно, по заслугам, – говорит Владимир Яковлевич. – Я знал, что за связь с заключенными наказывают. Но и потом люди не раз припоминали мне прошлое. Никто не знал, за что я сидел. Я ж не обязан исповедоваться каждому. Дочки приходили из школы в слезах: «Папа, ты полицаем был?» Прошло время, и меня начали уговаривать вступить в партию. Я прямо говорил: «Нельзя мне. Два года работал в Германии и почти шесть лет отсидел в лагере. Это пятно, и таким, как я, в партии не место». Но запросили НКВД, и там ответили, что меня можно принять».

* * *

Настал день, когда Владимир Яковлевич в сопровождении родственников отправился к польской границе встречать сына. Держался, как всегда, стойко и независимо, стараясь утаить волнение. Но едва увидел бегущего навстречу Алекса, как сердце стукнуло: «Сын. Похож на меня. Есть в нем кровь Брючковских, хохлов».

Они обнялись, поцеловались. И высокий, седой старик не выдержал, заплакал. Слезы лились по щекам, и унять их было невозможно. Алекс прижал к себе старого человека, которого увидел впервые в жизни, и сказал: «Не плачь, фатер!»

Продолжение в материалах:
№01 2002 Свидание после смерти,
№01 2003 Расплата за любовь


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку