Победа, которую мы потерпели

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.08.2011

 
Цхинвали, сентябрь 2008 года  
 
 

 

 
 Беслан, сентябрь 2008 года
 

 
   
 
 
Жители Цхинвали разбирают привезенную гуманитарную помощь  
   
 
 
   

От Беслана до Цхинвали – путешествие по дороге смерти

СЕНТЯБРЬ 2008


В последний день августа, когда я приехал в Беслан на очередную годовщину сентябрьских событий 2004 года, умер Заурбек Гутиев, старый учитель местной школы. Ему шел 85-й год. На его молодые годы пришлась война, он прошел Сталинград и Курскую дугу, а полвека спустя, разменяв девятый десяток, оказался вместе со своими учениками среди заложников в бесланской школе. Просидел там все три дня, каким чудом выжил, когда погибали куда более молодые и сильные, – одному богу известно. Мой друг Марат, которому покойный Заурбек доводился дядей, рассказал, что когда старика принесли домой 3 сентября 2004 года (ноги он не то отсидел, не то ему повредили их в давке, так что сам идти не мог), то он первым делом попросил невестку приготовить омлет. Оказывается, мечтал об омлете все время, пока сидел в заложниках.
В общем, живучий был человек и жизнелюбивый. И вот его не стало. Это первый из бесланских заложников, кто умер своей смертью, – не во время событий и не от ран и травм, полученных в те дни. Просто жизнь закончилась – иссякло ее благо, как Толстой записал в своем дневнике.
Тоже рубежный какой-то момент. Прошло четыре года, люди стали уходить, так и не дождавшись от властей ни серьезного расследования бесланских событий, ни наказания виновных в том, что «освобождение» заложников обернулось уничтожением сотен людей.
Память о событиях понемногу стирается. С каждым годом пострадавшие в теракте, потерявшие в нем близких, как ни странно, мне кажутся все более осиротевшими. Понятно, что для горя матери, потерявшей ребенка, – а таких матерей в Беслане десятки – четыре года не срок, чтобы с ним свыкнуться. Но все предыдущие годы, и особенно дни годовщин, это ощущение сиротства и безысходности немного хотя бы сглаживалось всеобщим вниманием извне и сочувствием к бесланцам. Особенно в дни годовщин – съезжались журналисты, политики, общественные деятели, вновь звучали проклятые вопросы о том, кто виноват и когда же наконец власть… и т.д. и т.п. Как ни странно, самим бесланцам это было нужно – в многолюдье, во внимании, в сто раз говоренных разговорах и воспоминаниях, как в вине, утопить хотя бы на несколько дней свое горе. Чтобы потом снова остаться с ним наедине.
А вот эта, четвертая годовщина, как мне показалось, впервые прошла в атмосфере какого-то вежливого безразличия. Журналистов почти не было, политиков и прочих «представителей центра» – не было вовсе. Не то чтобы я сильно соскучился по постным физиономиям наших депутатов и прочих деятелей федерального масштаба, но, право же, странно, что первую годовщину Беслана, выпавшую на его царствование, Дмитрий Медведев не счел нужным почтить своим присутствием. Тем более что он никогда здесь не был. Потом, несколько дней спустя, вернувшись в Москву, 11 сентября я смотрел по CNN, как поминали свою великую трагедию в Нью-Йорке. Как Буш, Обама, Маккейн обходили строй выживших и участвовавших в спасении людей, каждому без исключения пожимая руку, обнимая, для каждого находя несколько теплых слов. И не было в тот день в Америке события более важного, чем эта годовщина. Хотя прошло «уже» восемь лет. Восемьдесят пройдет – и ничего не изменится, и какой-нибудь уже 55-й (по моим примерным «подсчетам») президент США придет 11 сентября 2081 года к месту трагедии.
А у нас «наше 11 сентября» – Беслан – к четвертой годовщине превратилось в событие местного масштаба. Причем местная власть во главе с президентом республики Мамсуровым умудрилась опоздать к запланированному началу церемонии, заставив всех ждать. Наконец прибыли самоуверенные господа в дорогих, с иголочки костюмах, безукоризненных сорочках и сияющих штиблетах. Неужели в этот день, 1 сентября, даже у североосетинских руководителей были дела поважнее, чем приезд в бесланскую школу номер один?
Господи, ну к чему эта риторика? Ведь и так все ясно. Потому так скверно и живем, что ничего не помним.

И притворяться непогибшим
И я подумал, глядя на всю эту казенщину, на суету клерков, раздававших по две гвоздички каждому представителю местного политбомонда (никто из этих господ не удосужился приехать с собственными цветами): неужели все в России перемалывается, становится мукой, из которой, как ни в чем не бывало, выпекается новая жизнь, – все, даже это? Но стоило войти под обугленные своды бесланской школы и втянуться в вереницу людей, обходящих спортзал, где по всему периметру развешаны фотографии погибших, как то же самое переживание, что и три, и два года назад, нахлынуло и сдавило горло. Конечно, за четыре года люди приучились сдерживаться, меньше слышно громогласных рыданий и причитаний, но те, что звучат вполголоса, словно человек из деликатности не хочет обременять своим горем остальных, – разве меньше разрывают душу?
У фотографии Вадика Озиева – замечательно красивого мальчика 1995 года рождения, запечатленного в костюме д’Артаньяна, в шляпе с пером, – плачет, не унимается бабушка. «Вадик, – в который раз спрашивает она у внука, с лучезарной улыбкой глядящего на нее со стены, – почему же ты меня не забираешь к себе, сколько я тебя ни прошу?» Из голубых когда-то глаз слезы словно вымыли всю голубизну, стерли краски со скул и щек этой еще не старой, с красивым, скульптурной лепки лицом, женщины.
«Леонид, зачем живем?» – спрашивает меня после «здравствуйте» моя старая знакомая Рита Сидакова, потерявшая в огне свою единственную дочь. Ну что я ей могу ответить, кроме банальностей вроде того, что живем, чтобы помнить, которые я и бормочу. О чем помнить? О том, как она, Рита, через несколько дней после гибели своей Аллочки нашла на помойке ее белую кофточку? Это, значит, с таким тщанием, бульдозерами проходилось наше следствие по месту трагедии, сметая все «вещдоки» и человеческие останки в мусорные контейнеры. Вы помните эти пластиковые пакетики – тысячи пакетиков, – в которые сотрудники ФБР собирали на пепелище башен-близнецов мельчайшие фрагменты, которые могли дать хоть какую-то информацию следствию?
Я смотрю на Риту: за этот год, что мы не виделись, она постарела еще на несколько лет. И так каждый год у этих бесланских женщин – стоит нескольких. Я их всех помню еще молодыми, темноволосыми в сентябре 2004-го. Они все моложе меня – на десять, а то и на двадцать лет. Сейчас передо мной старухи. Я говорю так, не боясь их обидеть: я знаю, что им совершенно неважно, как они выглядят. Нет, это я неточно сказал: они всегда одеты и причесаны очень аккуратно. Но только, похоже, под этой одеждой пепел, а не человеческая плоть. Как тяжело ходить среди людей и притворяться непогибшим – это словно о них Блок написал.
Все это время, встречаясь иногда по несколько раз за год, от годовщины до годовщины, мы все же находили темы для разговора, чтобы уйти от одних только эмоций и тяжелых воспоминаний. Вернее, тема была одна – надежда на полноценное, независимое расследование, которое ответит на главные вопросы: от чего погибли люди, почему с такой бессмысленной жестокостью штурмовали эту несчастную школу, палили из гранатометов и танкового орудия по зданию, в котором больше тысячи людей в страшной тесноте сидели, лежали, плотно прижавшись друг к другу? Зачем ради уничтожения тридцати террористов уничтожили в десять раз больше заложников?
И этот год в этом смысле тоже рубежный: всё, надежды на честное расследование больше нет никакой. То, плохо проведенное, первоначальное следствие, которое смело на помойку человеческие останки и вещи погибших, признано окончательным. А комиссия нашего парламента, образованная тогда же, в 2004-м, свою работу закончила и полномочия сложила, издав в результате пухлый доклад, многословно подтверждающий первоначальные выводы следствия. Главный вывод: никто ни в чем не виноват, кроме самих террористов. Стоило ли трудиться? Ну, наверное, стоило, раз г-н Торшин, возглавлявший комиссию, в этом сентябре возвысился до первого вице-спикера Совета Федерации с явной перспективой заменить давно намозолившего глаза г-на Миронова.
А нам с Ритой все, больше говорить не о чем и надеяться не на что. Поэтому Рита только плачет и задает вопросы, на которые, чтобы ответить, надо быть Господом Богом.
Конечно, кто-то еще не сдается. Выхожу из спортзала в школьный двор, посреди которого поставлен пластиковый стол и рядом фанерный щит с наклеенными на нем словами: «Сбор подписей за международное расследование». От щита до стены натянута веревка вроде бельевой. К веревке прикреплены фотографии трупов, сделанные 3 сентября 2004 года прямо на пепелище и позднее, в морге. Младенцы, дети, старики – обугленные, со стиснутыми зубами мертвые лица. Что мне это напоминает? Да, конечно, такие фотографии делали на месте событий судмедэксперты весной 1945-го, когда Советская армия освобождала нацистские концлагеря.
Я понимаю замысел этой страшной экспозиции: показать, что люди погибли не только от пуль террористов, но главным образом от огня, охватившего спортзал после того, как по нему стали палить из гранатометов. Это инициатива двух сестер, Эллы Кесаевой и Эммы Бертрозовой, и возглавляемой ими организации «Голос Беслана». Бесстрашные женщины, они и сегодня, когда многие уже опустили руки, продолжают борьбу за правду. Элла – умница, трибун, прирожденный политик, не случайно она уже примкнула к оппозиционным политическим движениям во всероссийском масштабе. Эмма – простая женщина, вовсе не политик. Она потеряла в сентябре 2004-го всех: мужа и двоих сыновей. От причитавшейся ей материальной помощи отказалась. Деньгами такому горю не поможешь. А вот правдой, наверное, можно было бы. Но наша власть считает, видимо, что хватит с людей и денег. Зачем им правда, которая способна только заронить в них сомнения в непогрешимости этой самой власти?
Я ухожу из школы. Впереди меня маячит худенькая, почти девичья фигурка, которую только что ветром не колышет, как былинку. Бабушка Вадика Озиева оторвалась наконец от портрета внука и бредет домой.

Война для Севера и Юга
На следующий день мы с моим другом Асланом собираемся в Цхинвали. А еще говорят, что в одну воронку бомбы два раза не падают. Это надо же было судьбе так распорядиться, чтобы на один небольшой народ в течение четырех лет упали две такие «бомбы» – бесланский сентябрь 2004-го и цхинвальский август 2008-го.
Хотя сами осетины, между прочим, совершенно не склонны ни фетишизировать связь этих событий, ни мелодраматически пенять на судьбу за то, что она так к ним немилостива. Это – хлеб пропагандистов. Когда 8 августа я стал названивать моим друзьям во Владикавказ, один из них сказал мне: «Знаешь, что меня больше всего беспокоит? У нас тут много грузин живет. И как бы под влиянием вашей оголтелой московской пропаганды здесь не начались грузинские погромы…»
Вот так рассуждали нормальные люди, не политики. Политики публично называли грузин «придурками», а уж какая широкая гамма наименований досталась их президенту – от «бобика» и «отморозка» до «идиота» и «политического трупа»! О том, какая брань неслась из российской «политической лакейской» – из уст думских депутатов и прочей мелкой сошки – даже вспоминать не стоит. Все это вполне могло спровоцировать какую-нибудь новую антигрузинскую кампанию. Но, к счастью, люди оказались умнее и благороднее политиков. Поэтому никаких погромов во Владикавказе не было. И, наверное, быть не могло. Говорю это, зная осетин.
Это вовсе не означает, что к событиям в Южной Осетии, к вторжению грузинской армии в Цхинвали и окрестные деревни здесь, в Северной Осетии, отнеслись спокойно. Боже упаси. Горячие осетины тут же подхватились и стали сколачивать ополчение. Что здешние южане – кударцы, – перебравшиеся в Северную Осетию из Южной еще после первой войны с Грузией, в начале 90-х, что местные уроженцы, северяне – дигорцы и иронцы, – воевать были готовы все, независимо от происхождения.
Просто все это происходило деловито, без тени кремлевского пропагандистского пафоса, даже буднично, если хотите.  Не первая война, люди знают что делать, крыльями понапрасну не хлопают. Что же касается ополчения, то опыт первой войны заставил усомниться в его целесообразности. После той войны 1991-92 годов поголовье домашнего скота в Южной Осетии сильно поредело: ополченцев набежало видимо-невидимо, а на довольствие их никто ставить не собирался, пришлось думать о пропитании самим. Так что в августе этого года с отправкой ополчения из Северной Осетии не торопились. Да и не успело бы до ополчения дело дойти, без него разобрались.
…Перед выездом влиятельные друзья Аслана, уже договорившиеся о том, чтобы у нас не было проблем на границе (не знаю уж, как теперь ее называть – бывшая российско-грузинская или отныне российско-южноосетинская), предупреждают нас лишь об одной опасности. Просят, чтобы мы на максимальной скорости проезжали мимо тех южноосетинских сел, где жили до нынешнего конфликта грузины. Мол, грузинские снайперы там постреливают. О том, чтобы остановиться там и выйти из машины, и речи быть не может: не снайперу на мушку попадешь, так ногой за «растяжку» зацепишься. Мы моментально соглашаемся, как соглашаются, когда заранее знают, что все равно нарушат запрет, и отправляемся в путь.
Все асфальтовое покрытие Транскавказской магистрали – ТКМ, как ее здесь для краткости называют, – от Владикавказа до Цхинвали выщерблено гусеницами танков и тяжелой техники. Прошло три недели после окончания боевых действий, а пыль, поднятая тяжелыми боевыми машинами, до сих пор не осела и очень быстро покрывает густым слоем нашу «субару». Да и с чего ей оседать, если вся техника по-прежнему тут. Мы едем в ночи, а танки, как какие-то огромные доисторические животные, дремлют на обочине. По узкой двухполосной дороге проносятся навстречу военные грузовики и БТРы, и мы всякий раз из осторожности замедляем ход, хотя Аслан – водитель экстра-класса и без крайней надобности сбрасывать скорость не любит. Если что, эти военные машины тормозить или маневрировать не будут, о безопасности надо думать за двоих – за себя и за встречного шофера, какого-нибудь 18-летнего рядового-срочника.
Аслан рассказывает, что в дни конфликта танковая колонна, двигавшаяся к Цхинвали, растянулась по ТКМ на 30-40 километров, зрелище было впечатляющее. А задолго до его начала, еще в мае, части 58-й армии СКВО пришли и расположились лагерем на всем протяжении магистрали от Владикавказа до Рокского тоннеля – границы между Северной и Южной Осетией. Грузинское руководство просто не могло не знать об этом сосредоточении сил на границе – явной демонстрации российской готовности вмешаться в случае, если дело примет, как говорится у сатирика, криминальный оборот. Почему же тогда Саакашвили решился на военную операцию? На что он рассчитывал? На эти вопросы, я считаю, убедительный ответ до сих пор не дан. Каким бы авантюристом Саакашвили ни был (а он, несомненно, не без этого), все же, вопреки утверждениям г-на Медведева, он не идиот. И не самоубийца.
 Но ведь и российское военно-политическое руководство не могло не знать о сосредоточении грузинских сил на границе с Южной Осетией, о создании ударного «кулака» в районе Гори. Почему Москва не предупредила обострение в зоне конфликта, хотя у нее были для этого средства и рычаги? Почему она выжидала, словно переход конфликта в военную фазу был в ее интересах? Судя по всему, были абсолютно точные данные о "часе Ч" - начале вторжения: еще ночью 7 августа 135-й мотострелковый полк 58-й армии получил команду выдвигаться к Цхинвали – то есть за несколько часов до начала грузинской военной операции.

Джава, рассвет
Миновав границу, мы въехали в Рокский тоннель – почти четыре километра, прорубленных в горной породе, единственный наземный путь, связывающий Северную Осетию, то есть Россию, с Южной. Вот уж действительно, дорога жизни. Слава богу, ее наконец привели в порядок, потому что еще несколько лет назад передвижение по тоннелю было рискованным предприятием – выбоины, колдобины, просто немощеные участки, в которых автомобиль увязал и без посторонней помощи выбраться уже не мог.
Всего лишь несколько километров, но по ту сторону Кавказских гор, на которой ты оказываешься, миновав Рокский тоннель, – все другое. Другой климат, другие пейзажи, другая растительность. Теплее, красивее, богаче. Хотя мне больше по душе красота североосетинских пейзажей – мужественных, графических и при этом фантастически разнообразных. Но здесь, на стороне Южной Осетии, на южном склоне Кавказских гор, – конечно, райский уголок.
Мы въезжаем в Джаву – первое крупное южноосетинское селение на нашем пути. Ранний час, восход солнца, его лучи мощными узкими снопами пробивают густую зелень, мерцая на еще не исчезнувшей росе: просто, извините за красивость, картина кисти художника Ренессанса. Навстречу дети с мамочками идут в школу. Дети в парадной форме, белый верх, темный низ, хотя на дворе уже не первое, а второе сентября. Но в Южной Осетии праздничные дни, видимо, будут продолжаться еще долго: одолели военного противника, получили российское признание, скоро вот день независимости, отсчет которой ведется еще с 1990 года, а по-настоящему ее вкусить можно будет только теперь…
Никаких следов недавних баталий, они миновали эти места стороной. Не случайно именно в Джаве укрылся Эдуард Кокойты со своим штабом, когда в Цхинвали вошла грузинская пехота. Возможно, это и обмануло Саакашвили, посчитавшего, что раз лидер сепаратистов оставил поле битвы, значит, город сдан без боя. Тут мышеловка и захлопнулась. Грузинская пехота, как я уже упоминал, пошла на штурм в 4.20 8 августа, а в 16.14 того же дня в город вошли российские танки. Остальное было в буквальном смысле слова делом военной техники, хотя полностью восстановить контроль над городом удалось лишь 10 августа к 12.42.

Кехви, закат
После идиллических пейзажей Джавы картина меняется: мы проезжаем Кехви – грузинское село Южной Осетии. Сказать, что мы увидели развалины, это значит ничего не сказать. Груды камней, ни одной целой стены.
Точнее будет выразиться так: когда-то, до 10 августа, здесь было село. О том, что оно называлось Кехви, можно теперь узнать лишь из карт, чьих-то рассказов, наконец, исторических летописей. Не сохранилось ни одной таблички, ни одного дорожного указателя: совершенно очевидно, что они уничтожены, вырваны с корнем целенаправленно, чтобы следа памяти не осталось о том, что здесь жили грузины. Но то, что здесь жили люди, и хорошо, зажиточно жили, – очевидно. Груды кирпичей, из которых были сложены дома, выдают крепость и фундаментальность былых построек. Такие фрагменты, как куски балюстрады, затейливых резных перил балкона или лестницы, оконных наличников, наконец, решеток для виноградника, – точный указатель для человека, знакомого с Грузией, что эти места и их обитатели были связаны с любимой когда-то кавказской «сестрой» России.
Но главное – сады. Их стирать с лица земли все-таки гораздо хлопотнее, чем компактные жилые постройки, до них руки не дошли. Могучие ветки фруктовых деревьев сгибаются до земли под весом еще более могучих, созревших плодов – яблок, груш, слив, поспевающей айвы. Не успели хозяева собрать урожай, военные – тоже люди, предпочитают воевать в хорошую погоду, летом, а не промозглой осенью или зимой. Да что там урожай – хорошо хоть обитатели здешних мест ушли живыми. Хотя, боюсь, их жизнь теперь немногим отличается от жизни жертв бесланской трагедии. У тех уничтожили близких, а у этих – все, что они и их предки создавали и пестовали на протяжении десятилетий и столетий. Матери Беслана в одночасье превратились из счастливых матерей в сирот, жители грузинских сел Южной Осетии – из рачительных, трудолюбивых хозяев в беженцев без крова.
Причем на всех разрушенных домах Кехви (как и следующего, гораздо более крупного села, Тамарашени, до которого мы еще доедем) – ни единой отметины от снаряда. Следы выстрелов – только на спелых тыквах, свисающих с навеса на уцелевшем фрагменте какой-то веранды. Но это, понятно, солдаты развлекались, тренировались в меткости. Села были разрушены не в ходе боевых действий (которых здесь и не было), а в результате карательной операции после завершения боев. Подогнали по команде бульдозеры и танки – и раскатали здешнюю жизнь по кирпичику.
Вы, читатель, можете мне сказать – зачем это сделано? В Цхинвали тысячи людей лишились крова, и живут, как мы еще увидим, только что не в земляных норах – в подвалах, в палатках, просто на свежем воздухе, благо погода пока позволяет. Зачем было разрушать дома, которые могли, в конце концов, их приютить (надо быть реалистами: прежние обитатели этих мест сюда в обозримом будущем не вернутся)? Зачем на преступление отвечать преступлением? Зачем мстить – причем ни в чем не повинным людям, которые жили здесь в трудах, не разгибая спины, обеспечивая, между прочим, всю Южную и Северную Осетию овощами и фруктами? Они жили в мире с осетинами – в мире, которого нет, скажем, по соседству, между разными народами в самой России: например, между осетинами и ингушами.
Кого наказали и за что? Вот уж, действительно, по Гоголю: сами себя высекли. В какой только раз, Россия, ты сама себя сечешь?

Стыд не дым
После Кехви на нашем пути еще одно, самое крупное грузинское село, Тамарашени. Также не осталось камня на камне. Но пепелище ведь тоже по-своему красноречиво. Здесь особенно наглядно видно, как зажиточно жили здешние хозяева. Видно и то, что Грузия им помогала, инвестировала сюда средства. Вот развалины со сбитой вывеской «Bank of Georgia»: вероятно, через него местным жителям переводилась из Тбилиси пенсия. (Точно так же другую часть Южной Осетии поддерживала Москва).
Ба, да не только Грузия сюда инвестировала: рядом с развалинами Bank of Georgia – развалины по последнему слову построенной АЗС «ЛУКойла».Разгромленный кинотеатр, тоже сооруженный по последнему писку моды и технологии, – в Цхинвали таких кинотеатров нет. Что, осетинам он бы не пригодился? У них, видимо, у каждого по домашнему кинотеатру? Посреди дороги около разгромленной больницы – остов антипролежневой хирургической кровати. Аслан хватается за голову: «Она же десятки тысяч долларов стоит! Зачем ее раскурочили?» Ну, видимо, в независимой Южной Осетии, помимо экономического процветания, предполагается и стопроцентное здоровье населения. Тогда действительно, зачем нужны готовые современные больницы и какие-то антипролежневые кровати?
Развалины салона красоты, магазина «элитной электроники», современного торгового центра – словно в селение Тамарашени по пути из Нового Орлеана залетел ураган Катрина… Ну, и мародеров здесь, судя по всему, оказалось не меньше, чем в Новом Орлеане: ни одного предмета бытового обихода, ни вилки, ни ложки, не говоря уже о каких-нибудь столах или стульях, не увидишь среди этих нагромождений битого кирпича, стекла и щебня.
Читателю уже понятно, что советом не выходить из машины и даже не снижать скорость при проезде мимо грузинских селений мы «героически» пренебрегли. То, что здесь успели что-то заминировать, – сомнительно. Тамарашени и Кехви были взяты под полный контроль российскими войсками к 8.00 утра 10 августа, грузинским войскам было явно не до минирования. Могли, конечно, и наши заминировать, чтобы не шлялись, но, похоже, не стали. Ведь здесь до сих пор бродит немало искателей чужого добра, многие из них – в гимнастерках.
Однако, посоветовав гнать мимо Тамарашени и Кехви не останавливаясь, наши товарищи выдали один важный «секрет». Кому-то все-таки стыдно за эти невесть зачем погромленные села и за разрушенную жизнь сотен честных, трудовых семей. И кто-то все-таки не хочет, чтобы это варварство увидели посторонние глаза.
Ну да ладно, стыд не дым. Глаза не выест.

Часовня. Эпилог
Замечательный город Цхинвали, в который я попал впервые. Даже сейчас замечательный, когда некоторые его районы лежат в руинах, тысячи людей остались без крова, а у тех, у кого кров над головой уцелел, нет ни газа, ни воды, ни в достаточном количестве пропитания. Несмотря на все это, жизнь кипит, улицы полны людей, ни одного мрачного лица.
Вот бывают такие города, главная достопримечательность которых – люди. В Цхинвали удивительная человеческая атмосфера, приветливая и приподнятая, что просто поразительно на фоне этих разрушений. Какой-то старик, патриот своего города, узнав, что я здесь впервые, рассказывает мне, что Цхинвали всегда называли «маленьким Парижем». Ну, не знаю, как насчет архитектурных красот, их что-то не видно, кроме замечательного уголка в старинной части города, где дома, как ласточкины гнезда, прилепились к крутому берегу реки Лиахви. А что касается людей и атмосферы – так Цхинвали любому Парижу фору даст. И конечно, подъем сейчас по поводу победы – нешуточный и неделанный.
Возвращаясь из Цхинвали, мы еще раз остановились в Тамарашени. Почему-то тянуло на место не нами совершенного преступления. Вид этих разоренных, мертвых, еще несколько дней назад живших полнокровной жизнью дворов не шел из головы. Впрочем, в некоторых жизнь теплится до сих пор: на наши шаги из развалин вдруг выбегали, кудахча и хлопая крыльями, куры в надежде, что вернулись наконец хозяева и засыплют в кормушку зерна. Поняв свою ошибку, уныло разбредались по сторонам в поисках подножного пропитания. Из-под ног вдруг выпорхнула стая белых породистых северокавказских голубей – кто-то, значит, здесь держал голубятню.
Мы бродили среди развалин. И вдруг среди этого разора появилась часовенка. Целехонькая, беленькая, чистенькая, она стояла под сенью огромного, древнего, в три обхвата, тутового дерева, во дворе напрочь разгромленной больницы. На часовенке не было ни царапины – даже табличка на грузинском языке рядом с входной дверью была цела. Только у колокола, висевшего при входе под сводом, был вырван язык.
Часовня новодельная, построенная при больнице и одновременно с ней. Приоткрытая дверь со скрипом гуляла взад-вперед на ветру. Вот тут, конечно, запросто могла подстерегать какая-нибудь гадость вроде растяжки, но все-таки, после некоторого колебания, соблюдая меры предосторожности, мы потянули дверь на себя и вошли.
Внутри, на пространстве, наверное, пяти квадратных метров, был полный порядок: образа, догоревшие свечи перед ними, стопка непочатых свечек рядом, крохотный алтарь с иконой Богородицы с младенцем Иисусом на руках. Мы поставили каждый по свечке и тихонько, словно боялись кого-то потревожить, вышли.
Значит, все-таки часовню бульдозером – поостереглись. И то слава богу.
Чудеса на этом, однако, не закончились. Едва мы вышли из часовенки, как на ее пороге у меня зазвонил мобильный телефон. МТС в Южной Осетии не работает, и весь день мой мобильный молчал. А тут зазвонил. Я поговорил, отошел от церкви на несколько шагов, попробовал позвонить сам. Телефон был мертв. Я вернулся точно на ту самую точку у входа в часовню, где меня застал звонок, набрал номер московского дома. На том конце дочка взяла трубку.
Такой вот эпилог, словно позаимствованный из знаменитого грузинского фильма 80-х годов «Покаяние». Помните финальный эпизод – «Дорога к храму»?
Но так как в нашем повествовании две сюжетные линии, то и эпилог должен быть двойным. Назавтра мы снова были в Беслане – 3 сентября, особый день, который нельзя пропустить. В этот день в 13.05 начался штурм здания школы, в результате которого и погибло такое количество людей. Поэтому именно 3 сентября считается годовщиной гибели заложников, и в 13.05 начинается траурная церемония на кладбище. Вы не поверите, но местное начальство опять опоздало, а без него церемонию не начинали. Под палящим солнцем на кладбище, где нет ни сантиметра тени, бесланские старики и старухи, женщины и девочки – деды, бабки, матери, одноклассницы погибших – битый час, в полной тишине, ждали этих сытых, безразличных ко всему на свете людей. Стояли у могил, как изваяния, и ждали, терпеливо и безропотно.


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку