НОВОСТИ
Бывший начальник ангарской колонии арестован за взятку в 1 млн рублей
sovsekretnoru

Парижский антиквар

Автор: Лариса КИСЛИНСКАЯ
01.07.2002

 
Георгий ХАБАРОВ
– специально для «Совершенно секретно»

Ив Микаэлофф – антиквар, декоратор, эстет

В Лувре в обстановке глубокой секретности идет подготовка к очередной биеннале антиквариата, которая откроется в сентябре. Около ста крупнейших антикваров мира представят на этом салоне свои собрания уникальных произведений искусства, начиная с Древнего Египта и античности и кончая серединой прошлого столетия: живопись, скульптура, мебель, гобелены, ткани, старинные манускрипты, ювелирные изделия. Бесценные шедевры и сокровища смогут приобрести и частные коллекционеры, и государственные музеи. Один из неизменных организаторов и участников биеннале, 63-летний Ив Микаэлофф, – личность уникальная. Это не только известный антиквар и декоратор, но и тонкий эстет, блестяще образованный человек, скульптор, художник, инженер, спортсмен-десятиборец и член Российской академии художеств.

– Месье Микаэлофф, как вы, инженер по образованию, стали одним из ведущих антикваров Парижа?

– Гренобльский университет, где я учился, возглавлял выдающийся ученый-физик, лауреат Нобелевской премии Луи Нейль. Он интересовался абсолютно всем и был убежден, что наука и промышленность тоже формы искусства, к которому постоянно пробуждал интерес в нас, студентах.

– Вы человек, вобравший в себя культуру Востока и Запада, а ваша фамилия звучит на русский манер...

– Принадлежность к разным культурам иногда приводит к тому, что человек оказывается, что называется, своим среди чужих и чужим среди своих. Однако порой такое скрещивание дает неожиданные результаты. Я из семьи персов. К нашей фамилии было добавлено «офф» по той причине, что многие известные персидские семьи в свое время направляли детей учиться в российские университеты, а будущие офицеры учились в петербургской кадетской школе. В ту пору все восхищались российской культурой и образованием. Моя семья в начале прошлого столетия переехала во Францию. И для нее именно Франция оказалась землей обетованной...

– Ощущаете ли вы персидские корни?

– Конечно, хотя даже не знаю языка. Но я усвоил наследие своей исторической родины через музыку, танец, произведения искусства.

– Недавно в Париже на аукционе были проданы вещи, принадлежавшие покойной принцессе Сорайя Бахтиари, скончавшейся в Париже в прошлом году. В свое время шах Реза Пехлеви с ней развелся, ибо она не смогла дать ему наследника. Вы ничего себе не приобрели?

– Нет, но я с большой ностальгией и, если хотите, с меланхолией вспоминал историю этой блистательной женщины, от которой шах Ирана отказался. Он совершил большую ошибку – наверное, такую же, как и Наполеон, когда бросил Жозефину, чтобы жениться на дочери австрийского императора. Если бы принцесса Сорайя оставалась его женой, судьба Ирана, возможно, была бы совсем другой.

– Наверное, трудно «с улицы» пробиться в замкнутый мир антикваров, имеющих дело с миллионными ценностями?

– Смотря как это делать. В этом мире, который я вовсе не считаю закрытым, важны не только экономические «показатели». Помогают образование, общая культура, увлеченность. Гораздо сложнее вписаться в рынок, где существуют касты, кланы, конкуренция, борьба.

– С чего началась ваша карьера на антикварном поприще?

– Это произошло в Лондоне много лет назад, когда я по своему невежеству даже не знал, что существуют публичные торги. Однажды мой друг привел меня на аукцион «Сотбис», и я был настолько поражен выставленными на продажу предметами, что купил себе экзотический цейлонский сундук для путешествий, который храню до сих пор.

– Сундук был цейлонский, но как антиквар вы отдаете предпочтение XVIII столетию, которое принято считать золотым веком монархии...

– В гобеленах, коврах, тканях я не ограничиваюсь лишь этим столетием. Покупаю все, начиная с эпохи коптов, то есть II – III века нашей эры, и вплоть до наших дней. Что же касается мебели, то я отдаю предпочтение французской мебели XVIII века, а также немецкой, которая находится в крупных российских коллекциях. Это действительно ее золотой век. Именно тогда мебель была олицетворением искусства жить. Пример величайших творческих новаций в сфере декоративного искусства – дворец Багатель в Булонском лесу, где использовались новейший стиль, формы и материалы.

– Мастера-мебельщики находились исключительно на службе у короля...

– Тогда короли служили своей стране и цивилизации. До самой своей кончины в 1774 году Людовик XV вел за собой Францию, в ту эпоху самую населенную, самую передовую и самую счастливую страну в Европе.

– Вы, случайно, не монархист?

– Нет. Но я думаю, что этот режим соответствовал потребностям общества. Я не испытываю ностальгии по монархии. Тем не менее считаю, что одна из ключевых проблем сегодняшней жизни заключается в неспособности людей найти такую форму общественного устройства, которая наилучшим образом отвечала бы нуждам и устремлениям граждан.

– Разве это не демократия?

– Разумеется, но в каких формах? Во всех странах мы видим ее несовершенства. И здесь, мне кажется, большую роль может сыграть именно культура. Правители не должны руководствоваться исключительно экономическими теориями, порой заводящими общество в тупик.

– Вы бы предпочли жить в эпоху Людовика?

Лестница декорированного Ивом Микаэлоффом нью-йоркского особняка

– Я никогда не задавался таким вопросом. Восемнадцатое столетие – время блистательных идей и тесных связей России и Франции. Но мне было бы мучительно оказаться свидетелем крушения Людовика XVI, эксцессов Французской революции с ее ужасающими убийствами.

– Коли речь зашла о российско-французских связях, давайте поговорим о ваших находках, которыми вы обогатили наши музеи. Лет пятнадцать назад вы, помнится, продали в Эрмитаж чудесный гобелен...

– По причинам профессиональным я не имею права раскрывать тайны его купли-продажи. Скажу только, что я обнаружил этот гобелен в Соединенных Штатах. Он оказался частью истории российско-французских отношений. Петр Великий привез из Парижа в Петербург семью лионских ткачей-ремесленников, создавших мануфактуру по производству гобеленов. Племянница Петра, Анна Иоанновна, сев на трон, заказала этой мануфактуре серию из четырех гобеленов, посвященных женщинам. Три из них находились в коллекции Эрмитажа, а последний оказался у меня. При посредничестве директоров Эрмитажа и Русского музея он, к счастью, вернулся на родину. На этих гобеленах можно проследить эволюцию французского гобеленного стиля под влиянием русского художественного гения.

– В ваши удачливые руки попали также гобелены, изготовленные по рисункам Рафаэля, сегодня находящиеся в нью-йоркском музее «Метрополитен»...

– Однажды я приехал в Лондон за мебелью, но мне она не досталась – ее купил русский коллекционер. Рядом же продавались два гобелена неизвестного происхождения, которые я с горя и приобрел. После долгих исследований мне удалось установить, что они были исполнены по рисункам Рафаэля.

– Насколько мне известно, вы обогатили и коллекцию севрского фарфора в Лувре?

– Я пополнил ее большой вазой, принадлежавшей Медичи, – ее изготовили по случаю рождения дофина, – а также знаменитым сервизом сине-белого цвета.

– Поиски и приобретения шедевров предполагают наличие крупного капитала...

– В Париже многие антикварные лавки создавались на пустом месте. Сегодня есть большие дома, устраивающие грандиозные публичные торги и действительно ворочающие колоссальными средствами. Есть крупные маршаны – торговцы картинами. Но остается место и для «простых» антикваров. Они охотятся за тем, что не интересует других, и довольствуются, как говорится, малыми золотниками.

– На прошлом биеннале я видел мадам Бернадетт Ширак, муж которой увлекается искусством Востока. Она чем-то пополнила его коллекцию?

– Мадам Ширак побывала на выставке по той причине, что Национальный синдикат антикваров традиционно передает значительные средства Фонду парижских больниц, которым она руководит и который, в частности, заботится о больных детях.

– В одном из павильонов я видел серию картин Брейгеля-младшего. Таких нет и в самом Лувре...

– На биеннале приезжали антиквары с родины Брейгеля, значительную часть своей жизни посвятившие собиранию этой уникальной коллекции.

– Есть ли среди ваших клиентов русские?

– Да, мы работаем с несколькими очень крупными русскими коллекционерами из Москвы, Парижа, Нью-Йорка, Лондона. По понятным причинам я не могу назвать их фамилий. В России, как вы знаете, появились в последние годы очень состоятельные семьи, к счастью, сочетающие богатство с интересом к культуре. Они либо сами приезжают на салоны покупать антикварные вещи, либо направляют своих декораторов. Их собрания ни в чем не уступают лучшим западным коллекциям.

– Продолжают ли американцы опустошать Европу, вывозя из Старого Света огромные ценности?

– Действительно, за последние два года, если верить статистике, 80 процентов всех произведений искусства, которые оказываются на рынке, попадают в Соединенные Штаты. Но ваше слово «опустошать» мне не нравится. Главное – чтобы произведения искусства не попадали в страны, где они подвергаются опасности. Когда я вижу в «Метрополитен» имеющий исключительную историческую ценность письменный стол Людовика XV, за которым король подписывал свои важнейшие декреты, мне это доставляет радость. По-моему, это один из наших лучших «послов» по ту сторону Атлантики. Другой пример – выдающееся собрание французского искусства в Эрмитаже. Какое значение имеет то, где оно находится?

– Что сегодня считается антиквариатом?

– Мы установили «планку» – 1950 год. Хотя еще недавно эта граница проходила по 1920 – 1930 годам, когда исключительный расцвет получило декоративное искусство. Пятидесятые годы выбрали после того, как в Национальном центре искусства и культуры имени Жоржа Помпиду была проведена большая ретроспектива, посвященная той эпохе.

– Трудно представить себе, что когда-нибудь антиквариатом станут современные мебель, картины, фарфор и прочее...

– Несомненно, станут. Сегодня работают выдающиеся мастера. Я сейчас занимаюсь оформлением квартиры в Нью-Йорке. Ее будет украшать великолепная современная мебель, выполненная во Франции.

– У вас, мне кажется, опасное ремесло. Недавно арестовали французского официанта-«коллекционера», который вынес из разных европейских музеев за семь лет 172 произведения искусства на сумму два миллиарда евро. В центре Парижа средь бела дня совершаются дерзкие налеты на ювелирные лавки. Скоро доберутся и до антикваров...

Ив Микаэлофф в полете

– Не думаю, ибо похищенные антикварные вещи, хотя и стоят баснословных денег, продать невозможно. Они находятся во всех каталогах. К тому же мебель трудно выносить. Сегодня чаще пытаются украсть картины импрессионистов, а я этой эпохой не занимаюсь.

– Приходится ли вам рисковать, приобретая ту или иную вещь?

– Это всегда риск. Я рисковал, когда покупал гобелен, который продал Эрмитажу, или когда приобретал уникальную мебель, потом проданную мной в парижский музей «Пети Пале». Это риск, потому что нет времени на доскональное изучение того, что покупаешь. Часто на все про все у тебя пять минут. Обычно полагаешься главным образом на интуицию. Мне случалось ошибаться. Но все-таки я предпочитаю сделать неудачную покупку, нежели что-то упустить. Самое большое разочарование в жизни меня постигло, когда я долго колебался и не купил одну вещь, а потом узнал, какую исключительную ценность она представляет. Даже не буду говорить, что это за вещь, чтобы не бередить старую рану.

– Есть ли среди антикваров погоревшие на своем бизнесе?

– Мне такие случаи неизвестны. Встречаются, конечно, разорившиеся антиквары, но, как правило, по другим причинам – из-за любовных романов, увлечения азартными играми.

– Наверное, непросто сочетать искусство с коммерцией?

– Да, нелегко. Ведь необходимо обладать двумя противоположными, если не взаимоисключающими, качествами. В нашем ремесле нужно быть артистом, иметь хороший вкус, а в момент торгов проявлять даже немного безумия, без которого никогда не приобретешь воистину бесценную вещь. Я бы сравнил антиквара с прыгуном Сергеем Бубкой: чтобы стремиться к таким запредельным высотам, надо быть человеком отчаянным и одержимым. При этом, чтобы хорошо вести свое дело, необходимо обладать холодным умом, расчетливостью. В решающий момент артист в антикваре должен уступать место бизнесмену.

– Часто ли к вам в руки попадают ворованные произведения?

– Это случилось лишь однажды. Как-то на аукционе я купил гобелен, оказавшийся ворованным. Ко мне пришел его настоящий владелец, и мы вместе подали в суд на вора. Оценщик разыскал этого жулика. И мне вернули деньги. Как правило, мы никогда не покупаем вещь, не зная ее происхождения и не зная человека, которому она принадлежит.

– Нужно ли иметь специальное разрешение на экспорт шедевров из Франции?

– Во Франции действует хорошая система, основанная на двух критериях. Первый – ценовой барьер. Если стоимость вещи ниже такого барьера, никакого разрешения не нужно. Это не касается архивных материалов: здесь для вывоза любого документа нужно разрешение. Второе – каждое произведение искусства, продающееся за границу, имеет особый паспорт. До продажи мы показываем его музею. Музейные эксперты выдают разрешение на экспорт, действительное в течение пяти лет. Такая же процедура, насколько мне известно, существует и в России.

– Несколько лет назад известный искусствовед Николай Харджиев вывез из России в Голландию свою коллекцию, в которой были несколько картин Малевича. Он скончался, а полотна исчезли. Может ли Россия вернуть эти картины, если они найдутся?

– Несомненно. Такой вывоз считается преступлением без срока давности. Сейчас действует законодательство, позволяющее возвращать ценные произведения искусства, незаконно вывезенные из страны двадцать, тридцать или пятьдесят лет назад. Так что для вас не все потеряно.

– Можно ли рассматривать приобретение произведений искусства как выгодное вложение капиталов?

– Следует строго различать понятия «вложение средств» и «произведение искусства». Не стоит покупать ту или иную вещь только в надежде на прибыльную инвестицию. Русские купцы-коллекционеры приобретали замечательные картины, не руководствуясь сиюминутной выгодой. Они делали это ради собственного удовольствия и помогали тем самым жить и творить художникам. А вот уже потом эти картины стали стоить баснословные деньги. Когда же покупают только ради инвестиций, это часто себя не оправдывает.

– Где вы находите раритеты?

– Я ищу предметы старины повсюду, в том числе и на парижском «блошином рынке». Не надо забывать о том, что некогда самые знаменитые произведения могут с течением веков стать неизвестными. И наша роль заключается в том, чтобы их открыть заново.

– Вам часто везет в поисках?

– Порой случается. Однажды я обнаружил в Лондоне, в заурядной лавке, альбом работ художника, которому Людовик ХV в 1735 году заказал рисунки интерьеров для Дворца инвалидов. Эту редкостную находку впоследствии у меня купил музей.

– Существует ли такое понятие, как русские антиквары?

– Русское искусство представляет собой огромную ценность и всегда пользовалось успехом в Европе. Но вот с русскими антикварами у меня никогда не было контактов. К сожалению, и на этом биеннале Россия не представлена. А ваши антиквары обязательно должны участвовать в таких международных салонах.

– Что сегодня модно в антиквариате?

Ив Микаэлофф на открытии антикварной биеннале 2001 года в Монако вместе с представителями княжеской династии

– Наше ремесло не претерпевает серьезных эволюций, однако модные течения, конечно, существуют. Например, сегодня пользуется повышенным спросом ХVIII век, особенно его финал. В живописи мы начинаем открывать новых мэтров – учеников известных мастеров. Кстати, сегодня во Франции и в Соединенных Штатах большой спрос на произведения русского искусства.

– У вас с Россией особые связи. В конце восьмидесятых вы помогали решить проблему, связанную с картинами Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, которые Томилина, жена Ларионова, завещала России...

– Это была удивительная история. Госпожа Ларионова-Томилина, скончавшаяся в Лозанне, завещала всю коллекцию России. При этом одним из условий было учреждение в Москве специального музея Гончаровой и Ларионова, что до сих пор не сделано. Находившееся во Франции собрание подпадало под законодательство о наследстве – в Россию могло уехать не более 30 процентов картин, остальные должны были остаться здесь. По просьбе Министерства культуры РФ я участвовал в переговорах, которые закончились успешно. Французские власти пошли навстречу и согласились не дробить коллекцию. Оставшиеся несколько полотен выставлены в Центре искусства и культуры имени Помпиду.

– То есть французы оказались в проигрыше?

– Франция поступила правильно. Несколько лет назад я побывал на выставке Гончаровой и Ларионова в Третьяковке. И, глядя на реакцию публики, понял, что эти картины находятся там, где они должны находиться. Теперь мы все ждем, когда, наконец, российские власти выполнят волю г-жи Томилиной и создадут музей. Надеюсь, наши русские друзья не забыли о жесте, сделанном Францией.

– За какие заслуги вас избрали членом Российской академии художеств?

– Думаю, большое значение имело мое участие в возвращении картин Гончаровой и Ларионова. Кроме того, я работал над реконструкцией здания Третьяковской галереи.

– Вы не только антиквар, но и известный декоратор. Какую концепцию вы предлагаете клиентам?

– Стремлюсь создавать такие пространства, где бы человек и его семья чувствовали себя хорошо. Часто создаются замечательные интерьеры, в которых, однако, жить невозможно.

– Вам приходилось оформлять дома и апартаменты богатых русских в Париже и других западных столицах?

– Недавно я побывал в одном нью-йоркском особняке, приобретенном русским предпринимателем. Дом прекрасно декорировали русские архитектор и дизайнер, используя стиль начала прошлого века. Был я и в очень красивых апартаментах на Елисейских полях, принадлежащих крупному русскому бизнесмену. Он их оформил в стиле французского XVIII века, добавив русского размаха. Я знаю многих ваших соотечественников, часто наведывающихся в Париж, чтобы покупать российские раритеты в антикварных лавках.

– Насколько мне известно, вы занимаетесь и скульптурой...

– Сейчас проходит большая выставка моих скульптур на открытом воздухе в средиземноморском городе Антиб. Выставлялись они и на биеннале современного искусства в Лионе. Я не веду светской жизни, и поэтому остается время на творчество.

– Вы суперсовременный художник, и ваши инсталляции совсем не похожи на любимый вами XVIII век...

– Для меня скульптура – это естественное продолжение ремесла антиквара. В своих инсталляциях я пытаюсь преобразить, обжить пространство. Мне кажется, что природа нуждается в человеке, который ее преобразует для того, чтобы уютно себя в ней чувствовать.

– «Картину создает тот, кто смотрит», – говорил художник Марсель Дюшан...

– Мне очень нравится эта фраза. В своих современных скульптурах я стремлюсь к полной открытости. Мне нравится, когда на них садятся птицы. Я собираюсь устроить постоянную экспозицию своих скульптур на природе на плоскогорье Люберон, что во французском Провансе. Там, надеюсь, они будут себя хорошо чувствовать среди деревьев, птиц, кроликов, кабанов и прочей живности.

– А ведь это и идеальное место для занятий десятиборьем – тоже вашим увлечением....

– Еще в античные времена спорт был частью культуры. Вот я так к нему и отношусь. Я всю жизнь занимаюсь десятиборьем и недавно установил рекорд Франции для своей возрастной категории.


Авторы:  Лариса КИСЛИНСКАЯ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку