Последняя любовь Баниониса / Затерянная в Париже / Реформатор после реформ

Автор: Алексей МОКРОУСОВ
09.06.2017

Последняя любовь Баниониса 

«А если мы поженимся?» – «Меня назовут аферисткой и для тебя что-нибудь придумают. Скажут, из ума выжил. День прожили – и хорошо»

Фото: OZON.RU

Ольга Юречко. Донатас Банионис. Волны Океана Соляриса. – М.: Центрполиграф, 2017. – 240 с.

 Женитьба 90-летнего вдовца на 52-летней поклоннице – лёгкий повод для злословия. Но в случае с Донатасом Банионисом (1924–2014) ситуация была понятной: актёром восхищались, кажется, все женщины Советского Союза, его поклонницы не исчезли и с распадом империи. Роли в фильмах «Никто не хотел умирать», «Мёртвый сезон», «Солярис» сделали Баниониса знаменитым далеко за пределами Литвы и СССР, его образ рефлексирующего интеллигента-интеллектуала в фильме Тарковского стал символом поколения.

В итоге объявленная свадьба Баниониса с его минской поклонницей, учительницей Ольгой Юречко, которая была много моложе его, так и не состоялась, скепсис (если не сказать прямо – сопротивление) родных и неожиданная смерть актёра нарушили все планы. Но Юречко, ставшая последней любовью Баниониса, написала книгу об их отношениях, романтичных и удивительных.

Ольга Юречко долгие годы увлекалась велоспортом, объездила пол-Европы: от России и Швеции до Франции и Германии. Однажды, будучи в Литве, она решила заехать в Паневежис, познакомиться с кумиром своей молодости. И познакомилась…

Книга – рассказ о счастливой старости, о том, как жил и о чём думал Банионис. Это памятник не только отношениям, длившимся четыре года, но и личности, которую до конца дней не покидал интерес к миру. Юречко рассказывает о разных годах жизни, например, описывая впечатления от Паневежиса, важнейшего города в жизни Баниониса («Всё переплетено в его облике: национальное и советское, современное и вековое, провинциально-сельское и индустриальное»), она вспоминает о знаменитом местном театре. Именно здесь, в здании, где были всего три гримёрные комнаты на всю труппу и зрительный зал на 330 мест, в 1941 году молодой Банионис впервые вышел на профессиональную сцену, сцену Драматического театра, основанного великим режиссёром Юозасом Мильтинисом, первым наставником актёра.

Ольга Юречко не обходит и сложных тем, таких как предполагавшаяся свадьба. Разговоры об этом возникали, особенно когда речь заходила о получении визы – даже когда давали годовую, срок пребывания в Литве ограничивался 180 днями. Диалоги часто сводились к такому обмену репликами:

– А если мы поженимся?

– Меня назовут аферисткой и для тебя что-нибудь придумают. Скажут, из ума выжил. День прожили – и хорошо. Ты себе не принадлежишь. Известный человек.

Так оно в итоге и получилось, но обстоятельства не отменили четырёх лет счастья.

Собственные мемуары Баниониса несколько лет назад вышли в Вильнюсе и Москве, но всегда важен взгляд близкого человека, любимого, и при этом – другого, быть может, сразу ощущающего всю краткость предстоящего счастья.

 

Затерянная в Париже

В 1917 году художницу Зинаиду Серебрякову выдвинули на звание академика живописи Императорской академии художеств, но её избранию помешала революция

Фото: ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ

Зинаида Серебрякова. – М.: Государственная Третьяковская галерея, 2017. – 360 с.

Мегавыставки – непременная часть жизни любого крупного музея, но то, что творит Третьяковка в последние годы, впечатлит и человека, далёкого от искусства. Очереди растягиваются на часы (сейчас ввели предварительную регистрацию), критики бьются по поводу кураторских концепций, а публика – из-за альбомов и каталогов. Многие тиражи распродают задолго до окончания выставок, за каталогом Серова, например, охотились, как в советские времена за Пикулем и Дюма, потребовалось второе издание.

Вряд ли станет исключением и альбом, выпущенный: к выставке Зинаиды Серебряковой (1884–1967). Её искусство всегда привлекало публику, мир художницы полон ощущением домашнего уюта и защищённости частного пространства, у её персонажей – в наследии преобладают портреты детей и автопортреты, особенно хорош портрет 1911 года – так сильно проступает внутренняя ясность, что думаешь: вот идеальное изображение идеального художника! Вот дальняя и в то же время такая близкая наследница Венецианова – Серебрякова была очарована им однажды и навсегда; впечатления молодости формируют любого человека, а художника особенно.

Впечатляющая выставка в Инженерном корпусе объединила малоизвестные или впервые показываемые в России работы с шедеврами, которые сделали Серебрякову известной ещё до революции, Третьяковка впервые приобрела её автопортрет ещё в 1910 году. Многое из хрестоматийного показывают в Лаврушинском переулке, например «Беление холста», «Жатву» и «Баню»; сюжеты из крестьянской жизни напоминают, как важна роль утопии и мифа даже в повседневном мышлении. Для одних это Россия, которую потеряли, для других – идеализирующее изображение жизни, имеющее мало общего с реальностью, но пытающееся обнаружить в ней другие горизонты.

За завтраком. 1914

Фото: ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ

Неудивительно, что в 1917 году художницу выдвинули на звание академика живописи Императорской академии художеств, её избранию помешала революция. Позже ей так и не удалось достичь официального признания, хотя заказчики сохранялись, а до Второй мировой войны выставки с её участием проходили по всему миру, от Лондона до Нью-Йорка.

Экономические трудности в послереволюционной стране, смерть мужа от сыпного тифа и необходимость содержать семью привели в 1924 году к эмиграции. Во Франции Серебрякова вынуждена была много заниматься коммерческими проектами, за что ей и доставалось от ревнителей «настоящего» в искусстве. Но жизнь родных важнее несгибаемости в творчестве, тем более что жизнь в Париже она вела бедную, занималась заказными портретами и воспитанием двоих детей, которых смогла вывезти из России (ещё двое остались с бабушкой, с ними мать встретилась сорок с лишним лет спустя). К этому времени её контакты с советским посольством стали регулярны, ей предложили вернуться в СССР, но она этого так и не сделала, хотя стала готовить выставку в Москве.

Серебрякова была фактически самоучкой, как и её сын Александр, талантливейший график и декоратор, и дочь Екатерина, тоже ставшая художницей. Интуитивное понимание искусства приводило к опасным не только для карьеры, но и вообще для художественного развития решениям: так, в одном из писем она призывает «не любить Сезанна», считая его не-гениальным, «немощным» художником – и это об авторе, изменившим взгляд на мир, само понимание живописи! Самобытность не спасает в итоге от самоповторов, но изящество ранних серебряковских работ с годами не исчезло. По-прежнему впечатляет романтичный портрет Евгения Золотаревского (1922), будущего художника-декоратора, сына скульптора и архитектора Исидора Золотаревского и Фанни Золотаревской, урождённой Бронштейн (двоюродной сестры Троцкого, между прочим). Картину предоставил Национальный художественный музей Республики Беларусь в Минске.

Вообще, участников выставки в Третьяковке много, от московских галерей «Наши художники» и «Триумф» до Русского музея. Так, пастели, привезённые из африканских путешествий, предоставил парижский фонд Серебряковой – марокканским путешествиям Серебряковой в каталоге, выстроенном хронологически, посвящён особый раздел, они стали одним из важнейших событий всей её жизни, как до этого поездки по Северной Африке перевернули мышление Кандинского и Пауля Клее.

Марокко случилось в её жизни благодаря поддержке бельгийского мецената барона Броуэра из Брюгге, давшего в 1928-м деньги на месяц путешествия (четыре года спустя поездка повторилась благодаря участию других любителей искусства из Бельгии). Серебрякова расписала дачу Броуэра в Эно, неподалёку от города Монс, росписи тоже показывают в Москве, их воспроизвели и в каталоге – это событие для ценителей её творчества.

Редок и находящийся в частном собрании портрет искусствоведа Ефима Шапиро (1899–1979), уехавшего в начале 1920-х в Германию, а оттуда перебравшегося в Лондон, где он стал художественным обозревателем на Би-би-си. В Петрограде, перед эмиграцией, он издал книгу великого филолога Льва Пумпянского, своего школьного репетитора в Вильно, – ради неё даже было основано издательство «Замыслы». Учитель и ученик переписывались вплоть до начала 1930-х, когда связи с заграницей стали обрываться даже у близких родственников. Портрет Серебряковой, созданный в Париже, где Шапиро какое-то время жил после бегства из Германии, – одна из 220 репродукций картин и графики Серебряковой, вошедших в каталог. Здесь также публикуются другие редко показываемые работы из частных собраний Москвы, Санкт-Петербурга и Парижа, письма из Парижа к детям, хранящиеся в отделе рукописи Третьяковской галереи, хроника её жизни и творчества. Выставка продлится до 30 июля.

 

Реформатор после реформ

«Даже после смерти Витте Николай II остался верен своей мелочной мстительности: он не послал вдове сочувственной телеграммы»

Фото: OZON.RU

Элла Сагинадзе. Реформатор после реформ: С.Ю. Витте и российское общество. 1906–1915 годы.  – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 280 с.: ил. Серия HistoriaRossica

 Вместе с Петром Столыпиным граф Сергей Юльевич Витте (1849–1915) относится к числу тех мифологических персонажей русской предреволюционной истории, споры вокруг которых не утихают до сих пор. Возможно, потому, что оба они пытались что-то действительно изменить в политике и экономике, но их деятельность так и не получила своевременной поддержки общества, а со стороны двора и вовсе встречала скрытое неприятие, если даже не откровенное противодействие.

Историк из Петербурга Элла Сагинадзе рассказывает о плохо изученных страницах жизни министра финансов, а затем премьер-министра (с 1903 года Витте возглавлял сначала Комитет министров, а затем и Совет министров) – о его последних годах, о том, как современники воспринимали его фигуру после ухода в отставку. «Активная государственная деятельность Витте закончилась в 1906 году, – пишет исследовательница. – До самой смерти, последовавшей в 1915 году, он был отставным сановником, участвовал в заседаниях Государственного совета, поправлял здоровье на заграничных курортах, встречался с журналистами, писал мемуары. У читателя может возникнуть резонный вопрос: зачем же изучать «реформатора после реформ»? Действительно, бюрократическую отставку часто называют политической смертью. Витте потерял поддержку императора и возможность пользоваться испытанными методами бюрократического властвования. Именно в этих условиях публицистическая деятельность стала для графа важнейшим тактическим приёмом в борьбе за общественное мнение». Это только раздражало императора, испытывавшего к Витте, как и к любому другому интеллектуалу, чувство глубокого недоверия.

Итогом стала попытка покушения на жизнь отставного реформатора: 29 января 1907 года в дымовые трубы дома на Каменноостровском проспекте в Петербурге, где Витте жил с семьёй, заложили «бомбы (или, как тогда говорили, «адские машины»). Задуманное не осуществилось: часовой механизм бомб не сработал, так как они были помещены в слишком узкие ящики, что уменьшило размах молоточка будильника. (…) Организовал покушение вице-председатель Союза Михаила Архангела В.В. Казаринов совместно с другим черносотенцем, являвшимся также агентом охранного отделения, – А.Е. Казанцевым». Как часто происходит с неудавшимися покушениями, заказчиком молва готова была назвать потенциальную жертву, хотя любой, знавший Витте и даже не доверявший ему как политику, не мог заподозрить в нём склонности к такой дешёвой театральности.

Впрочем, театр не мог пройти мимо фигуры Витте, в комедии «Большой человек» журналиста И.И. Колышко публика узнавала в главном герое – в основном благодаря гриму – Витте. Сагинадзе подробно анализирует этот сюжет, как и многие другие страницы биографии отставного политика. Пишет она и о «выразительной» (точнее сказать – неприличной) реакции Николая II на смерть бывшего премьера:

«Если верить французскому послу М. Палеологу, в беседе с ним обычно сдержанный император был очень откровенен, «с блеском иронической радости в глазах» назвав смерть опального министра «глубоким облегчением» для себя, в котором он увидел «знак Божий». «По этим словам, – резюмировал Палеолог, – я могу судить, насколько Витте его беспокоил». Жене царь признавался, что из-за новости о смерти графа в его сердце «царит истинно пасхальный мир». Впрочем, в периодических изданиях ни разу не упоминалось, выразил ли монарх официальные соболезнования семье покойного. Позднее журналист Л.М. Клячко вспоминал: «Даже после смерти Витте Николай IIостался верен своей ненависти и своей мелочной мстительности: он не послал вдове сочувственной телеграммы».

Более того, после кончины политика полиция нагрянула в его дом, это была привычная процедура по опечатыванию бумаг государственного деятеля. Но искали конкретное, рукописи мемуаров – было известно, что Витте работал над ними в последние годы жизни, слухи «уже давно будоражили столичное высшее общество. В доме графа в Петрограде мемуаров не обнаружили. Тогда директор Департамента полиции отправил заведующему заграничной агентурой Красильникову телеграмму с указанием опечатать все бумаги покойного на его вилле в Биаррице». Усилия цензоров не прошли даром, воспоминания Витте вышли лишь в 1960 году, а самая полная их версия появилась и вовсе в 2003-м, её опубликовало петербургское издательство «Дмитрий Буланин».

Не все разделяли эту человеческую чёрствость и узость государственного мышления. Одни считали, что «граф Витте – это своего рода микрокосм русской истории на пороге XX века», другие – что «до Витте люди, живущие под соломенной крышей, не знали по фамилии ни одного министра, не исключая даже и тех, кто благородно потрудился над освобождением крестьян. Витте был первый, которого знал и прасол, и мужик, и сибирский ямщик». Впрочем, были и те, кто называл его «прохвостом-провокатором». Несмотря на огромное количество недовольных его реформами, в истории Витте остался редким примером политика, пытавшегося изменить российские реалии и делать это бескорыстно. Возможно, за это его и не любили коллеги.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку