НОВОСТИ
Главный судмедэксперт Оренбургской области задержан за незаконный бизнес
sovsekretnoru

Парижский диссидент

Автор: Джин ВРОНСКАЯ
01.11.2002

 
Георгий ХАБАРОВ
– специально для «Совершенно секретно»

Михаил Рудь

Четверть века назад 23-летний советский пианист Михаил Рудь, как тогда говорили, выбрал свободу. Подававший большие надежды музыкант не вернулся в Союз из очередных гастролей и остался во Франции. В ту пору на подобный шаг решались лишь самые отчаянные: у Страны Советов были длинные руки и почти неограниченные возможности свести счеты со своими блудными сыновьями. Молодому музыканту на первых порах очень помогли такие столпы мировой музыки, как Караян, Булез, Мессиан, Ростропович.

Как пианист Михаил Рудь состоялся именно во Франции, которая сделала его своим гражданином и за выдающиеся музыкальные заслуги удостоила ордена Почетного легиона. На Западе его называют «самым французским из всех русских музыкантов». Он выступает с ведущими западными и российскими оркестрами. Полтора десятилетия Рудь руководит международным музыкальным фестивалем, который проходит в средневековом аббатстве Сен-Рикье, расположенном в исторической провинции Пикардия на севере Франции.

– Как вам удается заполучить на фестиваль таких светил – Ростроповича, Светланова, Темирканова, Спивакова, Башмета, Дмитрия Хворостовского? Все решает размер гонорара?..

– Далеко не все. Хотя, наверное, за какие-то нечеловеческие деньги большую часть звезд можно «уговорить». Но наш фестиваль платит нормальный средний гонорар. У меня все построено на личных контактах.

– И тем не менее бесплатно поют только птички, как любил говорить Шаляпин.

– Подход у всех разный. Есть такие, которые играют для денег, но есть и такие, которым на них наплевать. Пусть это прозвучит нескромно, но я принадлежу к последним. Мне важно выступать, расширять свой репертуар и сохранять спокойствие, необходимое для новых творческих проектов, а не думать постоянно о своем банковском счете.

– Но я знаю многих известных музыкантов, которые давали концерты во время морского круиза, развлекая публику...

– А почему вы считаете, что все упирается в гонорар? Круиз на судне «Мермоз», в котором я тоже участвовал, это, скорее, заседание клуба, где на равных собираются люди света и знаменитые исполнители. Импрессарио дружит с огромным количеством звезд и умеет их привечать. Когда-то на этом судне мы встретились с Володей Спиваковым, и началась наша творческая дружба, которая продолжается до сегодняшнего дня. Есть такие светские места, вроде швейцарского курорта Гштаад, где тоже проводится музыкальный фестиваль: если тебя туда приглашают, значит, ты относишься к музыкальному джет-сету. Так что не в деньгах дело.

– Почему музыкантам хочется непременно потусоваться с сильными мира сего?

– Это успокаивает. В нашей профессии чем ты известнее, тем больше тебе завидуют, и в каком-то смысле ты становишься более уязвимым. Чем больше тебя любит публика, тем меньше – коллеги и критики. Все это давит на мозжечок...

– Неужели критика вас по-прежнему ранит?

– Когда я прочитал про себя первую плохую рецензию во французской газете, то чуть не бросился в Сену с моста. Но в целом критика меня поддерживала. До тех пор, пока я не стал любимцем публики...

– Вспомним вашу историю. Как вы решились остаться во Франции?

– Я за несколько лет до этого решил уехать и честно искал возможность сделать это легально. Увы, не нашел. В 1977 году у меня все получилось спонтанно, в последнюю минуту. Я пришел в полицейский комиссариат и заявил, что хочу остаться. У меня было ощущение полной нереальности происходившего, словно это был сон. И в этом сне, тем не менее, меня неотступно терзал вопрос: имею ли я право на такой поступок?

– Но разве не было страха?

– Скорее, был не страх, а чувство вины. Оно окончательно прошло лишь много лет спустя, когда я впервые вернулся в Россию. Советское общество было построено на круговой поруке: сделал что-то ты, а отвечают близкие люди, родители, учителя, соученики. Этакий советский экзистенциализм. Вызывали в органы родителей, давили на французов, требуя, чтобы меня выслали. Во французский МИД сообщали, что я оставил в СССР женщину с тремя детьми...

– Вы не боялись возмездия? Один укол зонтиком – и все...

Михаил Рудь на фоне картины Марка Шагала, подаренной ему автором

– Не боялся. Первые несколько месяцев меня держали на тайной квартире в Париже, из которой я не имел права выходить. А я целыми днями пропадал на улице.

– Вам не предлагала посотрудничать французская контрразведка ДСТ?

– С самого начала в ДСТ долго выясняли, не подставной ли я человек, не провокация ли это. Мне задавали кучу идиотских вопросов – например, о структуре комсомольской организации. Было ясно, что они ничего не понимают в нашей системе. Наконец, до них дошло, что я из другого мира и толку от меня не может быть никакого. Как им не хотелось обременять себя лишними проблемами! Они бы явно предпочли не иметь со мной дело... Потом пару раз звонили, приходили на концерт.

– На Западе одним из первых вам протянул руку помощи Ростропович...

– Я придерживаюсь булгаковского принципа никогда ни о чем не просить тех, кто сильнее тебя. У Ростроповича все просят помощи. А он сам узнал из прессы, что я остался во Франции, и разыскал меня. Он пригласил меня играть с ним и с Исааком Стерном Тройной концерт Бетховена. Представил меня знаменитому дирижеру Лорину Маазелю, с которым впоследствии я дебютировал в Америке. Этого я никогда не забуду.

– Марк Шагал, кажется, не остался безучастен к вашей судьбе...

– Он говорил: «Этого малыша надо позвать в гости!» В 23 года я плохо говорил по-французски, но много знал. Вообще меня хорошо приняла эмиграция, от Максимова до Галича. У них было впечатление, что наше поколение – это плохо воспитанные и необразованные люди, а со мной можно было говорить о Набокове, о Газданове. В «русском котле» я варился довольно долго, лет пять, вплоть до начала 80-х годов. Теперь уже многих нет, с кем мы были близки. Ушли Некрасов, Делоне, Максимов, Марина Скрябина, Николай Набоков, Зинаида Шаховская... А потом я интегрировался во французскую жизнь. Началось все с серии из пяти пластинок для фирмы «Калиопа», за которые я получил несколько «Гран при». Тогда концертов у меня было мало, жизнь вел я маргинальную, а пластинки вдруг принесли бурный успех.

– Как вы воспользовались обретенной свободой?

– В тот же день, когда я получил документ политического беженца, позволявший мне путешествовать по миру, я поехал в Венецию. Денег не было, я купил в магазине маленькую надувную лодку и две недели плавал ночами по каналам Венеции, сопровождаемый насмешками гондольеров. Кажется, они принимали меня за сумасшедшего. Когда же мне выдали французский паспорт, я отправился на месяц в Непал.

– Вы не думаете, что, оставшись в России, достигли бы больших успехов?

– Стать величайшей знаменитостью не входило в мои планы. Я стремился к гармонии, мне хотелось быть счастливым человеком, а этого добиться еще труднее, чем славы.

– Согласно местному путеводителю, история деревни Сен-Рикье связана с двумя именами – Жанной д’Арк, которая здесь ночевала по дороге в Руан, и с вами, так как вы проводите тут свой знаменитый фестиваль...

– Это, конечно, лестно, но свои дни я не хотел бы закончить, как Жанна.

– Разве вы не готовы сгореть на костре искусства?

– Ну, разве что искусства...

– Чем французский музыкальный мир отличается от российского?

– Подходом к искусству. Есть великие французы – Булез, Мессиан, – но в основном здесь идет борьба за жизнь. Масштабностью русского исполнительского искусства на Западе и не пахнет, здесь все – на местечковом уровне.

Мэтр и его кумир: Михаил Рудь и Александр Зиновьев

– Наша масштабность тоже, похоже, остается в прошлом, уступая перед пресловутой борьбой за выживание. Министр культуры Швыдкой не поладил с Евгением Светлановым, ускорив, быть может, тем самым его кончину...

– То же самое происходит и во Франции. В свое время пал жертвой интриг сам Караян, которого изгнали из Парижского оркестра, где он дирижировал практически бесплатно. Выгнали дирижера и пианиста Даниэля Баренбойма, сославшись на его якобы необоснованные денежные претензии...

– Не бывает ли русским и французам тесно на одной концертной площадке?

– Еще как бывает. Несколько лет назад французские музыканты написали в министерство культуры кляузу, чтобы положить конец гастролям оркестров из Восточной Европы. На меня очень сильно давят, и мне все труднее становится приглашать русских музыкантов. Французы были бы очень рады, если бы русские со здешних подмостков вообще исчезли.

– Всегда найдется человек более талантливый, чем ты. Какие чувства вызывает у вас встреча с гением?

– Рихтер и Горовиц вызывали у меня чувство восхищения и желание, чтобы это чудо никогда не кончалось. У великих есть дар зажигать. Когда Рихтер играет сонату Шуберта, то думаешь не о том, какой гениальный Рихтер, а о том, какой великий Шуберт. У выдающихся артистов всегда на первом плане композитор.

– Один знаменитый скрипач сказал мне, что не рискнул бы в Москве выступить с программой, которую он исполняет в Париже.

– У русской публики очень ярко выраженный вкус. Она хочет получать от искусства эмоции, причем строго определенного типа. Когда же их нет, то музыкант становится ей неинтересен. В России искусство должно непременно куда-то вести, люди на концерт приходят, как в собор. Такого энтузиазма и любви к искусству, как в России, не найдешь нигде. Но в России нет рафинированного знания музыки. Поэтому я считаю более опасными и трудными для музыканта городами Берлин, Вену, Лондон, нежели Москву. Там намного шире взгляд на вещи. И публика тоньше.

– Русская музыка на Западе по-прежнему остается Золушкой...

– Это совершенно не так. Русская музыка – по крайней мере, симфоническая – продолжает пользоваться исключительной популярностью.

– Существует ли во Франции проблема взаимоотношений интеллигенции и власти?

– Конечно, существует. Но я к ней не имею никакого отношения, хотя власти меня и награждают. Интеллигенция обслуживает власть, и здесь есть масса придворных художников, писателей, музыкантов. Это определяется термином «политически корректный». В меньшей степени это относится к музыкантам, потому что их социальная роль не так значительна, как, скажем, у писателей. Многие литераторы и актеры очень тесно связаны с президентами страны, которые любили и любят появляться на людях вместе с какой-нибудь звездой. Например, с Аленом Делоном или Франсуазой Саган.

– Западной творческой интеллигенции присущ конформизм, который связан с заботой о собственном благополучии...

– Он особенно ярко проявился во время войны в Югославии – нельзя было сказать ни слова против. Когда я смотрел телевизор, то просто не верил своим глазам и ушам: я попал в ту же пропаганду, от которой сбежал много лет назад. Однако положительная сторона западного общества заключается в том, что к этому можно не иметь никакого отношения. Живешь, делаешь свое дело и, как вольтеровский Кандид, поливаешь свой садик. Особенность Запада – невероятная специализация и узость мышления. Все занимаются только своим делом...

– Еще Герцен предрекал конечную победу мещанства, которое он называл высшей формой западной цивилизации...

– Стопроцентно, что культура движется в сторону коммерции. До недавнего времени я чувствовал себя в согласии с западным обществом, но теперь все более становлюсь в оппозицию к нему. Как и в России до моего отъезда, я здесь начинаю считать себя внутренним эмигрантом. Общество становится все более конформистским, люди ищут развлечений, зрелищ, а искусство, которое заставляет думать, интересует их все меньше и меньше.

– Но никогда, кажется, на Западе не покупали столько компакт-дисков с классической музыкой...

Михаил Рудь и Мстислав Ростропович

– Напротив, с пластинками, на мой взгляд, полная катастрофа. Директор фирмы EMI, которая выпускает мои диски, рассказывал, что в ее каталоге свыше пяти тысяч названий, но больше половины прибыли – от топ-двадцатки, от бестселлеров. Среди них нет ни одного, который можно назвать действительно классической музыкой. Идет «демократизация» музыки, которая тянет ее вниз. То, что миллионы слушают Паваротти, вовсе не означает, что они приобщаются к классической музыке. Люди, которые внимают трем знаменитым тенорам, не пойдут в магазин покупать квартеты Бетховена.

– Выходит, бедному Западу снова грозит закат культуры?

– Надеюсь, что временный, хотя и достаточно серьезный. Боюсь судить, но ведь то же происходит и в России, где мне приходится бывать довольно часто. Многие так называемые музыкальные события и на Западе, и в России – это лишь результат маркетинга... Россия превратилась в полигон капиталистического эксперимента, в рынок, на который Запад сейчас, в частности, пытается продвинуть комиксы. Идет торговая война, в которой он, боюсь, победит.

– Может, так и должно быть?

– Музыкант сродни священнику. Мы должны защищать высшие ценности, а нас хотят превратить в торговцев или в микки-маусов. Мы идем громадными шагами к Диснейленду. На американской визе, которую выдают музыкантам, написано «энтертейнер» – то есть развлекатель.

– Похоже, что во Франции, как и в России, вы оказались в роли диссидента?

– Это происходит не потому, что изменился я, а потому, что изменилось общество. Как это ни банально прозвучит, победил американский образ жизни. Я этого не ожидал и лет десять назад не мог себе просто представить... Я вижу один выход – индивидуальное сопротивление. Я верю в культуру непослушания и неповиновения. Но музыканты, увы, отличаются конформизмом. Поэтому я чувствую себя одиночкой и чужаком, хотя и дружу со многими...

– «Во мне нет ни капли русской крови, но композитор я русский», – сказал мне однажды Альфред Шнитке...

– Да, Шнитке был поволжским немцем и великим русским композитором. Сам я наполовину русский, а наполовину – еврей, но принадлежу русской культуре. На Западе я чувствую себя не французом, а европейцем. Если хотите, я – «безродный космополит».

– Что же общего между «безродным космополитом» Михаилом Рудем и вашим большим другом – «воинствующим патриотом», философом Александром Зиновьевым?

– Мне трудно назвать его другом – для меня он великий человек, к которому я отношусь с большим пиететом. Он меня потрясает своими идеями – яркими, необычными, бесстрашными, провоцирующими на спор и на размышления. Его книгу «Зияющие высоты» мне дал Александр Галич. Я в эту книгу буквально влюбился. Я воспринимаю Зиновьева как учителя. Он человек, который уважает свое прошлое. Мой отец, математик, прожил жизнь, в которой было и плохое и хорошее, и он не считает, что жил в преступной стране. Зиновьев – сатирик, который всегда был против господствующей линии. И мне он этим ужасно нравится. Он свободный человек, который ничего не боится и которого абсолютно не понимают. Он считает, что в Советском Союзе возник особый тип личности, «гомо советикус», и особый тип общества. Это общество может измениться по приказу начальства. Оно прикажет: «Будьте демократами!» – и вчера еще тоталитарная страна превратится в «демократическую». Над ним все смеялись, но ведь именно так и случилось. «Гомо советикус» в одночасье стал бизнесменом. А народ живет чудовищно, и Зиновьев за него действительно болеет. Пирог поделили, и те, кому достался кусок, не хотят признать, что 95 процентов людей сегодня живут хуже, чем при Брежневе. И Зиновьеву, который был страшным антикоммунистом, от этого очень больно.

– А вам?

– Больно и мне. Но мне неловко об этом говорить, потому что я менее мужествен, чем Зиновьев, который, следуя своим принципам, вернулся и поселился в Чертанове. В России он, конечно, всем мешает. А я? Я прекрасно живу в Париже, приезжаю в Россию изредка и еще критикую...

– Надо ли читать Монтеня и Зиновьева, чтобы стать хорошим пианистом?

– Совсем не обязательно. Я знаю чудовищно глупых, необразованных людей, бесчестных карьеристов, но прекрасных пианистов. К сожалению, гений и злодейство совместны. Искусству порой служат грязные люди. Другое дело, что, может быть, когда такой человек садится за рояль, происходит его очищение? Не знаю...

– Кому бы из великих классиков вам хотелось бы сыграть их произведения?

– Из живых я играл Оливье Мессиану. А если гипотетически, из уже ушедших, то, например, я бы не решился выступить перед Моцартом и Листом – они сами были великими исполнителями. Бетховен, как известно, был глухой: перед ним выступать смысла не имело бы. Сыграл бы Брамсу, Шуберту, который меня так трогает, Рахманинову, которого очень люблю...


Авторы:  Джин ВРОНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку