Последний бой «кровавого Мери»

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
03.05.2011

 
   

Последняя встреча.
Март 2009


Умер Арнольд Мери. Это случилось 27 марта, около восьми часов вечера. Дело давно шло к этому, рак начал пожирать его больше года назад. Когда я позвонил поздравить с новым, 2009-м, годом и сообщил, что в ближайшее время собираюсь приехать в Таллин с исключительной целью повидать его, он со всегда свойственной ему веселой приподнятостью предупредил:
– Если вы, Лёня, действительно хотите меня застать, то советую поторопиться. Тем более, я тоже хотел бы успеть вас повидать. Но до смертинки, как говорили мы на фронте, три пердинки…
Я эти слова серьезно не воспринял, тем более что и голос был, как всегда, веселый, и так он просто это сказал, словно звал соседа по лестничной клетке поторопиться зайти за какой-то тому необходимой надобностью, вроде соли или спичек, а то он, хозяин, может отлучиться.
И так эти «три пердинки» неожиданно и почти смешно, несмотря на суть разговора, прозвучали  в его рафинированных устах, из которых я не только что вульгарного – просторечного выражения никогда не слышал. Арнольд Константинович Мери был настоящий аристократ – при том, что большую часть жизни прожил в Советском Союзе и прослужил на номенклатурных должностях, за исключением того послевоенного периода, когда сталинские ищейки гонялись за ним по Союзу. Ну, так и советский режим умел иногда оценить голубую кровь – правда, после того, как пустил ее реками и водопадами. Таких, как Мери, трудно было не оценить: они придавали Советской власти обаяние и стиль, так катастрофически недостающие этому режиму кургузых Шариковых.
Если бы, конечно, Арнольд Константинович услышал, что я его называю аристократом и голубой кровью, он бы меня на смех поднял. Он пафос на дух не переносил и всегда морщился, когда я ему говорил что-нибудь не только что пафосное, но просто сентиментальное. А меня иногда вдруг пробивало на какое-нибудь глупое восклицание: «Арнольд Константинович, как я вас люблю!» Мы познакомились с ним вскоре после смерти моего отца, которого мне не хватает до сих пор, и иногда мне казалось, что отец, который и ушел, и вместе с тем словно никуда не уходил, как-то совмещается с Мери; они даже внешне были чем-то похожи. Отсюда, наверное, эта нежность, вплоть до дурацкой сентиментальности, моего к  Арнольду отношения.
А за несколько недель до его смерти отец мне приснился. Приснилось, будто он меня обнимает и сетует, что мы долго не виделись. А я все глажу его плечо, такое до боли памятное в его покатости, во всех выступах и впадинах, хотя уже пять лет, как смерть нас разлучила, и плачу.
Моя жена Флора, большая любительница толковать сны, сперва встревожилась по поводу такого видения, а потом подумала и неожиданно изрекла: «Это был Мери. Что-то случилось. Тебе нужно к нему поехать». Я позвонил в Таллин – дело было в начале марта – и узнал, что за месяц с лишним, что мы не разговаривали по телефону, Арнольду Константиновичу стало много хуже, он лежит, почти не встает, иногда впадает в забытье. И я стал собираться в дорогу.
Я рассказываю все эти сентиментальные и метафизические глупости, потому что теперь можно – Арнольд Константинович все равно меня уже не услышит и не укорит: мол, Лёня, как вам не стыдно…
Он действительно был аристократом – аристократом духа, вполне по Ницше и Шопенгауэру. Из трех кровей, что текли в его жилах, немецкой, русской и эстонской, во всем – в красивом нибелунговом профиле, в косой сажени и в манере держаться, в замечательном педантизме, определявшем и стиль жизни, и стиль мышления, – превалировала, конечно, первая. Я скажу совсем неполиткорректную вещь, но она, эта «кровь немецких баронов», назовем ее так, чувствовалась и в том… не то что высокомерии, но взгляде сверху вниз, которым он смотрел на национальные эстонские власти, на всю эту псевдоэлиту, квазиполитиков и лжеисториков, копошившихся где-то там, у его ног, и все последние годы норовивших его унизить и укусить. Впрочем, в наших разговорах он никогда не опускался до того, чтобы вообще упоминать их, этих новоявленных национал-мессий, многих из которых он помнил в качестве молодых да ранних секретарей райкомов эстонского комсомола.
А разговоров у нас было не так мало, хотя мы познакомились всего четыре года назад, когда я впервые приехал к нему в Таллин, узнав из газетной заметки об Арнольде Мери, Герое Советского Союза, кузене первого президента послесоветской Эстонии, Леннарта Мери. С г-ном президентом мы были знакомы еще с конца 1990-х, вот я и решил написать о двух братьях, которых судьба, просто как в классической эпопее, развела по разные стороны баррикад. Один, Арнольд, был символом советской Эстонии, другой, Леннарт, в ту же эпоху был диссидентом, потом, после конца «исторического материализма», они поменялись ролями, Леннарт стал национальным кумиром и иконой, а Арнольд чуть ли не изгоем. Леннарта в том, давнем очерке 90-х годов я назвал в шутку «некровавым Мери» – фамилия напрашивалась на каламбур, Леннарт был интеллектуалом, философом, сугубо штатским человеком. А Арнольду жизнь, выходит, по законам жанра отвела роль «кровавого Мери», тем более, что он и воевал, да так, что стал единственным эстонцем-Героем Советского Союза.
Реальная история семьи Мери, когда я ее узнал в деталях, не просто внесла свои коррективы в мой схематичный замысел. Обнаружилось, что она посложнее любой литературной эпопеи. И Леннарт, который, к слову, тогда, весной 2005-го, отменил со мной встречу, узнав, что я собираюсь встречаться с Арнольдом, был в прошлом не таким уж рыцарем без страха и упрека. И Арнольд оказался тем еще «человеком из мрамора» (если кто помнит знаменитый фильм Анджея Вайды): лишился в сталинские годы партбилета и военных наград, а ареста и лагерей избежал только по случайности…
Но, главное, история семьи, которую кровавая эпоха словно разрезала надвое, отступила как возможный сюжет на задний план, когда я близко познакомился с Арнольдом Мери. Его собственная жизнь оказалась романом с такой магистральной сюжетной линией, которой не требовались дополнительные: эту линию жизни Арнольда Мери осмыслить бы и изложить. Начиная с детства, прошедшего в белоэмигрантском Белграде, где он ловил рыбу и сооружал байдарки с Шульгиным – тем самым бывшим депутатом Государственной думы, который несколькими годами раньше принимал на станции Дно отречение государя императора, – был знаком со Струве, со Шкуро, видел вблизи Геринга и еще бог знает кого, и заканчивая… Ну, теперь вот понятно, чем заканчивать. Точку в этом романе писательница-жизнь поставила 27 марта 2009 года.
И каждый раз, когда я приезжал к нему на протяжении этих четырех лет, в наших многочасовых разговорах под горячую картошку, водку и кильку, которую Арнольд Константинович самолично артистично разделывал и укладывал на черный хлебушек, выяснялись все новые подробности и перипетии этого богатейшего и, казалось, неисчерпаемого сюжета его жизни. Три больших очерка, которые я о нем опубликовал на страницах «Совершенно секретно» с 2005-го по 2008 год, вместили лишь часть этой «исповеди сына века». Он был сыном века – именно в том смысле, в каком это выражение впервые когда-то сочинил и употребил французский романтик Мюссе. Сыном и пасынком одновременно. Век то озарял его своим светом – в основном, правда, это был свет от разрывов бомб и гранат в военное время, – то кидался волкодавом на его худые, но сильные плечи. Чего было больше? Да, наверное, поровну. Он был идеально гармоничным человеком. И главное, ко всем своим «взлетам» и «падениям» относился с одинаковой иронией. Когда в прошлом году я приехал к нему в связи с судилищем, которое затеяли эстонские власти, намереваясь наказать 88-летнего Героя Советского Союза за участие в мифическом «геноциде эстонского народа», он мне сказал - снова процитирую, уж больно здорово было сказано: «Дважды меня вознесли не по заслугам: когда наградили Героем и когда привлекли к уголовной ответственности».
Затрепали, конечно, выражение «свой среди чужих – чужой среди своих». Что такое свой среди чужих, я не понимаю, а вот чужой среди своих – емкая формула. Мне казалось, Арнольд Мери всегда был чужим среди своих, потому что выламывался из любого стереотипа. Он был коммунистом по убеждению, но не имел ничего общего с твердолобыми начетчиками и зажравшимися главначпупсами. Он должен был стать гордостью эстонского народа, чья история не так и богата на крупные личности. А стал – изгоем.
Мне казалось, он не боялся смерти, относясь к ней философски. Он любил повторять, что зажился, что уже даже и позвонить в Таллине некому – все друзья давно на кладбище. Но когда, за две недели до смерти, я приехал к нему – фактически, проститься, – то понял, что умирать этот сильный человек с могучим и ясным интеллектом не хочет. Нет, конечно, внешне он страшно изменился за те восемь месяцев, что мы не виделись: ослабел, исхудал, на нем уже лежала та страшная тень, которую незадолго перед тем, как увести с собой навсегда, бросает на своих избранников смерть, словно помечая их, чтобы не ошибиться. Но, узнав о моем приезде, он ждал, нервничал, встал впервые за несколько дней с кровати. Да что там – мы даже выпили неизменной московской водки и закусили вечной ее спутницей, таллинской килькой. Он сам удивился этому приступу бодрости, и, уже прощаясь, заглянул мне в глаза и сказал полуутвердительно-полувопросительно: вдруг произойдет чудо, и он выздоровеет? Я обнял его совсем исхудавшие плечи, мало веря в чудо, но все же в глубине души надеясь, что эта наша встреча – не последняя.
Он даже похороны свои сумел облагородить. Честно говоря, я боялся, что их опошлит фальшь политиканства, тех самых спекуляций, которые несколько лет назад превратили в фарс справедливую борьбу за Бронзового Солдата. Но Арнольд Мери был не бронзовым солдатом, а все еще живым, его душа в те дни парила над нами, совсем еще невысоко, и зорко наблюдала, чтобы в церемонии прощания не было и тени той смеси высокопарного и низкопробного, вкус к которой нам прочно привила советская наша жизнь. Ее и не было. Даже послание, подписанное Дмитрием Медведевым, было написано нормальными, почти не казенными словами. Кроме одной фразы, в которой покойный был назван «поборником взаимовыгодного эстонско-российского сотрудничества». «Выгода» и «Мери» – это, конечно, слова из совершенно разных словарей. Ну да простим спичрайтерам мелкий огрех.
Он лежал в гробу, измученный болезнью, которая даже фаса ему не оставила – один профиль с красивым, породистым носом и высоким лбом; я погладил все еще такое сильное, такое родное плечо, прикоснулся губами ко лбу, от которого веяло самым холодным, ни с каким другим не сравнимым, холодом на свете – смертным. Всё. Дальше – тишина. 


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку