НОВОСТИ
Начали «хамить пациентам». Визит антиваксеров в больницу превратился в балаган (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Подполье

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.08.1999

 
Беседовала Татьяна ЗЕМСКОВА
Фото из архива Леонида БОРОДИНА

Леонид БОРОДИН

Из досье. Леонид БОРОДИН родился в Сибири. Детство прошло на железнодорожных станциях вблизи Байкала. Учился в Иркутском университете. В 60-е годы вступил в подпольную антикоммунистическую организацию – «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа». Был арестован, 11 лет провел в тюрьмах и лагерях. Именно там начал писать. Любимый жанр – повесть. Наиболее известные – «Расставание», «Божеполье», «Ловушка для Адама», «Третья правда», «Царица смуты». Лауреат многих отечественных и международных премий. С 1992 года – главный редактор журнала «Москва».

– Леонид Иванович, кто повлиял на вас, на ваш выбор? Родители?

– Мой родной отец был литовцем. Но я его не помню. Я родился в апреле тридцать восьмого, а отца арестовали в декабре. Он работал столяром-краснодеревщиком в Иркутской областной библиотеке. Сначала получил срок, а потом был расстрелян. Меня воспитывал отчим. И он, и моя мать были учителями. Коммунистами.

До ХХ съезда партии и я был нормальным студентом, комсомольцем. Съезд это бездумное состояние веры поколебал. Появились вопросы. Когда учился на первом курсе Иркутского университета, организовал кружок, где мы пытались разобраться в проблемах культа личности и прочем. За это меня исключили из университета, из комсомола. Потом я, что называется, познавал жизнь, мотался по стройкам: Норильск, Братск... Делал определенные выводы.

Ну а потом – 1964 год. В Ленинградском университете учился студент Огурцов Игорь Вячеславович. Занимаясь проблемами социализма, он пришел к выводу, что социализм не может развиваться, не подрывая своих основ. А развитие неизбежно. Стало быть, произойдет крушение. Когда это случится, он не знал, но считал, что нужно собирать единомышленников, вырабатывать национально-государственную идеологию и готовиться к перехвату власти, чтобы государство могло сохраниться. Для этого была создана подпольная организация. Причем по военному образцу: только мужчины, воинская дисциплина, подчинение уставу. Это был своеобразный орден, в задачи которого не входили ни агитация, ни пропаганда. Только численный рост. Организация должна была отслеживать процессы, приобретать опыт и быть готовой в момент крушения социализма перехватить власть. Если понадобится, даже вооруженным путем. Причем только на переходный период. В основе нашей идеологии лежало православие. То есть подход к политике, экономике, культуре с точки зрения православия. Все эти сферы деятельности должны были быть удостоверены православием.

– Но ведь Россия – многонациональная страна.

– Ну а как до революции было? К примеру, в Иркутске, помимо православных церквей, и католический храм, и две синагоги. Россия всегда отличалась веротерпимостью.

– Ваша организация была националистической?

– В то время и вопроса такого не стояло. Речь шла о судьбе государства Российского. Коммунизм рассматривался как зло. У нас был гимн, написанный как молитва, как обращение к Богу о даровании права на действие, вплоть до оружия: «На алтаре в древнем храме вспыхнули тысячи свеч. Бейте в набат, христиане, с нами божественный меч».

– Организация имела оружие?

– Во время ареста нашли два-три пистолета.

– Среди различных диссидентских течений ваш союз был в каком-то смысле уникальным?

– Безусловно. В это время в лагерях уже сидела масса людей. В основном представители оппортунистических промарксистских организаций. Появлялись первые продемократические организации с расплывчатыми формами. В отличие от них у нас были четкая программа и устав. В нашей программе было записано: коммунистическая партия должна быть распущена как преступная.

– Сколько времени просуществовал ваш «союз»?

– Три года. Взяли нас в шестьдесят седьмом, причем всех одновременно. Конечно, мы были наивны. Не догадывались, что в стране, где великолепно работает сыск, невозможно существование подпольной организации с большим количеством людей. На момент ареста по нашему делу прошло около ста человек. Тридцать из них – зафиксированные члены организации. Остальные – в стадии подготовки, вербовки или просто сотрудничества. У нас было несколько сфер: сфера сочувствия, сфера влияния

Руководителей организации – их было четверо – осудили по 64-й статье: измена Родине, а равно заговор с целью захвата власти. А всех остальных, и меня в том числе, осудили по 70-й: агитация и пропаганда. Сами гэбэшники были в смятении. Они не ожидали, что существует такая организация. Для них это был сюрприз. Сначала они хватали всех подряд. Потом кого-то отпускали. Потом снова арестовывали. Помню, в кабинете у следователя висела карта с черными стрелами, направленными в Москву, Томск, Иркутск, Литву. Красная карта с щупальцами заговора.

Когда мы оказались в тюрьме, в изоляторах, один на один со следователями, мы почувствовали несоответствие нашего настроя общему состоянию страны. И все, кроме Огурцова, которого обвиняли в измене Родине, признали себя виновными. Огурцова до сих пор не реабилитировали...

– Поразительно, что ваши дневниковые записи о днях вашей юности в Сибири, несмотря на неприятие, борьбу с советской властью, пронизаны светом и теплом.

– Я не боролся с советской властью. Я просто жил не совпадая. Только и всего. Я никогда не занимался пропагандой антикоммунистической или антисоветской. В моем последнем обвинении даже не могли ничего подобного наскрести. Гэбэшникам было тяжело меня сажать. Положим, я работал в тайге с лесорубами... Что, я буду навязывать им свои взгляды? Или буду что-то объяснять крестьянину, который пашет землю? Это люди, которые делают свое дело. Но есть еще интеллигенция. Так вот, задача интеллигента – думать, ответствовать, сидеть, если надо. Умирать, если надо.

– Стало быть, вы истинный русский интеллигент?

Члены подпольной организации. 1988 г. Второй справа – Л. Бородин

– О нет! Никак это с собой не соотношу.

– Лагерный опыт помогает или мешает вам сегодня?

– Ничего оригинального сейчас в этом опыте нет. Ну, сидел я. И что? А вон, к примеру, человек, которому в Афганистане ногу оторвало. Разве можно сравнить мою историю с его трагедией? Просто принято, что все видят в лагере трагедию. Это не так. Конечно, было и голодно, и холодно, и командовали тобой, но я все равно благодарен своему первому сроку. Лагерь мне дал все. Если во мне есть что-то стоящее, это все от лагеря.

Первый мой срок – шесть лет. Шестидесятые годы. Мордовия, Владимирская тюрьма. Сидеть было интересно. Я застал весь спектр политзеков: националисты всех мастей, марксисты-ревизионисты, религиозные сектанты... В 1989 году я поехал первый раз с писателями в Мурманск, там заговорили о будущем Советского Союза. И я сказал, что самой большой нашей болью будет Украина. Как все на меня набросились: «Да ты что! Да у меня там половина родни! Прибалты, это еще понятно, а о хохлах ты не говори. Ты сам-то на Украине был?» А я сидел с лидерами украинского нацдвижения. И в отличие от наших официальных патриотов, озабоченных единственно еврейской проблемой, они шли в лагеря, сидели в бункерах, умирали в катакомбах. Они гибли десятками, сотнями. Я видел, каков у них накал страстей. Я знал, что в критической ситуации они окажутся сильнее, чем количественно преобладающая Восточная Украина. Победила плотность идеи. Всегда побеждает плотное начало в более рыхлом.

Кроме того, в нашей тюрьме сидели образованнейшие люди. Например, лекции нам читал резидент ЦРУ, которого заслали в Прибалтику специально, чтобы он провалился. У него было блестящее экономическое образование. Он читал нам лекции о мониторизме, на котором сдвинулся Гайдар. Так что мы уже в те времена все это обсудили и поняли, что России такая модель не подходит. И, когда в правительстве ломали головы по этому поводу, мне было скучно. Я уже все это знал. За десять лет перестройки я не услышал ни одной идеи, которую бы мы не прожевали в лагере. Ни одной!

– Почему же вы не пошли в политику, когда начались новые времена?

– Прожевать – не значит сделать определенный вывод. Это еще холостая обработка информации...

Меня освободили в семьдесят третьем. Направили под надзор в Белгород, где жили мои родители. По профессии я учитель, хотел устроиться на работу в школу, но меня не взяли. Выпросив у «органов» разрешение, поехал в Сибирь. В общем, за девять лет свободы – шестнадцать переездов в поисках работы, работы, работы... Мотался и вокруг Москвы: жил в Петушках, в Росине. Работал составителем поездов в Очакове. Еще служил сторожем при церкви в Антиохийском подворье. В восемьдесят втором меня там и арестовали во второй раз.

– За что? Ведь организации уже не существовало.

– На Западе стали выходить мои книги. Ведь я был политическим заключенным. Причем единственным на тот момент, пишущим в лагере. В свое время Георгий Владимов сделал мне на Западе рекламу. Я был принят в различные пен-клубы и прочее... А до этого, когда я с семьей буквально подыхал с голоду, мне помог художник Илья Глазунов. Каким-то образом он отыскал меня, зазвал к себе, и года два у нас были довольно тесные отношения. Я очень тосковал по Байкалу, и он дал мне денег на эту поездку. Я плохо себя чувствую, когда долго не бываю на родине.

Ну а обвиняли меня, как и полагается, по статье: агитация и пропаганда. Хотя к этому времени я уже не состоял ни в каких группах. Осудили на пятнадцать лет: десять лет тюрьмы и пять ссылки. По максимуму: что положено, то и дали. Правда, перед этим предлагали альтернативу: или меняйте свою позицию, или выезжайте из страны. Тогда всем диссидентам предлагали уехать из страны. Но я не решился. В восемьдесят втором году с оппозицией в стране было фактически покончено. Одни сидели в тюрьмах, другие уехали на Запад. То есть ни о каком диссидентстве речи уже не было. А мне пришлось сидеть еще пять лет, причем в особом лагере, который раньше назывался «Каторжным». Самый строгий лагерь из существовавших в стране. Я был осужден как политический рецидивист. Носил специальную одежду – полосатую...

– Неужели лагерь не ожесточил вас?

– Ну, я же знал, на что шел. Ведь раньше людей хватали ни за что. Анекдот про Сталина рассказал, бах – и червонец! Представляете, каково было сидеть тем людям. А я-то сидел за дело. В лагере мы вообще считали себя военнопленными, и психология у нас была соответственная.

– Как вы относитесь к пессимистическим взглядам на будущее России и ее народа?

– У меня есть своя, не очень научная, теория, по которой история есть не что иное как актуализация желаний. Вы хотите, он хочет, я хочу. А другой кто-то не хочет. Так история и осуществляется. Не только по каким-то обязательным законам, которые, конечно же, существуют. Но часть этих законов и есть собственные человеческие желания. И степень реализации этих желаний. Степень пассионарности опять же. Модно говорить, что русские утратили пассионарность. Думаю, что это не так. Я по образованию историк и в некоторые годы заглядывал в историю очень глубоко и видел там такую безнадежность, такой мрак сознания мыслящих людей. Тогда мыслящих. Если попытаться впрыгнуть хотя бы в прошлую смуту, XVII век... Было куда больше страшного, чем теперь. Должен сказать, что при нашем журнале существует издательство. Мы издаем серию книг под названием «Пути русского имперского сознания». Печатаем мыслителей конца XIX – начала XX века, считавшихся тогда консерваторами. Сегодня видно, насколько эти «консерваторы», презираемые в свое время либеральной публикой, оказались провидцами и в какой-то степени пророками, насколько точнее, нежели многие зависшие в ушах прогрессивные деятели, они понимали ход русской истории.

На мой взгляд, консерватизм – это наличие некой системы ценностей, которые вечны. В сегодняшнем дне, завтрашнем, послезавтрашнем, но и во вчерашнем.

– Почему, на ваш взгляд, любое упоминание о самосознании русских вызывает шквал обвинений? И прежде, и сейчас.

– К власти пришли люди, которые были полностью поражены советской пропагандой, которые воспитывались в своих партийных семьях на идейных началах. Не на национально-государственных, а на идейных. У советского человека нормальные патриотические чувства заменены политическим патриотизмом. Не за родину, а за нашу Советскую Родину. Не за власть государственную, а за нашу Советскую власть. И эта подмена понятий осуществлялась и путем отстрела, и путем насилия, и путем пропаганды. В итоге получился социально-патриотический человек. И когда социальная идея оказалась не способной к дальнейшему совершенствованию, этот патриотизм рухнул, а другой был выкорчеван.

Наши демократы – это несчастные люди. Им с детства не повезло получить заряд национального воспитания. Они не предатели, они несчастные, потому что искренне верят, что там, на Западе, осуществляется идеал человеческого счастья. Кто, положим, мог воспитаться в семье Гайдара? Ну конечно, мальчик Гаврош, подасфальтный шампиньон, который сначала был очарован идеями коммунизма. Потом обернулся на Запад: вот где красота и правильность! Я уверен, что он совершенно искренне очарован Западом, идеями мониторизма и прочим. Мол, там прекрасно и правильно живут, и почему бы нам не устроить так же? Что нам мешает? Оказывается, то, что отличает нас от западных людей. Какая-то русская идея. Да пропади она пропадом, если она мешает нам лучше жить. Думаю, таким людям не повезло в жизни получить национальный заряд. В том их трагедия. А через них – трагедия страны... Не сажают пока, и то ладно.


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку