Последний бой «кровавого Мери»

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
03.05.2011

 
Бронзовый Солдат не всегда был бронзовым. Уникальные фотографии, запечатлевшие моменты сооружения монумента
 
 
 
   
 
 
Валеву Каске, юность которого прошла в соликамском лагере, не за что любить советскую власть и ее памятники  
   
   
Вильянди. В советские времена этот камень увековечивал лишь память жертв 1905 года  
   

Встреча вторая.
«По поводу» бронзового солдата.
Февраль 2007


Наверно, вы не дрогнете,
Сметая человека,
Что ж, мученики догмата,
Вы тоже – жертва века.


Борис Пастернак


Несмотря на двадцатиградусный мороз, приехав на рассвете в Вильянди, я долго бродил по городку, прежде чем отправиться к Валеву. За те сорок лет, что я здесь не был, мало что изменилось: несмотря на экономический эстонский расцвет, Вильянди остался полугородком-полудеревней, где несколько замечательных средневековых строений в готическом стиле – ратуша, собор, водонапорная башня, аптека – и ещё несколько сооружений в стиле югенд, господствовавшем в начале прошлого века, соседствуют с избами в стиле вполне русском: с завалинкой, палисадом, развешанными во дворе обледеневшими портками, и стоявшим в это утро столбом дыма из печной трубы. Не очищенные от снега и превратившиеся в эти дни в форменный каток, резво сбегающие к озеру улочки не просто дополняли сходство с Россией, но трижды больно о нём напомнили, когда, поскользнувшись, я летел со всего размаха наземь, ударяясь то плечом, то бедром, но, как Чапаев винтовку, спасая в высоко поднятой руке фотокамеру. Когда я особенно болезненно приложился затылком, мелькнула мысль, что затея довольно рискованная – на улице ни души по случаю раннего утра и крепкого морозца, и, случись что и не сумей я подняться самостоятельно после очередного падения, можно тут и замёрзнуть, как ямщик в степи. Но желание заново пройти, прошу прощения за высокий штиль, дорогами детства пересиливало эти малодушные опасения.
Я бродил по развалинам рыцарского орденского замка XIII века, где когда-то, десятилетним мальчишкой, нашёл проржавевшую конскую подкову, по сей день украшающую дверь моего московского дома. Я и по сей день тешу себя иллюзией, что подкова отвалилась с копыта рыцарского коня, а не колхозно-крестьянского, хотя прошло столько времени и, главное, свершилось столько событий, что и эстонский колхозный конь превратился уже в исторический персонаж.
Я притоптал, как бродячая собака, весь снег на крыльце старой гостиницы, теперь вернувшей себе прежнее, досоветское название «Гранд-Отель», куда мы ходили в давние времена с родителями обедать и где официант, не в силах скрыть дрожь ненависти в пальцах, записывал в блокнотик наш заказ, после чего исчезал надолго – однажды, как сейчас помню (мы засекли время), на полтора часа, так что моя острая на язык мама не выдержала и спросила у пробегавшего мимо его коллеги: «Скажите, а тот человек, который взял у нас заказ, он что, умер?» Коллега, не меньший, возможно, русофоб, чем «наш», не столь, видимо, дерзкий, но наверняка наслаждавшийся вместе с ним и прочей челядью на кухне той экзекуцией, которой были подвергнуты «двое русских с маленьким мальчишкой», явно не ожидал такого, нераздражённого, с милой маминой интонацией, но оттого ещё более издевательски звучавшего вопроса, и на полном ходу, как лошадь, осадил, едва не выронив из рук тарелку борща с вкуснейшими пампушками. После чего понесся опрометью на кухню, и через мгновение оттуда уже семенил наш «гаврила» с физиономией, насыщенностью цвета, мало уступавшей борщу, который он, наконец, нёс. После этого случая нас, кстати сказать, в «Гранд-Отеле» больше не обижали.
Увлекаясь воспоминаниями, но помня всё-таки, что с морозом не шутят, я совершал свои экскурсии в детство короткими марш-бросками, перемежая их посещением тоже в неизменном с моего детства виде сохранившейся кофейни – kohvik, по-нашему, по-эстонски, – где много лет назад я ежедневно ел такие вкусные взбитые сливки, каких после отведать уже не пришлось ни в одном городе мира. Но на этот раз сливок я не спрашивал – куда потребнее была чашка кофе с рюмочкой «Vana Tallinn». Особенно последняя.

Мертвые сраму не имут
Согревшись в очередной раз и не забывая, что приехал сюда всё-таки не только детство вспомнить за казенный счёт, но и редакционное задание выполнить, я потащился в совсем уже дальний конец городка, за «железку» (в мои времена здесь ходила допотопная, с царских времён сохранившаяся узкоколейка, на которой мы и переезжали в Вильянди из Таллина), на так называемое немецкое кладбище, где похоронены солдаты Третьего рейха. В советское время кладбище было разрушено, практически сровнено с землей, но мы с моими местными друзьями Мати и Калле иногда прибегали сюда, с любопытством разглядывали разбитые надгробные плиты, искали железные солдатские кресты, которыми, впрочем, в ту пору, в 60-е годы, была буквально усыпана земля во многих местах Советского Союза.
Сейчас моим глазам открылась совсем другая картина. Кладбище приведено в идеальный, «немецкий» порядок, однотипные каменные лютеранские кресты, сгруппированные по три, словно деревья на опушке или грибы, скорее, наверное, символизируют захоронения, нежели их точно обозначают: вряд ли можно было с точностью восстановить места и «хозяев» конкретных могил, после стольких лет царившей на этом месте свалки из сломанных крестов и разбитых плит.
С возвышения крепостного рва, что через дорогу, на кладбище смотрит конная статуя генерала Лайдонера – уроженца здешних мест, первого эстонского генерала, главнокомандующего, который доблестно отстоял независимость Эстонии от немцев в 1918 году, а потом, в 1939 году, смиренно подписал так называемый «договор о взаимной помощи» с СССР и сразу же после прихода советских войск отправился в сталинские лагеря. Видимо, в награду за то, что он был одним из тех в руководстве независимой Эстонии, кто считал союз со Сталиным и размещение советских военных баз не просто неизбежным, но политически резонным шагом. До освобождения Йохан Лайдонер чуть-чуть не дожил: умер неделей позже «отца народов», 13 марта 1953 года, во владимирской тюрьме.
Памятник Лайдонеру, конечно, тоже был мне в новинку: в «мое» время имя этого человека в советской Эстонии если и упоминалось, то только с уничижительными эпитетами впридачу. Впрочем, я знал о факте существования монумента из газет, сообщивших как раз в дни моего пребывания в Эстонии, что какие-то вандалы сперли у бронзового генерала саблю.
Вернувшись в kohvik и опрокинув для согрева еще одну рюмочку «Вана Таллин», я позвонил наконец Валеву и сообщил, что я уже в Вильянди.

Сорок лет спустя
Валев это тот самый друг моих родителей, в дом которого мы приезжали на летние каникулы несколько раз подряд в течение 1960-х годов. Началось все с обычного съема дачи – кто-то посоветовал, дал адресок, списались, приехали, но уже в первое лето родители так сдружились с Валевом и его женой Астой, что деньги за постой те взять отказались, стали ездить как друзья (они к нам в Москву тоже приезжали, но, конечно, не месяцами, как мы у них, гостили). Так что стереотип о том, что «эстонцы не любят русских», разрушился на моих глазах. Ведь ехали в первый раз тоже не без опаски: как примут?
Что же сблизило наши семьи? Не в последнюю очередь, наверное, общая судьба: сталинщина прошлась кровавыми сапогами не только по жизни Асты и Валева, но и по родительской. Говорили и в 60-е годы об этом очень осторожно, но жизнь под одной крышей, частые застолья, а главное, ощущение, что перед тобой такие же порядочные и достойные люди, как ты сам, с такой же трудной жизнью, и совершенно неважно, что они русские, а ты эстонец, – это ощущение сближает и развязывает языки.
Последней «сдалась», я помню, бабушка Ольга Касперовна, мать Валева, которая долго нас сторонилась, к застольям не присоединялась, оставаясь сидеть в своем кресле у печки на кухне. А потом оттаяла, расцвела прекрасной, доброй улыбкой на суровом, измождённом жизнью лице. Вдруг оказалось, что по-русски она говорит очень чисто и красиво, и выучила она язык не в сталинском лагере, в силу необходимости (как её сын, который вовремя понял, что если язык тюремщиков не выучишь, то сгинешь на лесоповале), а в ту ещё, довоенную и даже дореволюционную пору, когда русский в Эстонии знали очень многие, и к русским относились очень хорошо. (В отличие, скажем, от немцев, которых терпеть не могли).
В самом начале 70-х мы ездить в Вильянди перестали, какое-то время ещё продолжали переписываться, потом и это сошло на нет, потеряли друг друга из виду. Но уж у кого, а у меня, самого незначительного и незаметного, в силу малолетства участника этой семейной эстонско-русской дружбы, она навсегда осталась в памяти вместе с чудесным городком Вильянди. Именно в силу малолетства и осталась – ведь это была прекрасная часть моего детства: с замком, ведущим к нему через ров подвесным мостом, колхозно-рыцарской подковой и многим другим…
Уже в послесоветское время, приезжая иногда в Таллин, я всё подумывал отправиться в Вильянди (всего-то 160 км) разыскать семейство Каска (такая вот у них древнеримская фамилия, хотя они всегда уверяли, что она исконно эстонская), да откладывал. Почти десять лет откладывал, наконец, решился. Без труда разыскал с помощью моего друга и коллеги, таллиннского журналиста Андреса Реймера, его телефон. 78-летний Валев, давно, видимо, не слышавший в телефонной трубке русскую речь, не сразу сориентировался, а поняв, что к чему, обрадовался.
Я-то, уже приехав в Вильянди и блуждая по городу, вместо того, чтобы прямиком идти на Равила, дом 7, словно боялся момента встречи, каких-то лишних эмоций, а вышло всё очень просто, в стиле какого-нибудь эстонского Хемингуэя. Он открыл дверь: «Лёня!» Я сказал: «Валев!» Он спросил – на правах старика, которому память может и отказать: «Сколько лет прошло?» Я ответил – с точностью и интонацией отвечающего урок мальчика-школьника: «Сорок». Мы обнялись – так, что моя голова оказалась где-то под мышкой овчинной душегрейки высоченного Валева, и я действительно ощутил себя мальчишкой. Отстранив меня на расстояние вытянутых рук, он всмотрелся в моё лицо и сказал: «А я бы тебя узнал – ты совсем не изменился». Как и всякого, не очень уже молодого человека, изо всех сил сопротивляющегося переходу в категорию немолодых людей, меня ободряют такие слова, заставляя на мгновение поверить, что вот надо мной время не властно. Услышав их от человека, не видевшего меня сорок лет, я вообще почувствовал себя подростком.
Впрочем, и я бы узнал Валева. Конечно, красавец голливудского типа, которого моя мама за глаза называла Грегори Пеком, – он действительно смахивал на героя популярных тогда «Римских каникул» припухше-раскосыми глазами, гладко зачесанными назад черными волосами и всей своей долговязой, элегантно-нескладной фигурой, – превратился в глубокого старика, но что из этого? Внутренняя сила и уверенность в себе остались, а, значит, сама его личность не испытала пока что деформации под грузом лет. Полтора месяца назад он похоронил свою Асту, с которой они прожили 53 года, поженившись, едва только он вернулся из лагеря, в 1953-м, родив и воспитав троих сыновей, строя всю жизнь этот дом, который Валев складывал буквально по кирпичику, так до конца и не достроил и теперь уже, видимо, не достроит…

Усмирение пятнадцатилетних
Мы сидим у пылающего камина, пьём кофе, рассказываем друг другу о последних сорока годах нашей жизни, выясняя попутно какие-то немаловажные детали и более раннего периода. Тогда-то, в прежние годы, рассказывая о своём аресте в 1946-м, Валев упускал, за что был арестован, а родители и не спрашивали: само собой разумелось, что арестовывали ни за что. Сейчас я узнаю, что вся их параллель 9-10 классов – 60 человек в возрасте 15-16 лет – была арестована за участие в антисоветской подпольной организации и помощь «лесным братьям». У отца Валева была мельница, служившая своего рода перевалочным пунктом, куда люди со всей округи сносили провизию, оружие, медикаменты, самогон, а гонцы лесных братьев тёмной ночью забирали посылки. Сам Валев сочинял, печатал и расклеивал антисоветские листовки, выпускал собственными силами газету «Ugandu» (это старинное название Тартуского уезда, в котором они тогда жили). Одним словом, это была настоящая молодёжная подпольная организация. Как и почти во всякой подпольной организации, среди них оказался предатель. Аресты начались в конце декабря 1945-го и закончились в апреле 46-го, до Валева очередь дошла в феврале…
Можно, конечно, спорить о том, было ли введение соединений советской армии в Прибалтику в 1940 году оккупацией, а их возвращение в 1944-м – сменой одной оккупации, немецкой, на другую, советскую. Но то, что против вернувшейся Советской власти в 1944-45 годах поднялся едва ли не весь народ, – факт. И его пришлось буквально усмирять, отправляя эшелонами в лагеря пятнадцатилетних мальчишек и девчонок. А ведь всё могло быть по-другому: в 1940-м Красную армию встретили здесь спокойно, понимая, что для маленькой страны выбор между двух зол, Германией и СССР, неизбежен, и считая, что СССР – меньшее из зол. За год сталинский НКВД доказал обратное, и в июне 41-го немцев – ещё недавно ненавистных немцев, исторических тиранов Прибалтики – здесь встречали цветами. Из примерно ста тысяч эстонских мужиков призывного возраста 75 тысяч пошло служить в немецкую армию и только 25 тысяч – в советскую. Как сказал тот же Валев, всю историю, вплоть до 1940 года, эстонские дети играли в войну, разбиваясь на два лагеря: «наши» и «немцы». После лета 1940-го стали делиться на «наших» и «советских». Вот и вся история с оккупацией в кавычках и без. В одном абзаце. Дальше, конечно, можно продолжать спорить до хрипоты и посинения.
В пору распада СССР и восстановления независимого эстонского государства Валев «вспомнил молодость» – втянулся в политику, став местным активистом правой партии «Исамаалийт». «Возобновил» выпуск той самой своей юношеской газеты «Ugandu». Стал собирать материалы о своих однокашниках, загремевших в 1946-м вместе с ним в лагеря. Сам написал воспоминания о той эпохе. Политика не стала для него карьерой – она скорее помогла реализоваться его интеллектуальному потенциалу, задавленному жизнью, на протяжении которой он был вынужден думать только о хлебе насущном.

«А ты помнишь, как к нам приезжал Пансо?»
Я, конечно, знаю его ответ на мой вопрос, можно ли и нужно ли переносить Бронзового Солдата. Я даже не успеваю этот вопрос задать. Валев рассказывает, что здесь, в Вильянди, памятник советскому солдату – вместе с другими монументами эпохи – они убрали ещё в 1990 году. Я хорошо его помню, этот памятник: он стоял неподалеку от дома, на месте братской солдатской могилы. Могила осталась там, где была, а вместо монумента вильяндисцы поставили на ней большой памятный камень. И другие могилы советских солдат, что у озера, рассказывает Валев, содержатся в порядке. Кладбище немецких солдат, на котором я побывал утром, было приведено в порядок по его, Валева, инициативе. А Бронзового Солдата из центра Таллинна, считает Валев, нужно перенести.
Ну что я ему могу возразить на это? Ему – человеку, у которого советская власть отобрала лучшую часть жизни, юность? Почему я вправе ожидать от него пиетета и любви к символам советской эпохи? И сам я откуда приехал, чтобы чего-то требовать и давать какие-то советы? Из страны, которая очень печётся о своих мёртвых героях? Неправда. Я приехал из страны, где солдатские косточки до сих пор разбросаны по лесам и полям, добела зверьем обглоданные и дождями отмытые, – из страны, где богатое государство денег не может выделить на захоронение останков, и добровольцы-гуманисты это делают за свой счёт. А здесь хоть все покой в земле нашли – и свои, и чужие.
Напоследок я его спрашиваю, немного риторически: мол, жалеет ли он, что жизнь прошла так, как она прошла, – с такими испытаниями, лишениями, несбывшимися надеждами? Он говорит, что ни о чем не жалеет: ведь много было хорошего. И вдруг его хмуроватое, усталое лицо с трагически опущенными уголками губ расцветает в улыбке:
– А ты помнишь, как к нам приезжал Вольдемар Пансо?
Ещё бы не помнить! Вольдемар Пансо – культовая, как теперь говорят, фигура эстонской культуры, знаменитый режиссер и актёр, любимец всего эстонского народа и, кроме того, друг моих родителей, приехал тогда навестить их в Вильянди из Таллина. Его ждали с первыми рейсовыми автобусами, он не появился, мы вернулись с остановки домой, решив, что приезд откладывается. Успели вернуться до страшной грозы, которая буквально затопила Вильянди потоками воды. Через некоторое время, выглянув в окно, мы с ужасом увидели бредущих под этим водопадом Пансо и его хорошенькую секретаршу. Народный артист, только что сошедший с автобуса и, видимо, подготовившийся ещё во время поездки к непогоде с помощью содержимого фляги, которую он всегда носил с собой, закатал брюки до колен, сандалии нёс в руках и оглашал окрестности громкими криками, которыми не то приветствовал стихию, не то вопрошал (у неё же, видимо), где тут улица Равила, дом 7. А к окнам своих домиков прилипло в этот момент всё население нашей улицы, мгновенно узнавшее народного любимца. И в те два дня, что Пансо у нас гостил – с шумными застольями и анекдотами, на которые он был мастер, – под разными предлогами в доме номер семь перебывали десятки людей. Кто приходил спички попросить, кто соль, кому вдруг дровишки среди лета понадобились…

Килька таллинская –
водка московская
– Лёня, вы знаете, что такое килька для людей моего поколения? Когда в 20-е годы мой отец открыл в Скопье маленький ресторанчик, тетка прислала из Таллинна десять банок килек. Естественно, мы их сразу поставили в меню. В первый же вечер их буквально смели: наши посетители, как вы понимаете, тоже были в основном из русской эмиграции. Уже перед закрытием кто-то из них подошёл и спросил, немного стесняясь: куда мы деваем килечьи потроха, хвостики и головы? Выбросили при разделке, сказал отец. «Зачем? – изумился любитель килек. – Это же самое вкусное!» На следующий день, по другой, разумеется, цене, отец поставил в меню и эти самые головы с хвостиками. Что вы думаете? Их смели ещё быстрее, чем кильку разделанную…
Рассказывая это, Арнольд Константинович Мери искусно и очень аппетитно разделывает эту самую кильку – как вы знаете, рыбку весьма субтильную и потому требующую при разделке ювелирного мастерства – ещё более элегантно кладёт её недрожащей 87-летней рукой на кусочек чёрного хлеба, я разливаю водку по стопкам и – вперёд. Таллиннская килька и московская водка – существуют всё-таки на свете символы эстонско-российской дружбы, а значит, есть и дружба! Уж на что я водки не любитель, а под кильку – как хороша!..
Надо сказать, старик меня удивил. Когда я ему позвонил сообщить, что собираюсь в Таллинн в связи с заварухой вокруг Бронзового Солдата, Герой Советского Союза сказал:
– Лёня, вы знаете, как я всегда рад вашему приезду. Но неужели нельзя было выбрать менее банальный повод?
За водкой с килькой в его уютной, сладко пахнущей керосином, квартире в деревянном доме в таллиннском пригороде Нымме, он объясняет свою мысль. Вся эта шумиха, поднятая вокруг монумента, ему категорически не нравится. Тем более, что всё связанное с этим памятником прошло на его глазах и при его участии.
Арнольд Константинович вспоминает, как советская армия входила в Таллинн (уже фактически оставленный немцами) в сентябре 1944 года с двух направлений двумя оперативными группами, одна из которых была собрана из частей, наступавших со стороны Нарвы, другая – из тех соединений, что шли со стороны Тарту. Сам Мери, заканчивавший войну в составе 8-го эстонского стрелкового корпуса, который наступал со стороны Нарвы, в состав опергруппы, к своей досаде, включён не был. Обе группы страшно торопились – как всегда, это был вопрос престижа: кто войдёт в город первым? Поэтому убитых по дороге не хоронили. Вошли почти одновременно, с интервалом символическим – 15-20 минут. Но всё же «тартуская» опергруппа была первой. Она похоронила своих павших 22 сентября 1944 года в скверике у Карловской церкви – то есть на том самом месте, где теперь площадь Тынисмяги и Бронзовый Солдат. «Нарвская» опергруппа своих погибших похоронила на городском военном кладбище (куда теперь и предлагается перенести мемориал с Тынисмяги) и на лесном кладбище под Таллинном. У Карловской церкви был установлен дощатый обелиск со звёздочкой – в точности, как у Бориса Слуцкого:
И мрамор лейтенантов –
Фанерный монумент –
Венчанье тех талантов,
Развязка тех легенд…
Вскоре после окончания войны и своей демобилизации Арнольд Константинович, только что назначенный первым секретарем эстонского комсомола, присутствовал на совещании, решавшем, что делать с этим захоронением: убирать или оставить. В этом месте своего рассказа мой замечательный Арнольд Константинович начинает плакать, но берёт себя в руки. Эмоции, на самом деле, совершенно случайно прорвались именно в этом месте: мой собеседник признаётся, что вопрос о том, переносить захоронение или оставить на прежнем месте, казался ему до такой степени несущественным, что он даже не помнит, как тогда голосовал. Решили оставить. Вскоре могила стала превращаться в мемориал – вместо фанерного монумента появился Бронзовый Солдат, потом Вечный огонь… С концом советской эпохи точно так же, постепенно, каким-то ползучим образом мемориал стал исчезать: сперва погас Вечный огонь, «отредактировали» сам монумент – заменили надписи, заодно исчезла бронзовая доска с именами погибших, потом, в 1995 году, в ходе благоустройства «отредактировали» и сам скверик, превратив его из подобия пантеона, каким он был, в зелёную лужайку. Сейчас уже, не зная, невозможно понять, что здесь покоится чей-то прах, и мы, по сути дела, ходим по могилам. Неслучайно и сомнения пошли гулять, кем-то вовремя пущенные: может быть, там вовсе и нет никаких могил?

Остров в океане
Сегодня, конечно, Арнольд Константинович относится к идее переноса захоронения совсем не так безучастно, как в 1945-м: всё изменилось, с этим местом уже очень многое связано для многих таллинцев, причем не только ветеранов войны. При этом Мери категорически отрицает, что мемориал приобрел какой-то политический смысл, став чем-то вроде памятника былому имперскому советскому величию. Да, какой-то дурак однажды приперся сюда 9 мая с имперским штандартом, ну и что?
В общем, он, конечно, против того, чтобы монумент трогали. Но считает, что ничто не может так повредить в борьбе за Бронзового Солдата, как российская Дума с ее угрозами экономических санкций и криками о том, что-де жаль, нет в ее распоряжении танковых частей, а то бы она давно навела в Эстонии порядок, а Нарву и вовсе превратила во второе Приднестровье. Зоркий, хотя и полуслепой, Мери сразу понял, как только началась вся эта истерика российского «политического класса» и официозных СМИ: историю с Бронзовым Солдатом в Москве решили разыграть, чтобы набрать очки у той части российского электората, которая до сих пор находится, как выражается Мери, «в плену веймарского комплекса и имперского мышления». Но, сами того не понимая, московские политики работают прежде всего на предвыборную кампанию эстонских ультраправых, которые, собственно, и затеяли всю эту историю накануне парламентских мартовских выборов, чтобы поднять свой рейтинг. И, благодаря думской истерике, похоже, подняли.
…Мы еще накатываем по стопочке, еще пластаем по килечке на черную корочку, и Арнольд Константинович говорит:
– Леня, ну что мне вся эта мышиная возня, все эти оскорбления и унижения со стороны наших так называемых радикалов? Ведь я-то своими глазами видел, как к нам относился мир в 1945-м!
И он рассказывает, как в сентябре 45-го в составе советской делегации полетел на конференцию Федерации демократической молодежи мира. Рассказывает с массой комических подробностей – как портной Казик, у которого позже высохла рука (и который, как я понимаю, каким-то чудом уцелел во время войны в оккупированном Таллине), сшил им, у которых еще и гражданской одежды не было, костюмы, которые произвели в Лондоне фурор; как летели двое суток в сплошной болтанке на «дугласе» и умудрились споить запасной британский экипаж, который только и знал, где приземляться в английской столице… Но это все шуточки. А вот о том, как приехали в Альберт-холл и весь шеститысячный зал встал при появлении советской делегации, – об этом Арнольд Константинович спокойно рассказывать не может. Да и я, честно говоря, спокойно слушать не мог. Встали ведь только при появлении советских, уточняет он: ни американцы, ни свои, британцы, такой реакции не вызвали…
Я смотрю на Арнольда Константиновича, вспоминаю его рассказ про ностальгическую кильку в ресторане югославского Скопье и думаю: в эмиграции его жизнь началась, в эмиграции и заканчивается. Потому что, по большому счету, «его» страна – конечно же, Советский Союз, а не нынешняя Эстония. Но вместе с тем, он-то уж точно из тех людей, которых Хемингуэй уподобил островам в океане. Он сам себе государство.

Покупатель площади Тынисмяги
Обратите внимание: все эти политики наши с их трескучими монологами в защиту монумента и пустыми угрозами в адрес тех, кто хочет на этот монумент поднять руку, ни разу даже и не упомянули имен солдат, которые там, на площади Тынисмяги, у монумента Бронзового Солдата, похоронены. Да что имена – спросите у г-д Грызлова, Миронова, Иванова и прочих: сколько там солдат лежит? Ведь уверен: не ответят. Спросите об этом у г-на депутата Лебедева, бывшего банкира, ныне владельца прогрессивной газеты, который сделал широкий купеческий жест: выразил готовность «выкупить» не просто монумент, но прямо-таки всю таллинскую площадь Тынисмяги. Жалко, что ему не объяснили в той газете, которую он недавно купил (там ведь работают умные люди), что именно за такие «жесты» русских и считают в цивилизованных странах варварами и оккупантами. Этот депутат все мечтает стать мэром Москвы: а что если вдруг станет, и ему предложат хорошие деньги, скажем, за Красную площадь? Ведь должен продать – по логике его сегодняшних действий…
Мне кажется очень значимым, что в этой «полемике» вокруг Бронзового Солдата про солдатские останки словно забыли. А меня, например, гораздо больше, чем судьба бронзового идола, волнует судьба могил. Хотя, как сказано было, мертвые сраму не имут, и им, конечно, безразлична вся эта возня вокруг их могил, но спать они должны спокойно.

А имена лежащих на Тынисмяги – вот они:
Белов Дмитрий Андреевич
(1910 – 21.09.1944), рядовой,
23-я артиллерийская дивизия;
Брянцев Алексей Матвеевич
(? – 22.09.1944), капитан,
1222-й полк самоходной артиллерии;
Варшавская Елена Михайловна
(1925 – 22.09.1944), старшина,
40-й гвардейский минометный полк;
Волков Василий Егорович
(? – 22.09.1944), лейтенант,
657-й стрелковый полк;
Григоров Александр Иванович
(? – 7.03.1945), сержант, умер от ран
в 2392-м эвакогоспитале;
Давыдов Василий Иванович
(1915 – 22.09.1944), сержант,
30-й гвардейский механизированный полк;
Колесников Константин Павлович
(1897 – 21.09.1944), полковник,
125-я стрелковая дивизия;
Котельников (имя и отчество неизвестны) (? – 22.09.1944), подполковник
Кузнецов Василий Иванович
(1908 – 22.09.1944), майор,
1222-й полк самоходной артиллерии;
Куликов Михаил Петрович
(1909 – 22.09.1944), подполковник,
657-й стрелковый полк;
Луканов И.М.,
(? – 22.09.1944), лейтенант
Серков Иван Степанович
(1922 – 21.09.1944), капитан,
79-я бригада легкой артиллерии;
Сысоев Иван
(? – 22.09.1944), капитан;
Хапикало Степан Илларионович
(1920 – 27.09.1944), старший сержант,
657-й стрелковый полк.


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку