НОВОСТИ
Кремль ведет переговоры с Моргенштерном. «Это утка», — отрицает Кремль
sovsekretnoru

ОЛИГАРХ И СЕКРЕТАРЬ 

Автор: Александр ПУМПЯНСКИЙ
30.08.2008

Х. ХЬЮЗ (фото АР)
Н. ЗИМЯНИН (фото ИТАР-ТАСС)
Как я открывал Америку

В тот год мне сильно не везло с мертвецами. Два выдающихся экземпляра из того и из сего мира бесцеремонно вторглись в мою жизнь, да так, что пришлось поставить крест на моих журналистских планах на годы вперед. Могло случиться, что и навсегда – когда бы не перемена всего и вся, что произошла в стране. Мертвецы были действительно высший класс. Один – олигарх, другой – секретарь ЦК КПСС.

Грезы Говарда Хьюза

Это давняя история. Абрамовича, Бере­зовского или Дерипаски и в помине не было. И никакие волхвы даже тайным намеком не предрекали порочного зачатия нового русского капитализма. Рыночная экономика была табу (или скорей УК, вплоть до расстрельной статьи, которую никогда не поздно было применить задним числом). Рыночную экономику олицетворяли исключительно фарцовщики, цеховики и спекулянты (отнюдь не биржевые). На борьбу с этими карикатурными персонажами была брошена вся мощь супердержавы за исключением разве что подводных лодок стратегического назначения и ракет «Сатана» – они еще оставались в проекте. Максимум, что светило пионерам и эмбрионам рыночной экономики, – статус подпольного миллионера Корейко в клеточку. Загнивающим капитализмом и не пахло. На дворе стоял социализм, и он пах отстоем. (Некоторое время спустя «застой» станет официальным термином.)

Так что мой олигарх был из того мира, заокеанский, с самым громким именем, которое только можно было представить, и с самой фантастической историей за плечами. Говоря по чести, этот настоящий американский мультимиллионер не знал и не ведал, что он перешел мне дорожку. К тому моменту, когда это случилось, он уже был мертв. Приходится признать, что он дотянулся до меня из гроба. «Смерть капиталиста» – так именно и называлась моя статья в «Комсомольской правде», опубликованная 16 мая 1976 года.

Это была престранная смерть. Ей предшествовала поразительная жизнь. Но я, кажется, до сих пор не назвал своего героя. Его имя Говард Хьюз.

Помните фильм Скорцезе «Авиатор» с Леонардо ДиКаприо в главной роли? Это о нем. Правда, на мой вкус, сладкий красавчик ДиКаприо тянет в лучшем случае на молодого Хьюза. Его красок хватило на изображение плейбоя, социально значимые черты остались за кадром. Хотя, наверное, эти претензии не столько к актеру, сколько к режиссеру.

И чтобы довершить эпичность этого американского героя, он стал прототипом «Железного человека», героя комиксов, телепостановок, компьютерных игр, а сейчас уже и линейки фильмов, где его играет Роберт Дауни-младший.

Но вернемся к оригиналу. Поразительно, как многого он достиг, притом в самых разных областях. С каким знаком эти достижения – другой вопрос. Но то, что каждый раз это были запредельные, немыслимые высоты, не вызывает сомнения.

Сначала Хьюз покоряет небо. Его страсть – самолеты. Он их изобретает – в том числе самый большой самолет в мире, который, правда, так и не полетит. Он их испытывает – с риском для жизни. Трижды бьется сам, но остается жив и бьет рекорды самого Чарльза Линдберга. В 1934 году устанавливает абсолютный рекорд скорости, в 1936-м – рекорды трансконтинентального перелета и кругосветки. Параллельно он покоряет Голливуд. В 21 год с внешностью Кларка Гейбла и убежденностью, что кинопроцесс – это в первую очередь индустрия, а затем уже искусство, он отправляется на завоевание всеамериканской фабрики грез. Он становится продюсером и владельцем киностудий. В его послужном списке несколько успешных фильмов, среди трофеев «Оскар» и такие покоренные вершины, как юная Кэтрин Хэпберн, Ава Гарднер, Лана Тернер, Джинджер Роджерс. Его формулу отношений с экранными дивами не так-то просто определить. С одной стороны, он был с ними безупречно конструктивен. Для Джейн Рассел, которая, сыграв роль в его фильме «Вне закона», взлетела на пьедестал всеобщего поклонения, он лично сконструировал бюстгальтер особо приподнятого фасона – у него был чрезвычайно трепетный подход к этой выдающейся детали. С другой стороны, он вел себя как Синяя Борода. Он выстроил целую систему подбора старлеток по всему миру – нечто среднее между «фабрикой звезд» и гаремом. С третьей, в его связях всегда сквозила некоторая нарочитость, оглушительные светские романы развивались подчеркнуто у всех на виду. Роль всеамериканского Казановы была частью имиджа, который он сознательно пестовал

Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки потом... Во время Второй мировой «Хьюз эйркрафт», главный поставщик авиационных деталей и вооружений для ВВС США стал супергигантом. Эстафету продолжили Корейская, Вьетнамская и, конечно, мировая холодная война с ее умопомрачительной гонкой вооружений. В раскаленной марсианской атмосфере авиационный концерн рос как на дрожжах. Тут формулу титанического успеха Хьюза вывести проще. Не закончивший даже колледжа (средней школы) он обладал умом изобретателя и прозорливо поженил вооружения с электроникой. Сверхскоростные самолеты, ракеты, радары, инфракрасные лучи, космическая связь… Чудо-оружие стало его товаром. Оборона страны – это то, на что никаких денег не жалко, а талантливый недоучка был, естественно, суперпатриотом. Узы, связывающие Хьюза с Пентагоном и ЦРУ, в отличие от матримониальных, блюлись свято. И он знал цену людям – в цифрах. Многие ключевые чиновники этих всемогущих ведомств, от которых зависели заказы на сотни миллионов долларов, были у него на содержании. Мало того. Хьюз активно играл в политику, ассигнуя своим кандидатам от обеих партий ежегодно сотни тысяч долларов. Купить губернатора или предложить взятку президенту – будущему или настоящему? Для Хьюза не было ничего невозможного. Самое крупное его политическое капиталовложение – Ричард Никсон, которого он пас с его калифорнийского старта и вплоть до Уотергейта. Среди скандальных счетов, которые были выставлены Никсону и его команде, фигурируют сто тысяч долларов сотенными купюрами, переданные хьюзовским посыльным в двух портфелях.

 

Голодная смерть миллиардера

Он не пил, не курил, но широко пользовался черным налом, особенно после того, как продав авиакомпанию Транс Уорлд Эйрлайнс (TWA) – это была самая крупная на 1966 год единичная сделка – и получив доселе невиданный чек на 546 549 771 доллар, выкупил у мафии и, в частности, у знаменитого Меира Лански целый букет казино Лас-Вегаса и пол-Невады.

Список рекордов этого супермена был бы бесконечен, когда бы не смерть, которая побила все рекорды. Он умер в воздухе, как и полагается авиатору, правда, борт был специальный, срочно вызванная «Скорая помощь» мчала его бессознательное тело из Акапулько в Хьюстон, в клинику. На этот раз он не долетел до цели. Те немногие, кто увидел его в гробу, не верили своим глазам. От супермена остались одни мощи, сорок килограммов весом. Мультимиллионер умер от истощения.

И это еще была не главная патология – голодная смерть мультимиллионера. Он прилетел в никуда из ниоткуда. На публике он не появлялся почти двадцать лет – с 1958 года. Рациональное объяснение заключалось в том, что так было легче избегать судов, которые его преследовали. Иррациональное – он безумно страшился, что кто-то возымеет над ним влияние. Его последняя фотография была сделана в 1952 году. Десять лет никто его не слышал даже по телефону. Человек-легенда превратился в человека-невидимку. Гостиница в удаленном месте, изолированный последний этаж, всегда закрытые двери и задернутые шторы – так выглядело его убежище. Больше похоже на одиночную камеру. И внутри зарегистрированный под чужим именем, инкогнито, голый человек с рулонами клинекса – безумный узник этой темноты, сам себя приговоривший к пожизненному заключению. Он строго блюдет странную диету из конфетных батончиков и овощей, потому что боится отравления и верит в спасительность голодания. Он ни до чего не дотрагивается без дезинфекции и туалетной бумаги, потому что все вокруг кишмя кишит микробами, а он до смерти страшится заразы. Никто не имеет доступа в эту камеру-обскуру, кроме личной обслуги из десяти молчаливых мормонов, врачей и секретарей.

Мегазвезда превратилась в свет далекой звезды, которая то ли есть, то ли давно погасла. В фантомное отражение своих сделок. Впрочем, его ли это были сделки? Уже давно его астробизнес развивался тем лучше, чем дальше он от него держался. А теперь оказалось, что даже его подписи на документах, сделаны не его рукой. Факсимиле ставили все те же молчаливые мормоны. Как выразился один из его слуг-опекунов, он должен был умереть, чтобы доказать, что он все еще жив. Последней воли он не оставил. В очередь за наследством нелюдима в суде выстроилось шестьсот человек, выдававших себя за его жен, сыновей, дочерей, кузенов в пяти коленах.

Гротескная, драматичная судьба. Уникум-архетип. Притча об американской мечте. Сага о взлете и падении субъекта капитализма – вплоть до его полного исчезновения. И при этом все до последнего слова – факты. Чистый реализм. Ничего, кроме реализма, гиперреализма, сюрреализма – просто фантастика! Это я и попытался выразить в своей статье.

 

Криминальное чтиво

На мою беду, кроме нескольких миллионов читателей «Комсомольской правды», для которых она и была написана, ее прочел еще один читатель, о котором я не подумал. А зря. Этим читателем оказался секретарь ЦК КПСС по пропаганде Зимянин. Статья, видно, так ему понравилась, что он читал ее вслух с выражением при солидном стечении народа – на одном супер-пупер идеологическом совещании, делая самые неожиданные (во всяком случае, для меня) умозаключения. Каждый свой пассаж он завершал ударным восклицанием: «Да как же так может писать советский журналист!»

Это было сильно – особенно в устах секретаря ЦК. Парадокс заключался в том, что я вовсе не был антисоветским журналистом. Мое мировоззрение той поры я бы назвал наивным марксизмом. Я не ставил под сомнение марксизм как систему мышления и метод познания мира. Не могу похвастаться тем, что «Капитал» был моей настольной книгой, но со студенческой скамьи я довольно долго сохранял восторг от публицистического стиля Маркса. Вот и в этой статье я нащупал некую сверхзадачу. Для себя и читателей я ее сформулировал так: исчезает ли капитализм, когда исчезает капиталист?

История Хьюза – казус века. Но ведь грандиозную метаморфозу во второй половине ХХ столетия переживала и сама капиталистическая система, одним из олицетворений которой и был мой герой. Старая фигура Капиталиста – Титана, Финансиста, Гения – единоличного владельца и творца экономических судеб – Форда, Рокфеллера, Меллона, не столь кафкиански, как в случае с Хьюзом, но действительно исчезала. Собственность становилась акционерной, капитал демократизировался. На Западе заговорили о «народном капитализме», о «революции управляющих»… Что все это означает? Исчезает ли капитализм, когда исчезает капиталист? Интригующий вопрос. Маркс с Энгельсом, будь они живы, точно не обошли бы его стороной.

Одно лирическое отступление. В ту пору я сладострастно переживал свой роман с американской литературой. Признание по всей форме я позже выразил в книге «Шалтай-Болтай сидел на стене». А сейчас просто лыко в строку. В романе «Jailbird» («Тюремная птаха» или «Рецидивист») Курт Воннегут преподнес мне отменный подарок. Одна из линий этого романа – слепок с истории Хьюза, только в зеркальном отражении. То есть образ нарисован с точностью до наоборот. Таинственная женщина – создатель и владелец суперкорпорации масштабом поболе «Хьюз эйркрафт», она ведет образ жизни… бездомной нищенки. Это ее способ укрытия от мира. И знак абсолютного бескорыстия. Ей самой ничего не надо. Идеалистка и гуманистка, она хочет облагодетельствовать американский народ – после своей смерти. Вот для чего она и строит, не покладая рук, на грязи, поте и крови свою универсальную капиталистическую империю. Что из этого получается? Полный пшик. С исчезновением капиталиста капитализм с его пороками не исчезает, полагает моральный социалист Курт Воннегут. Но я сейчас не об ответе, я о том, что в ту пору писатель, оказывается, задавался тем же самым вопросом.

Курт Воннегут был на моей стороне, о чем, впрочем, я в тот момент не знал, а если бы и знал, то вряд ли этот аргумент сильно мне помог в споре с секретарем ЦК КПСС. Боюсь, что никакой аргумент не помог бы. Даже, если бы я мог доказать, что не только Курт Воннегут, но и Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом на моей стороне. В том-то и дело, что доказать что бы то ни было, было невозможно. Спор был несколько односторонний.

Кто может стать миллионером

«Да как же так может писать советский журналист!» – взвинченно повторял Зимянин. Особенно возмутила его цифра, приведенная мною: в Америке того, уже далекого 1976 года насчитывалось двести тысяч миллионеров. «Вы представляете, – сотрясал воздух с трибуны оратор, – Пумпянский пишет, что в Америке двести тысяч миллионеров. Но ведь это означает, что каждый в Америке может стать миллионером. Получается, что пресловутая «американская мечта» работает! Да как же так может писать советский журналист!»

Я не сразу понял, что присутствую на собственной казни. Я был молодым собственным корреспондентом «Комсомольской правды» – года не проработал, и, как и остальные собкоры всех советских газет за рубежом, был вызван на это совещание работников внешнеполитического фронта, так оно громко называлось. Каждая фраза высокого оратора (на самом деле маленького человечка, которого за глаза «правдисты» фамильярно звали Мих Вас, несколько лет он был у них главным редактором) прибивала меня к креслу казенного собрания. Ощущение катастрофы заглушалось чувством нереальности происходящего.

Эта ситуация потом много раз прокручивалась в моем сознании. Догадываюсь, что двести тысяч миллионеров в современной Америке, по-видимому, поразили воображение секретаря ЦК КПСС. (В 2006 году их будет уже три миллиона, а сейчас и того больше.) Может быть, он впервые узнал цифру из моей публикации, и она стала для него откровением. Если бы он опроверг ее, я бы понял его ажитацию. Неужто могучему аппарату агитпропа не по силам уличить клеветника социализма и лакировщика капиталистической действительности в фактической ошибке? Но коль скоро цифра верна, в чем же было мое преступление

Именно в этом. Потом мне всерьез клеили страшный грех – «буржуазный объективизм»... Крамольными могут быть не только мысли (на самом деле все мысли крамольны). Крамольны и сами факты. Потому что за фактами тянется цепочка ненужных ассоциаций и опасных выводов. Нет, настоящий советский журналист не может оперировать крамольными фактами. Он должен обходить опасную действительность, обложенную красными флажками, за версту. Журналистика – сумма прописей, а не посвящение в реальность. Идеология – тайная магия, подвластная только посвященным, ворожба, созидание иного мира – мифа, лучшей, правильной реальности, которая отменяет материальные факты. Пуля – дура, штык – молодец, мы к штыку приравняем перо. Дисциплинированные бойцы идеологического фронта – журналисты, как саперы, ошибаются только раз…

Я, конечно, был наивным до неприличия. Странно, что я добрался до тех кущ, из которых меня так справедливо изгнали. По-другому и не могло быть. Если где-то и могло произойти подобное чудо, то только в «Комсомолке» (Аджубея, Воронова, Панкина – добавлю для точности, при последних двух главных редакторах я работал и рос, с первым сблизился позже, в межеумочное неудельное время). Та «Комсомолка» пестовала идеализм такого рода, это и было ее фирменным знаком – и нашей главной удачей. Что вовсе не отменяло окружающего соцреализма. Естественно, что при столкновении с соцреализмом в его высшей и безапелляционной форме мое чудо лопнуло, как воздушный шарик.

Наши органы были несовместимы. Сейчас это ясно как божий день.

Мы все-таки были живые – наивные, верующие в истину, в слово, в идеалы. А они – законченные мертвецы. Апеллировать к Марксу было нелепо, он давно превратился в засиженный мухами портрет. От учения, которое гордилось своим рацио, остался один ритуал – с вымоченной мумией в качестве официального кумира и мавзолейным надгробием в качестве пьедестала власти. Зомби из потустороннего мира, однако, цепко держали живых, мудро руководили нами. Вот и сейчас один из них витийствовал перед самыми продвинутыми – и доверенными представителями журналистского цеха, учил жить – на ужасном моем примере.

«Да как же так может писать советский журналист!»

В общем, в Нью-Йорк я не вернулся. Тогдашнее, сильно подурневшее начальство «Комсомолки» доходчиво разъяснило мне, что писать на международные и вообще «идеологические» темы больше не нужно, и потом зорко следило за этим заветом. Опытные друзья утешали тем, что это еще не худший исход. Раньше идеологические ошибки стоили куда дороже. Это была правда. За рюмкой добрые друзья поддерживали мой дух тем, что, мол, наступят иные времена. Это было более туманное обещание, еще раз напомню, что действие происходило в 1976 году. Вряд ли они верили в то, что говорили, но они оказались правы.

Время стояло как вкопанное, а потом пришел год великих похорон. Генеральные и окологенеральные секретари мерли как мухи. Или вымирали как мамонты. Если кто-то скажет, что это была случайность, я не поверю. И не только потому, что при всем своем волюнтаризме геронтократия все-таки не отменяет законов физики. Чтобы ожить, страна должна была сначала похоронить своих правящих мертвецов. И вот она их таскала – не перетаскала с Красной площади в Колонный зал.

Катарсису предшествовал трагифарс. Так наступила перемена. Не прошло и десяти лет с того момента, как Мих Вас публично исполнил для меня свой секретарский номер.


Александр Пумлянский

 


Авторы:  Александр ПУМПЯНСКИЙ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку