НОВОСТИ
Замначальника УМВД Самары много лет работал на бандитов
sovsekretnoru

Письмо в редакцию

Автор: Владимир КОЗЛОВСКИЙ
20.06.2011

После выхода в свет предыдущего номера нашего Приложения, посвященного драматическим судьбам героев и просто участников и современников Второй мировой, в редакцию пришло письмо, проливающее свет на еще одну, неизвестную, намеренно скрытую страницу войны. Оно написано очевидцем и участником событий, что придает ему ценность документа

С тех пор прошло много лет, но, когда я вспоминаю ту историю, случившуюся после войны в оккупированной Австрии, что-то до сих пор не дает мне покоя: правильно ли я поступил тогда?  
Года через два после окончания Великой Отечественной нас, нескольких слушателей Военного института иностранных языков, сняли с занятий и послали стажироваться в Вену. Для нас мир будто перевернулся! Представьте себе молодых парней, долгое время зубривших немецкие глаголы, протиравших штаны в маленьких душных аудиториях, которых каждодневно мучили построениями на плацу и дежурствами на различных постах… И вот новоиспеченных младших лейтенантов из все еще холодной весенней Москвы привезли вдруг в самый центр Европы – огромный вольнолюбивый город.
«Имейте в виду, тут мировой центр иностранных разведок», – не забыли предупредить нас чиновники советской администрации оккупированного и поделенного союзниками на четыре части города.
Мне достался город Санкт-Пёльтен, центр провинции Нижняя Австрия. Но и эта, низменная часть страны, не была такой уж «низкой» – вся она располагалась на холмах, отрогах недалеких Альп. Мы с военным комендантом, полковником Ермолиным,  немало поездили по шоссейным дорогам, петлявшим по долинам и возвышенностям. Перед нами открывались необыкновенно живописные пейзажи с залитыми южным солнцем нескончаемыми виноградниками и фруктовыми садами. Из-за поворота дороги, словно прячась в складках гор, неожиданно появлялись разноцветные аккуратные деревеньки и городки. Они казались игрушечными, будто вынутыми из прочитанных в детстве сказок. Но когда мы въезжали в эти чистенькие и ухоженные селения с посыпанными песочком улочками и дорожками, то встречали там вполне реальных людей, которые жаловались. В основном на проделки наших солдат из расположенных поблизости воинских подразделений.
Жалобы эти наш весьма осторожный начальник явно недолюбливал. Приедем, бывало, в деревушку, слушаем старосту. Полковник сидит, солидно расставив ноги, а острые бегающие глазки упорно рассматривают пол. Потом покивает многозначительно, потрогает двумя пальчиками собственный нос и выдавит тоненьким голосочком: война, мол, была, вот солдатики и обозлились... Но я приму, непременно приму меры.
Все было верно. И слова говорил в общем правильные, но всегда одни и те же. Мне казалось, что капризный и придирчивый к нам полковник очень боится собственного начальства и старается поменьше докладывать о происшествиях.
   Служили в комендатуре и другие офицеры. Среди них майор, как я скоро понял, начальник службы НКВД, и несколько подчиненных ему офицеров.
А подружился я с командиром хозвзвода Петром Кирюшиным, всегда подтянутым и очень строгим к своим солдатам старшим лейтенантом. Родом из глухой русской деревушки, с синими, как небо, глазами, нос пятачком, он, несмотря на весь свой внешний задор, был по существу тихий и душевный малый. Тем и привлекал. Сначала он меня сторонился, считал, наверное, слишком «умным». Но потом мы подружились. Особенно после того, как я стал ходить с ним по выходным дням на охоту.
Австрийцам охота была запрещена. У них отобрали все виды оружия, вплоть до охотничьего, и на полях зайцев расплодилось огромное множество. Петро был меткий стрелок, а у меня не получалось: не успевал среагировать на выскочившего из-под ног косого и все время мазал. Набродившись по полям, усталые, возвращались домой, зайцев отдавали солдатам на кухню.
И вот под зайчатину и голубоватую австрийскую водку, однажды разоткровенничавшись, поведал он мне свою историю.
До комендатуры служил Кирюшин командиром подразделения, стоявшего в одной отдаленной австрийской деревне. В доме у хозяйки, где он проживал и столовался, приглянулась ему одна из двух ее дочерей. Та скоро ответила взаимностью. Довольна была и мамаша: как же, командир – защита надежная... Она отвела им даже отдельную комнату. Но велико же было его удивление, когда хозяйка привела ему и вторую дочь.
– Как, ты спал с обеими?
– Не-е, что ты, с другой не стал, я же любил старшую.
Мать, видно, остерегалась солдат и хотела, чтобы под защитой была и вторая...
Петру неплохо жилось в той деревушке до той поры, пока слухи о нем не дошли до командира части, который и решил сплавить провинившегося офицера в комендатуру. Добрый попался командир: ведь за подобный «грех» органы карали сурово! Понял я тогда, отчего мой приятель порой задумывался, и отсутствующий взгляд его бродил где-то далеко-далеко. Тосковал, видно.
…Как-то ко мне подошел сам большой начальник – маленький пузатенький майор, и тихим голосом попросил помочь («наш переводчик сегодня занят») в одном весьма важном деле.
– В каком деле, товарищ майор?
Он стрельнул глазами куда-то в сторону.
– Узнаете. Придет машина из Вены, надо будет съездить тут в одно место... Только не болтайте… Акция секретная.
Машина пришла – крытый фургон с водителем-солдатом и сидевшим рядом с ним сержантом с автоматом. А внутри, в жаре и духоте, на грязном коврике копошились три ребенка, с ними – нянька, судя по выговору, девушка с Украины, не очень опрятно одетая, которая пичкала их какой-то едой.
Я сел в фургон, и мы отправились. По дороге она рассказала, что они собирают детей, оставшихся здесь от русских граждан.
– Кто же мог оставить детей?
Она пояснила, что речь идет в основном о родителях, угнанных немцами на чужбину, а потом умерших здесь или вынужденных по разным причинам покинуть эти края.
– Благородное дело! – с энтузиазмом отозвался я.
Но девушка промолчала.
Дело оказалось не столь простым.
Приехали в деревушку, отыскали местного старосту, сержант вытащил какой-то список и, водя по нему пальцем, спросил, где найти семейство такого-то бауэра. Староста отправился вместе с нами, и мы подъехали к большому деревенскому дому, огражденному аккуратным заборчиком с ярко цветущими кустами. На дворе играли ребятишки. Из дома вышла женщина – посмотреть, кто прибыл.
И тут случилось то, что осталось в памяти на всю жизнь и чему я и сейчас не могу найти объяснения. Один из детей, белобрысый мальчоночка годков четырех, вдруг громко заревел, бросился к женщине, обхватил ее ноги ручонками, прижался к ним и поднял к ней, прося защиты, зареванное лицо. (Как он мог знать, что это за ним приехали?!)
Староста что-то сказал, и женщина тоже заплакала. Дети во дворе сбились в кучку, со страхом глядя в нашу сторону. Раздирающая душу сцена длилась несколько минут. Малыш все крепче прижимался к женским ногам. Тогда староста взял плачущего мальчугана за руку, подвел ко мне. Сержант подхватил его и передал няньке, так и оставшейся сидеть в фургоне. И пока мы ехали к другой деревне, беленький мальчик продолжал плакать, размазывая слезы и сопли по всему лицу, ставшему вдруг таким же грязным и жалким, как и лица других ребятишек...
В следующем селении, где мы остановились, нужного нам ребенка не оказалось.
– Умер, – сказал крестьянин.
– А эти? – спросил сержант.
– Эти – мои.
Умер ли ребенок в самом деле, или его успели спрятать, никто разбираться не стал. Сержант поставил галочку, староста расписался, и мы с облегчением уехали.
В третьей деревне след ребенка тоже простыл. Зато в последней, самой отдаленной деревушке, нам снова «повезло». На зов сопровождавшего нас суетливого и словоохотливого старосты вышли молоденькая австрийка и курносенькая полуторагодовалая девчушечка, державшаяся за юбку матери и таращившая на нас свои синие глазки. Староста произнес на местном, непонятном мне диалекте несколько слов, и перепуганная женщина метнулась обратно в дом.
На повторный вызов вышли, одна за другой, три женщины: более пожилая, видно, мать и две ее дочери, та, что постарше, – с ребенком.
Пожилая стала что-то объяснять.
– Что она говорит? – спросил сержант.
– Что она говорит? – перевел я вопрос.
– Она говорит, что это ребенок ее дочери.
– А кто отец? – последовал новый вопрос.
Женщина умолкла, к ней робко жались две сестрички.
– Так кто же отец? – неуверенно переспросил сержант, обращаясь к молодой испуганной матери.
– Да всем известно кто, – ответил за нее староста. – Здесь стояли русские солдаты, и командир жил в их доме...
– Ну, тогда все правильно, у меня приказ – забрать ребенка.
Я перевел, женщины захныкали, а услужливый староста стал говорить им что-то назидательное – похоже, о том, что приказы оккупирующей державы следует исполнять.
Далее последовала сцена, похожая на описанную выше. Староста поманил курносенькую девчушку и отдал ее нам, только она не плакала, а улыбалась – думала, наверное, что дяди играют. Что дяди не играют, хорошо понимали женщины, стоявшие на крыльце: молодые дружно заревели и уткнулись в плечо матери, по бледному лицу которой тоже покатились слезы. Их застывшие фигуры долго еще были видны в проеме открытой двери фургона...
– Сегодня еще ничего, другие не отдают, приходится отбирать силой, – подала голос сидевшая рядом дивчина. – Вот крику-то бывает.
– Как это силой? А, может, там ошибка, в списках этих?
– Кто их знает, – вздохнула нянька, – может, и так...
Уж не знаю, как составлялись те списки. Не уверен и теперь, справедливо ли вырывать ребенка после смерти матери из новой, обретенной им семьи. Не берусь судить и о правах женщин на оставленных ими детей, вросших уже в другую жизнь и не помнящих родной матери. Но и тогда уже точно знал: делать это тонкое и болезненное дело так, как делали его мы, – бесчеловечно. Тем более отнимать ребенка у родившей его матери...
...Хорош гусь, скажет иной молодой читатель, знал, а делал. Ты же был там старший, мог бы воспрепятствовать. Нет, не понять современному человеку того мира, в котором мы жили. Как мне, слабому, было противостоять огромной и злой силе? И если есть Бог на свете, да простятся мне мои прегрешения.
А тогда я только спросил на прощание у сержанта насчет последнего ребенка, есть ли там в его списке какая-нибудь фамилия.
 – Какая фамилия, – отмахнулся он. – Многие данные собирались просто по опросу населения... Да вы ведь и сами слышали, что ее отец – наш офицер.
И прокомментировал итоги дня:
– Сегодня неплохо поработали – везем пятерых из десяти...
Про фамилию я спросил, конечно, не случайно. Еще по пути домой ситуация в последней деревне показалась мне знакомой. Я припомнил историю, рассказанную комвзвода Кирюшиным. Похоже, его девочка-то, синеглазая и курносенькая: вся в отца... Потом, выбрав момент, спросил Петра, не помнит ли он названия деревушки, где стоял когда-то его взвод. Но он насупился и неопределенно пожал плечами, мол, было это давно, и названия не помнит. Рассказывать о своей поездке я не стал: зачем напрасно бередить человеку душу. Еще начнет выяснять, и все может плохо кончиться. Да и не велено было болтать-то.
А уже много лет спустя в каком-то журнале вычитал, что после окончания войны на конференции в Потсдаме наш великий вождь всех времен и народов выклянчил у союзничков в обмен на обещание вступить в войну против Японии их согласие на принудительную репатриацию всех граждан СССР, оказавшихся на Западе. То есть делали мы свое недоброе дело на основании «закона». Только толковали мы его по-своему и слишком уж «широко». Потому, верно, и делали его тайно...
И теперь, вспоминая те дни, одолевают меня сомнения. Ведь живет, может быть, где-нибудь сейчас в почтенном уже возрасте женщина, ничего не знающая, где и от кого она родилась. А расскажи я тогда все своему другу, возможно, сложилась бы у них иная судьба…

Анри РАЧКОВ, пенсионер


Авторы:  Владимир КОЗЛОВСКИЙ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку