Откровения неофашиста

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.02.2001

 
Беседовала Елена СВЕТЛОВА,
обозреватель «Совершенно секретно»

В Словаре немецкого правого экстремизма про него написано буквально следующее: «Христиан Ворх – один из самых опытных и уважаемых функционеров неофашистского лагеря Федеративной Республики Германии». Не будучи членом ни одной из партий, он своего рода пресс-секретарь и пропагандистский рупор немецких нацистов. «Одного моего имени достаточно для запрета политической партии», – сказал мне идеолог неофашизма.

Ровно за десять минут до назначенного времени спускаюсь в холл помпезной гамбургской гостиницы «Маритим». Но колоритное трио уже за столиком: Христиан Ворх, его невеста Лорина и Эрик – огромный черный лохматый пес, фландрский бувье, что в переводе означает «погонщик быков». Эрик спокоен и послушен, но официант услужлив до подобострастия. Или дело не в «погонщике быков»?

Ворх – фигура известная, его многие знают в лицо. Впрочем, он не выглядит вызывающе. Ни подбритых висков, ни черной униформы со свастикой на рукаве, как у российских фашистиков. Зато его невеста – типичная мечта нациста: вполне арийское лицо, холодные немигающие глаза, сжатые губы.

– Господин Ворх, вам не кажется странным, что в России, стране, победившей фашизм, сейчас немало поклонников фюрера?

– Для старшего поколения россиян это, конечно, противоречивая ситуация, так как ваша страна понесла самые большие человеческие и экономические потери. Конечно, Германию бомбили, но у нас были хорошие возможности для быстрого восстановления. Но это уже история. Вторая мировая война закончилась 55 лет тому назад, и все меньше остается людей, ее переживших. Уже два поколения не имеют собственных воспоминаний о войне. И рост числа неофашистов в вашей стране меня не удивляет. Перестройка закончилась капитализмом с его плюсами и минусами. Пришло время жесткой конфронтации и поиска альтернатив. Одна из них – фашизм.

– Вы поддерживаете отношения с русскими неонацистами?

– Я – нет, но мой друг довольно тесно связан с ними. В 1993 году мы с большим интересом следили за штурмом парламента, когда на стороне его защитников были русские националисты. Особенно активно действовали люди Баркашова.

– Правда ли, что в бывшей Восточной Германии много ваших сторонников?

– Могу подтвердить. В Германии всегда существовало националистическое движение, но при Социалистической единой партии Германии это было запрещено. Хотя капитализм принес восточным немцам меньше вреда, чем россиянам, их уровень жизни снизился. Безработица, отсутствие перспектив, разочарование – все это заставляет искать альтернативу. Во многих восточных землях неонацистская идеология становится доминирующей, особенно среди молодежи.

– Значит ли это, что неонацизм – движение разочарованных людей?

– Наверняка. Это не движение богатых, которые не хотят что-либо изменить. В нашей стране две трети живут хорошо, одна треть – в относительной бедности. Опять-таки это несравнимо с российской нищетой. Я, например, в другой стране считался бы богатым человеком, но когда я еду по Гамбургу на своем маленьком «фольксвагене» среди роскошных лимузинов, то чувствую себя довольно бедным.

– Вы живете на доходы от политической деятельности?

– Я нахожусь в привилегированном положении, поскольку происхожу из обеспеченной семьи. После смерти моей матери я получил наследство, поэтому могу позволить себе не работать. Политической деятельностью занимаюсь исключительно на общественных началах. На этом в Германии не разбогатеешь, если ты не депутат бундестага. У нас нет возможности пройти в парламент, зато мы – те, кто выходит на улицу, кого преследует полиция. Народ нам доверяет.

...В четырнадцать лет Ворх открыл для себя идеалы национал-социализма. Он очень интересовался историей, особенно Римской империей, позже стал читать литературу о Второй мировой войне. И пытался понять, как страна с населением 80 миллионов человек и с ненадежными союзниками могла свыше пяти лет воевать против всего мира. Значит, кроме военного фактора, стратегии и тактики, существовала некая метафизическая форма мотивации – идеология. В это же время его одноклассники начали интересоваться марксизмом, и учителя не находили аргументов в диалектических спорах. Ворх сказал себе, что в Германии уже было движение, которое одержало верх над марксизмом, и начал читать «Майн кампф».

– Эта книга – свадебный подарок деда моей матери. А что вы удивляетесь? Десять миллионов немцев имели эту книгу. Да, это не беллетристика, устаревший язык, тяжеловатый стиль. Это не новая библия, но только подумайте: пять миллионов немцев были членами НСДАП, почти две трети взрослых, чуть ли не каждый третий!

...Идейное созревание Христиана Ворха продолжалось семь лет. Он ни с кем не обсуждал прочитанные страницы «Майн кампф», но мысли Гитлера не давали покоя. И в конце семидесятых Ворх нацепил маску осла и вышел в город с табличкой на груди: «Я, осел, еще верю, что в немецких концлагерях евреев отравляли газом». Это было начало политической карьеры. Ворха арестовали.

– Вы не раз оказывались в тюрьме?

– Я пять раз сидел в тюрьме, в общей сложности провел за решеткой пять с половиной лет. Причина чисто немецкого характера: разжигание национальной розни.

– Да, в нашей стране эта статья не работает.

– А у нас еще как работает. Если вы в Германии в общественном месте покажетесь со свастикой, вас будут судить в уголовном суде, антисемитские высказывания моментально подпадают под соответствующий параграф Уголовного кодекса. Чисто теоретически в Германии вас могут посадить даже за встречу с двумя-тремя бывшими руководителями запрещенной организации. И у вас такое время настанет, с ростом демократии и развитием капиталистических отношений.

– Вам что-то дал тюремный опыт?

– Да, я познакомился с людьми из низших слоев общества, с которыми раньше никогда не контактировал: асоциальными, криминальными элементами, иностранцами.

– Как к вам относились?

– Это была особая форма уважения. Я не грабил банк, не чистил карманы, то есть не искал материальной выгоды, а действовал из идейных соображений.

– В вашей семье были нацисты?

– Моя мать особо не интересовалась политикой, но семья всегда отличалась национально-консервативными взглядами. Мой дед был одним из основателей «Стального шлема» (монархический военизированный союз бывших фронтовиков, созданный в Германии в начале 1918 года. После установления фашистской диктатуры слился со штурмовыми отрядами. – Е.С.). Дядю по материнской линии в свое время исключали из гимназии за национал-социалистическую пропаганду. Мой отец развелся с матерью, когда мне было шесть лет, и больше мы не встречались, но мне известно, что он был на Восточном фронте в качестве полевого врача СС, затем возглавлял лазарет, был ненадолго арестован, а позже провел полгода в английском плену за помощь в организации побега Клауса Барбье.

– История с побегом известного нацистского преступника, видимо, относится к семейным воспоминаниям-легендам? Расскажите, как это было.

– В лагерях, где сидели немецкие военнопленные, были так называемые хорошие адреса. Если баварца выпускали в Гамбурге, он знал, к кому обратиться за помощью. Таким хорошим адресом был дом моей бабушки. Клауса Барбье английские спецслужбы держали в одиночном заключении на вилле. Ночью он бежал: без пальто, без ремня, без бумаг. Бабушка снабдила его одеждой и деньгами. Едва Барбье ушел, как в дом нагрянула английская военная полиция. Арестовали моего отца, но, как врач, он так убедительно симулировал эпилептические припадки, что англичане признали его душевнобольным и выпустили на свободу.

В сорок пятом мечты разбились вдребезги. Типично немецкое качество: стремительное наступление и депрессия после поражения. Дефект души. Мою бабушку денацифицировали дважды. Когда моей матери немецкая администрация, сплошь состоявшая из эмигрантов, антифашистов, бойцов Сопротивления, не выдавала древесину на изготовление колодок для обуви – наша семья издавна имела патент, – она пробилась к английскому офицеру – коменданту союзников. Он ей даже сесть не предложил, пока мать не сказала, что немецкие власти отказывают ей по той причине, что она национал-социалистка. «Милостивая госпожа, я рад с вами познакомиться! – воскликнул англичанин. – Я больше года в Германии, но вы первая национал-социалистка в этой стране, которую я встретил». Многие быстро открестились от недавних идеалов.

– Скажите, господин Ворх, почему правые радикалы часто прибегают к насилию?

– К нашему движению примыкают сотни тысяч молодых людей, на которых мы не имеем политического влияния. Мы не слишком организованы и сплочены, потому что нас преследуют и подавляют. Мы не можем создать стройную структуру. А молодежь наблюдает ухудшение ситуации в стране и реагирует насилием. Это досадное развитие, мы бы остановили его, если бы могли.

– Ваши соратники и внешне выглядят агрессивно, у них такое выражение лица, что порой становится не по себе.

– Таким образом они заявляют: мы другие и хотим другого. Вспомните движение хиппи, длинные волосы, драные джинсы. Это было выражение протеста. Что касается лиц правых радикалов, то их можно понять. Представьте себе, за три недели до проведения демонстрации или митинга я получаю отказ. Отменяю его в конституционном суде. За два дня до демонстрации, назначенной на субботу, очередной запрет. Опять подаю в суд. В пятницу в полночь по факсу получаю сообщение о том, что выиграл дело. Подобное происходит слишком часто. Я испытываю гнев и злобу, я ненавижу власть, которая кормится налогами и так беспардонно обращается с моими гражданскими правами. Почти семьсот человек, которые должны участвовать в демонстрации, испытывают то же самое. Уже заказаны автобусы, за каждый заплачено по две тысячи марок, а люди до последнего момента не знают, поедут они или нет.

– По какой причине вам отказывают?

– Почти всегда события развиваются по одной схеме. На то же время подает заявку какая-нибудь безобидная организация: профсоюзы или «зеленые», к ним присоединяются левые, и нам объявляют, что из-за опасности столкновений демонстрация не состоится. Очень часто левые узнают о наших планах еще до публикации в газетах, поскольку у них есть информаторы в пресс-службе администрации города.

– Что еще вызывает у вас гнев?

– То, что на национал-социалистов традиционно вешают всех собак. Например, произошла драма в Зебнице – маленьком городке на востоке Германии. «Бильд-цайтунг» совершенно безнаказанно печатает, что пятьдесят «скинхэдов» («бритоголовых») на глазах у двухсот человек утопили в бассейне шестилетнего ребенка Йозефа Абдуллу. Представьте себе, что вы тоже «скин» и ваша семья, друзья и коллеги постоянно спрашивают: «Что вы опять натворили?» Хотя в Зебнице произошел несчастный случай, вскрытие показало, что у мальчика был порок сердца. Другая история: в Дюссельдорфе слегка подожгли синагогу, никакого серьезного урона не нанесли. Канцлер Шредер сразу обвинил правых радикалов и призвал страну дать отпор нацизму, вся пресса его поддержала, а потом выяснилось, что в поджоге виноваты палестинец и марокканец – радикальные исламисты.

– Но в особой любви к иностранцам, обосновавшимся в Германии, вас не заподозришь. Вы даже предлагали выдать каждому турку по 100 тысяч марок, чтобы он уехал домой.

– В Германии сейчас два миллиона турок, эта акция обошлась бы в два миллиарда марок – не так уж много.

– Как объяснить это неприятие чужаков? В нашей стране выпады националистов тоже не редкость. Читала, как в одном городке ваши российские единомышленники преследуют иностранных студентов – китайцев, вьетнамцев.

– Могу себе представить. Китайцы и вьетнамцы очень работящие и, возможно, живут лучше русских. Эта ненависть – вариант социальной зависти. Ощущение чуждости не так связано с внешностью и даже цветом кожи. В царское время в России были еврейские погромы, а ведь евреи внешне не слишком отличаются от коренного населения. Другое дело – ортодоксальные иудеи, с пейсами и особой одеждой. Чем экзотичнее кто-то выглядит, тем труднее ему интегрироваться.

– В чем вам видится проблема с иностранцами в Германии?

– Проблемы заключаются в социальной, культурной и этнической сфере, поскольку в Германии возникают этносы, которые не способны и не хотят ассимилироваться, а это создает конфликт. Вы должны это знать из русской истории, на примерах Балкан или Америки. Человек – стадное животное и терпит другое стадо, пока оно не вторгается на его территорию.

– Вы испытываете ненависть к чужакам?

– Лично я отношусь к ним достаточно нейтрально, они не отвечают за то, что находятся здесь. Такую возможность предоставило наше правительство. Если бы я оказался на месте этого африканца из бедной страны и кто-то предложил мне за мзду переправиться в Германию, где совсем другая жизнь, я забрался бы в контейнер первого же самолета. По-человечески можно понять, но все это происходит на наши деньги и приносит проблемы. Когда я сидел в тюрьме для «трудных мальчиков», из пятисот заключенных немцы составляли половину, а теперь их еще меньше.

– Вас не удивляет постоянный приток еврейской эмиграции в Германию?

– Не удивляет, ведь прошло больше пятидесяти лет. В России евреи живут в относительной бедности, а Германия намного привлекательнее, чем Израиль. Для еврейского эмигранта риск быть убитым в Израиле палестинцем намного выше, чем в Германии пасть от руки правого радикала.

– А как вы относитесь к евреям?

– В принципе нейтрально. Другие чувства у меня вызывают отдельные евреи, духовные авторитеты типа Пауля Шпигеля, председателя Центрального еврейского союза, Михаэля Фрида, которые вмешиваются в дела Германии. Почему 40 тысяч человек имеют такое влияние на жизнь 80-миллионного народа?

– Какое количество иностранцев вы считаете нормальным?

– Миллион – не проблема. В старые времена у нас селились французы, поляки и прекрасно вживались. Сейчас ситуация другая – обременительная. Если слишком много чужеродных элементов, меняется биологическое единство народа, страдает чувство общности. Турки могут прожить тут всю жизнь, не понимая ни слова по-немецки. У них есть свои школы, магазины, рестораны.

– Кому это мешает?

– Нам мешает. Музыка, поведение – это другая культура. Даже кухня источает чужой и навязчивый запах.

Христиан Ворх с невестой

– И другая религия...

– Я сам не религиозен, но большинство немцев верят в Бога. Даже атеисты то и дело восклицают: «Боже мой!» Эти две религии, христианство и ислам, веками находились в конфликте. Ислам – самая воинственная религия. Каждый последовательный приверженец пророка будет стремиться не только к распространению его учения, но и к созданию здесь кусочка Турции. Берлин сейчас третий крупнейший турецкий город на земле. А в Кельне дошло до того, что там был создан халифат! Я не против, чтобы в разумное время муэдзин с минарета созывал мусульман на молитву, но должны быть пределы! Хотелось бы посмотреть, как отнесутся в Турции, если по христианским праздникам там будут звонить колокола. Боюсь, на этом терпимость закончится. Ислам – мировая религия, которую легче всего принять, но с которой очень трудно порвать. Я могу стать мусульманином за пять минут, если найду здесь в отеле троих взрослых мужчин – представителей пророка Магомета или девять женщин и в их присутствии произнесу необходимую формулу, но меня легко могут убить в случае отступничества от ислама.

– Что, турки так агрессивны?

– Обо всех сказать нельзя, но молодые турецкие мужчины часто склонны к агрессии.

– Вам когда-нибудь угрожали?

– Часто, причем не только турки. Но вот недавно позвонил один турок, на хорошем немецком языке с легким акцентом обругал меня, что он «имел мою мать». Ее уже нет на свете.

– Вы повесили трубку?

– Нет, я сказал ему: «Я знаю, где ты живешь, попробуй еще раз, и я к тебе зайду». Он понял.

– Бываете в турецких ресторанах?

– Нет, во-первых, это мне ничего не даст, а во-вторых, вряд ли меня хотят там видеть. Я не против турецкого народа. В Турции. На недавней демонстрации немецкие левые вывесили из окна дома, под которым я выступал, турецкое знамя. Никаких проблем! Я сказал, что под этим знаменем воевали смелые люди из славной турецкой армии.

– Как вы относитесь к афро-европейским бракам?

– Меня это не очень радует, так как дети, родившиеся в такой семье, потом очень страдают.

– Скажите, господин Ворх, вы когда-нибудь были на экскурсии в бывшем фашистском концлагере?

– Да, когда мне было 23 года, я побывал в Дахау. Антифашисты говорили мне: «Съезди и все поймешь».

– Какие были впечатления?

– Никакие. Пустынное место. Никто не знает, как это выглядело тогда. Остался один барак, забор, вышка и памятная доска.

– Какой вы хотели бы видеть Германию?

– В стране произошла подмена духовных ценностей материальными, и это привело к болезни общества. Сегодня никто не сделает для другого человека что-то бесплатно. Здоровые социальные отношения практически вымерли. Я хотел бы возродить честь и другие понятия, которые превратились в архаизмы. Мы обещали бы бедным, что они не будут нищать, а богатым пришлось бы чуть уменьшить свои доходы. Но проблему так не решишь, так как распределяемые блага ограничены. Я не могу дать больше, чем у меня есть, даже если возьму кредит, поскольку в следующий раз придется вернуть проценты. Главное – создать новое сознание. Неправильное развитие общества – результат проигранной войны, так как страны-победительницы систематически пытались вытравить у немцев чувство национальной гордости, чтобы исключить опасность новой войны. Может быть, в то время это было оправданно, но теперь устарело.

– Господин Ворх, вас поддерживает народ?

– Политическое направление, к которому я принадлежу, поддерживают 7 миллионов избирателей, что составляет 15–16 процентов взрослого населения. Но мы не можем мобилизовать этих людей, поскольку мы разобщены.

– Кто должен бояться, если вы придете к власти?

– В принципе никто, за исключением нескольких человек, которые почувствуют себя очень неуютно. Я имею в виду ответственных за нынешнюю ситуацию в стране – политиков, некоторых чиновников, журналистов, издателей. В основном «Бильд-цайтунг», в меньшей степени «Шпигель», другие средства массовой информации. Главные редакторы должны рассчитывать на то, что от имени немецкого народа мы заставим их возместить вред, который они причинили. И я не исключаю, что такой, как Шредер, будет жить на социальное пособие. Мы очень скромно проведем экспроприацию: никаких кашемировых пальто, никаких костюмов от Бриони, никаких дорогих сигар. Трудно придется всем, кто наслаждался богатствами, полученными от власти.

– И снова концлагеря?

– Никаких концлагерей. Я не накажу человека, если убью его. Это мгновение боли, и больше ничего. Было грубейшей ошибкой расстрелять Чаушеску и его жену. Наказание лишением власти вынести легко, но если в придачу отобрать богатство, жизнь покажется невыносимой. Нет большей боли, чем в несчастье вспоминать о былом благополучии. Для этого не надо арестовывать, пытать, бить, убивать. То, что я сделаю с этими людьми, психологически намного страшнее.

– Что будет со средствами массовой информации? Закроете?

– Газеты будут выходить, но станут другими. До прихода кабельного телевидения у меня было шесть программ, теперь – 44, из них только немецких – 25. Если я хочу вечером посмотреть художественный фильм, то в это же время показывают еще два-три, которые меня интересуют. Ситуация мучительного выбора. И если у меня, человека с критическим мировоззрением, возникают проблемы, что говорить о других? Они щелкают кнопками пульта. Этими людьми легче манипулировать. По-моему, шести программ вполне достаточно. Не вижу необходимости иметь все эти турецкие, польские программы, которые только препятствуют изучению немецкого языка.

– Знание языка – главное условие пребывания иностранцев в Германии? И если турки заговорят по-немецки, проблем не будет?

– Да, если два миллиона турок будут прекрасно владеть немецким языком. «В начале было Слово», – написано в Библии. Мне легче понять африканца, который говорит по-английски или по-немецки, чем северного француза, говорящего только на своем языке, хотя этнически он мог быть моим братом. Эрик тоже может общаться: лаять, скулить, рычать. Мы понимаем его, а он – нас. Но это не интеллектуальное общение, а ограниченная коммуникация, она возможна лишь в силу жизненной необходимости. Наша программа в отношении иностранцев – ассимиляция вместо интеграции.

– А что будет с евреями?

– Почему вас так интересуют евреи? – пытливо смотрит на меня невеста Лорина.

– Потому что в России это больной вопрос, – отвечает Христиан Ворх. – С евреями ничего не случится. У этой национальности есть свои особенности, больше культурологического, чем расового плана. С этнической точки зрения это очень закрытый народ. Евреи отличаются более высокой интеллигентностью, что позволяет им быть конкурентоспособнее других в гуманитарных областях человеческой деятельности. Это обусловлено скорее исторической культурой, чем генетически. В определенной степени они стали хранителями эллинской культуры, которая обогатила их больше, чем древних греков, приобщила к софистике – опаснейшему оружию в современном мире. Из трех интеллигентнейших людей, с которыми я познакомился в течение всей своей жизни, один был евреем. А я знал всего двух евреев.

– Господин Ворх, какие книги вы читаете?

– Примитивную беллетристику, развлекательную литературу, особенно англо-американскую фантастику. За свою жизнь я прочитал около трех тысяч книг, всего Шиллера, частично Гете, Ницше, половину Шекспира в немецком переводе. Как он повлиял на немецкую классическую литературу! Как у Шиллера: «Рассчитайся с Богом, Фогт! Твое время истекло. Ты должен уйти» (декламирует с выражением. – Е.С.) – это звучит по-шекспировски.

– Господин Ворх, у вас есть оружие?

– Лишь самурайские мечи, причем не оригиналы. Настоящий меч я не могу себе позволить. Это было бы оскорблением тому, кто его выковал сотни лет тому назад, и тому, кто с ним воевал. Не хочу обидеть тех, кто восхищается японской военной культурой. Сегодня выковать подобный меч стоит 10–20 тысяч марок, это очень сложная работа.

– Вы хотите иметь детей?

– Нет, мы не хотим в силу личных и политических причин. Я не могу позволить себе стать отцом, дети были бы помехой, ведь о них надо заботиться. Мне 44 года, мой сын войдет в трудный возраст, когда мне исполнится 60 лет. Смогу я дать ему оплеуху? Кроме того, я всегда должен рассчитывать на то, что меня могут арестовать. Или мне на голову упадет камень.

– Есть люди, которых не любит ваша собака?

– Есть. Обычно собака чувствует, что ее боятся. В ряде случаев страх испытывают те, кого в детстве укусила собака, но чаще боятся просто так. Это как невроз.

– А как реагирует Эрик на иностранцев?

– Нормально. Эрик привык бывать с нами на демонстрациях, в местах скопления людей. Он хорошо воспитан, но всегда готов к защите. На африканцев Эрик реагирует немного сильнее. Они иначе пахнут. Мы это не ощущаем, но у собак очень сильный нюх.

– Господин Ворх, вы всегда держите себя в руках?

– Я никогда не теряю самообладания.

Вместо послесловия

Христиан Ворх представлялся мне бритоголовым «фрицем» в черной рубашке, перетянутой ремнем, и искаженным злобой лицом. Но идейный стратег немецких неофашистов оказался другим: цивилизованным и как будто не страшным. Лишь иногда, когда разговор касался болевых точек, глаза моего собеседника сверкали гневом, интонации становились отрывистыми.

Немцы, которые преследуют и убивают людей с другим цветом кожи, не случайно именно Ворха считают своим идеологом. Он знает, как вести себя в рамках закона. Он умеет облекать идеи в безупречные формулировки. Он взвешивает каждое слово и избегает открытых призывов к насилию. Между тем когда в минувшем июле на вокзале в Дюссельдорфе от взрыва ручной гранаты пострадали девять человек, в том числе шесть евреев, многие говорили о причастности Ворха. Впрочем, он и не пытался опровергать слухи. «Пусть говорят, что хотят, лишь бы говорили» – кредо шоуменов от политики. Именно с этой целью он чуть ли не каждую неделю организует демонстрации неофашистов по самым разным поводам.

Ворх говорит о сотнях тысяч молодых неофашистов, о миллионах симпатизирующих. Он немного преувеличивает. Статистика такова: за последнее десятилетие на кровавом счету неонацистов около сорока жертв. Ровно 120 праворадикальных организаций насчитывают порядка 55 тысяч членов, и это число неуклонно растет. Новое поколение отличается от тех, кто в свое время вставал под гитлеровские знамена. Многие «бритоголовые» происходят не из нацистских семей. Они намного радикальнее НПД – партии, стремящейся работать в парламенте в рамках закона.

Ворх мечтает о создании Четвертого рейха, в котором все будет не так, как сейчас. Тогда он изложит свою истинную программу, не боясь угодить под статью Уголовного кодекса. А пока главный идеолог вынужден взвешивать каждое слово, тихо ненавидеть ведомство по охране конституции и сетовать на разрозненность неонацистских рядов. Страшно подумать, что было бы, если человек такого калибра вдруг оказался в России.

Комментарий

Скорее Волга впадет в Средиземное море, чем Германия снова будет фашистским государством. Нет никакой «коричневой» угрозы для институтов демократии, это должны признать даже самые ярые неонацисты в своих прокуренных чуланах. Они точно знают, что 1933 год в Германии никогда не повторится, что захват власти правыми радикальными партиями легальными способами невозможен ни сегодня, ни завтра. Даже дестабилизация политической системы нереальна. НПД – это не новое издание НСДАП, а сточная канава для старых и новых товарищей в праворадикальной среде, тех, кто хоть и презирает парламентскую демократию, но соблюдает правила игры ради собственной выгоды.

Христиан Ворх на словах презирает НПД за склонность к легитимности, за большое количество попутчиков, мечтающих удобно устроиться в креслах бундестага. Но если будет выгодно, он примкнет к НПД не задумываясь. Этот порабощенный своей властной невестой деятель больше всего боится, что ему закроют рот. Поэтому его либерализм – только тактический ход. Он не хочет слишком рано стать политическим пенсионером. Кто тогда будет брать у него интервью, кто его послушает, кто заплачет вместе с ним, если легализованная рука вечно вчерашних будет отрублена? Он даже не может пойти в праворадикальное подполье, где творят зло действительно опасные поджигатели. Потому что они считают его мягкотелым, агентом системы и больше прислушиваются к идеологу партии, раньше левому террористу, а теперь правому экстремисту и открытому разжигателю антисемитизма Хорсту Малеру. В неонацистском движении уже несколько месяцев идет соперничество между Малером, надеющимся на запрет НПД как на средство радикализации движения, и Ворхом, считающим себя символом сопротивления вне партийных рядов.

Ворху нужны враги. По большому счету ему все равно, против чего выводить своих сторонников на улицу. Повод может быть любой: от запрета ходить на митинги в сапогах до попытки властей закрыть пивнушку, где собираются неофашисты.

Парадоксальным образом, собственно, совсем неплохо, что есть Христиан Ворх и что партия еще не запрещена, потому что настоящая опасность для демократического общества в Германии таится не на задворках партийного руководства, а в правоэкстремистских и праворадикальных союзах, соединяющихся через Интернет, в примерно ста пятидесяти не организованных в политическую партию военизированных «товариществах» и на улице. За десять месяцев прошлого года федеральная криминальная полиция зарегистрировала 11 752 преступления (в том числе убийства) с «доказанной или предполагаемой правоэкстремистской подоплекой». Реальные цифры по меньшей мере в два раза выше. Сотрудники ведомства по защите конституции насчитывают порядка 10 тысяч воинствующих и готовых к насилию неонацистов и «скинхэдов». Почти половина из них живет в бывшей ГДР. Не больше тысячи человек из числа этих хулиганов и убийц, которые почти все моложе 25 лет, знают имя Христиана Ворха. Но их число удесятерится, если федеральный конституционный суд запретит НПД и тем самым будет способствовать популярности новых подпольных «фюреров». Этому порадуется даже Хорст Малер. Правда, надоевший враг Ворх не годится на роль мученика, но для пропаганды это безразлично. Тогда он, наконец, принесет пользу, потому что лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Анита ЛЕНЦ,
обозреватель берлинской газеты «Tageszeitung» (taz), писатель


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку