НОВОСТИ
Дудю придется заплатить штраф за пропаганду наркотиков — Мосгорсуд его не поддержал
sovsekretnoru

О чем тоскует «Русская мысль»?

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.08.2001

 
беседовал наш корреспондент Сергей ГОНЧАРОВ
Фото Бориса КРЕМЕРА

Борис Николаевич вручает Ирине Иловайской грамоту за вклад в сохранение и развитие русской культуры

Газета «Русская мысль» издается в Париже с апреля 1947 года. Основана русскими эмигрантами как орган русских секций дружинников-христиан. Газета изначально противостояла распространившимся в послевоенные годы в русской эмиграции настроениям вернуться на родину, связанным с верой в то, что после войны в СССР наступят существенные перемены. И на протяжении всего своего существования была антикоммунистической, отстаивающей соблюдение прав человека как в СССР, так и в Европе.

С середины 60-х годов «Русская мысль» подробно пишет о набиравшем в России силу движении инакомыслящих, печатает самиздатовские материалы и организует кампании протеста против репрессий.

В газете печатались почти все писатели, поэты, эссеисты и философы русского зарубежья: Борис Зайцев, Алексей Ремизов, Иван Шмелев. С 1956 года начал печататься Георгий Адамович. В жанре литературной критики выступали Нина Берберова, Зинаида Шаховская, Ирина Одоевцева. Более тридцати лет печатался Сергей Лифарь.

В начале 90-х годов «Русская мысль» получила возможность распространяться на территории России, а в 1999 году в Кремле президент России Борис Ельцин вручил главному редактору газеты Ирине Иловайской-Альберти благодарственную грамоту, отметив вклад, который «Русская мысль» внесла в сохранение и развитие русской культуры.

С нынешним главным редактором и владелицей «Русской мысли» Ириной КРИВОВОЙ беседует наш корреспондент Сергей ГОНЧАРОВ.


–В России у многих еще от советских времен осталось убеждение, что «Русская мысль» – это некое подрывное издание, финансируемое ЦРУ.

– «Русская мысль» начала выходить в 1947 году как противовес советской пропаганде в Европе. С середины пятидесятых основным источником финансирования стал «Фонд поддержки и развития демократии» конгресса США. Были там, конечно, и деньги ЦРУ. Очень долго газета была единственным «бойцом» на этом «фронте» в Европе. Кроме, пожалуй, «Радио Свобода». Только в семидесятые возникли «Континент» Максимова, «Синтаксис» Синявской, ряд других изданий. Все они финансировались из того же источника. Когда он иссяк, исчезли и сами издания.

При этом американцы прекрасно понимали, какой минимальный эффект приносили эти вложения. «Русская мысль» – это ведь название не только газеты. Здесь печаталась масса разной «подрывной» литературы. В частности, книги известных экономистов – как правило, под псевдонимами, – в которых анализировались экономические процессы, проходящие в Советском Союзе. Однако в СССР попадали лишь единичные экземпляры. В издательстве работали три штатных сотрудника, которые обеспечивали прохождение его продукции через границу. Основной путь проходил через Голландию, где ее передавали на корабли морякам. Американцы знали, что бЧльшая часть сразу попадала в мусор, но они действовали по принципу «капля точит камень».

Андрей Сахаров

– Вы говорите, что публиковали известных экономистов. А были такие «двурушники», которые, работая в советских учреждениях, критиковали экономическую систему СССР под псевдонимами?

– Насколько я помню, только Лев Тимофеев так и не выехал из СССР. Это, пожалуй, единственное исключение. Остальные живут на Западе.

– Когда прекратилось финансирование из США?

– В 1991 году. Американцы поняли, что процесс развала СССР пошел, и решили, что больше финансировать «подрывные» СМИ нецелесообразно.

– Раз уж зашел разговор об отношениях ЦРУ – советские диссиденты, мне хотелось бы прояснить несколько вопросов. Но сначала коротко расскажите, как вы попали в диссиденты.

– Я росла в самой обычной московской семье инженеров. Окончила спецшколу с углубленным изучением французского языка. В 1978 году поступила на истфак пединститута и здесь столкнулась с людьми, которые совершенно по-другому воспринимали то, что происходило в стране. Мне дали прочесть несколько самиздатовских книг. Затем предложили вступить в группу «За установление доверия между Востоком и Западом». Неформальным ее лидером был Юрий Киселев. Наша группа была тесно связана с группой «За права инвалидов», которую возглавляли Николай Храмов и Евгения Дебрянская.

Одним из видов деятельности наших групп была рассылка писем протеста против тех репрессий, которым подвергались известные диссиденты. Подписать такое письмо означало открыто встать в оппозицию власти, перечеркнуть всю свою дальнейшую карьеру, возможность получения престижной работы и т. д., и т. д. Когда мне в первый раз предложили это сделать, объяснив все последствия подобного шага, я думала несколько дней. И подписала. Так я стала инакомыслящей.

– И каковы были последствия?

– Вызов в «первый отдел» института и долгий разговор «по душам». Тем не менее вуз мне окончить дали. А вот на работу ни я, ни мой муж устроиться так и не смогли. Я пошла в дворники, муж пытался устроиться учителем истории. Были случаи, когда муж уже договаривался с директором какой-нибудь школы, но не успевал он даже доехать до дома, как мне звонил директор и говорил, что просит считать все договоренности аннулированными.

Жестоким разочарованием стал визит нашей группы к Андрею Сахарову. В коридоре нас встретила Елена Боннэр и заявила, что наша группа на 75 процентов состоит из евреев-отказников и что им с нами не по пути.

– Сейчас в России некоторые бывшие работники спецслужб в публичных выступлениях утверждают, что диссиденты постоянно получали материальную помощь от Запада, в частности от ЦРУ, и что на самом деле жили не так уж плохо.

– Мне не известно ни одного такого факта. Наши контакты с Западом были постоянными. В страну под видом туристов приезжали известные правозащитники, политологи, советологи. Мы встречались с ними на частных квартирах, обменивались информацией, слушали лекции. Но передать деньги никто даже не пытался. Обмен валюты для туристов был строго лимитирован, а передать саму валюту означало подвести под расстрельную статью УК. Это сразу стало бы известно органам.

Единственная организация, которая нам помогала, – солженицынский фонд. Но что это была за помощь! Например, через очередного «туриста» – распорядителя фонда нам передают информацию о том, что в Ленинград придет корабль, на котором для нас есть посылка. Мы едем, и нам передают две сумки с вещами – довольно дорогими шубами. А у нас в Ленинграде буквально голодали жена и дети находящегося в заключении Льва Волконского. И вот мы бегаем по комиссионкам, по скупкам, чтобы продать и хоть как-то помочь семье.

– В 1988 году вы выехали во Францию. До развала СССР оставалось потерпеть совсем немного.

– Это сейчас кажется, что совсем немного. Мы же были уверены, что вся эта так называемая перестройка затеяна исключительно для получения западных кредитов. А потом все пойдет по-прежнему. Но были и другие причины.

Во-первых, стало совсем невмоготу. У нашего дома постоянно дежурила серая «Волга» с сотрудниками КГБ. Я потом много лет помнила ее номер, а уж самих дежуривших узнала бы и сейчас. В КГБ прекрасно знали о дате очередного собрания группы, и в этот день каждого из нас пытались каким-либо образом изолировать. Например, когда я была беременна, в день собрания мне позвонили, якобы из клиники. Плохие, мол, анализы, ребенок может родиться с отклонениями. Я, естественно, все бросила и поехала. А там ни о каком звонке никто ничего не знал. В ночь на 10 декабря 1987 года мы готовились к ежегодному митингу в день памяти политзаключенных на Пушкинской площади. А у нас дома провели обыск. Все перерыли. Но это тогда было обычным делом.

Во-вторых, я начала разочаровываться в диссидентском движении. Собственно, до 1987 года и движения никакого не было. Каждый диссидент был личностью, поступавшей в соответствии со своими убеждениями. Каждая группа коллегиально принимала решения об акциях, которые считала нужным провести. Никакого объединяющего начала не было. А в 1987 году начались попытки создавать партии. На основе нашей группы Валерия Новодворская создавала свой «Демократический союз». Одно время было даже непонятно, где группа, а где партия. Потом они стали собираться отдельно, в Подмосковье. Лера – она же речами убедит и заведет кого угодно. И сразу на акцию, на улицу, для массовости, не объясняя ребятам, чем они рискуют. Когда мы принимали решение, у нас был выбор, мы долго и мучительно все обдумывали. А у этих выбора не было. Их бросали на площади, как поленья в топку

В 1987 году начали выпускать политзэков. Появились международные гранты для узников совести и тех, кто боролся за права человека в эпоху застоя. Но претендовали на них не те, кого выпустили, – Валерий Сендерев или Сергей Григориянц, семья Марченко, уморившего себя голодом в тюрьме, – а в первую очередь те, кто, отсидев еще в пятидесятых – шестидесятых, весь период застоя просидел тише воды, ниже травы. Они вдруг оказались «лидерами движения правозащитников».

– Вы можете назвать фамилии?

Лера Новодворская, она же речами убедит и заведет кого угодно – и сразу на акцию, на улицу, для массовости, не объясняя ребятам, чем они рискуют. Их бросали на площади, как поленья в топку.

– Мне бы не хотелось никого обижать. Сергея Ковалева, например...

Жестоким разочарованием стал визит нашей группы к Андрею Сахарову. Одним из наших тезисов был призыв к отказу от развития атомной энергетики в том виде, в каком это делалось в СССР. Мы хотели, чтобы Сахаров, недавно вернувшийся в Москву, высказал свою точку зрения. В коридоре нас встретила Елена Боннэр и заявила, что наша группа на 75 процентов состоит из евреев-отказников и что им с нами не по пути. Они никуда выезжать не собираются. Сам Сахаров вышел буквально на минуту, сказал, что он за развитие атомной энергетики и нас не поддерживает.

– А кто такие евреи-отказники?

– Те, кто подал документы на выезд в Израиль, но по каким-либо причинам получил отказ. Такая ситуация могла тянуться два-три года. Эти люди в СССР потеряли все права. Поэтому шли на самые отчаянные акции, надеясь так допечь власти, чтобы те, в конце концов, сказали им: «Да катитесь вы в свой Израиль!» Нам с мужем, кстати, достаточно настойчиво предлагали выехать именно в Израиль. Но мы выбрали Францию, дождались оформления документов и в 1988 году уехали.

– Как вы относитесь к возвращению в новую Россию Солженицына, Аксенова, Войновича? Что это: ностальгия, поиск материальных благ?

– Здесь все намного тоньше. Я очень понимаю этих людей. Они ведь уезжали от режима, а не от читателей. А писатель ведь должен иметь постоянную связь со своими героями. И потом, русскому человеку очень плохо живется на Западе. Простите за тавтологию, но русская душа любит поговорить по душам. А там этого нет вообще – не принято. Русскому человеку там душно. Так что процесс вполне закономерный.

– Я чувствую, что когда упоминаю Солженицына, вы как-то напрягаетесь. С чем это связано?

– С его последним заявлением о восстановлении смертной казни. Оно повергло весь культурный западный мир в шок. Ведь он был культовой фигурой на Западе. До выхода «Архипелага» большая часть интеллигенции там действительно считала, что в СССР строится новое, справедливое общество, что там идут позитивные с точки зрения общемирового развития процессы. К тому же действовал эффект разгрома фашизма. Народ-победитель! «ГУЛАГ» все повернул на 180 градусов. И вдруг такое заявление. Когда Путин, к которому на Западе относятся сверхнастороженно, заявил, что он не поддерживает возобновления смертной казни, он набрал даже не сто, а все двести очков. А о Солженицыне я теперь, честно говоря, не знаю, что и думать.

– Вернемся в 1991 год. Деньги американского конгресса ушли. Злые языки утверждают, что после этого «Русская мысль» продалась римско-католической церкви.

Заявление Александра Исаевича Солженицына о восстановлении смертной казни повергло весь культурный западный мир в шок. Ведь он был культовой фигурой на Западе.

– С 1993 года основное финансирование газеты шло из фонда «Помощь церкви в беде». Это чрезвычайно богатый католический фонд, существующий на пожертвования католиков всего мира. Получить его поддержку удалось через Ирину Иловайскую. Она была давним личным другом и большим поклонником нынешнего Папы Римского. Устраивала все встречи Папы с деятелями новой России – с Ельциным, Гайдаром и так далее. Кстати, во время встречи с Ельциным Папа, подразумевая Иловайскую, сказал: «Вы даже не подозреваете, что у вас за спиной стоит лучший посол России»

За эту помощь газета должна была в каждом номере публиковать две-три полосы материалов религиозного характера экуменистического направления. То есть направленных на сближение всех христианских церквей: католической, протестантской, православной. Я не вижу в этом ничего страшного. Другое дело, что здесь мы не соблюли меры. Дело в том, что Иловайская настолько преклонялась перед личностью самого Папы, что в последние годы жизни начала публиковать откровенные дифирамбы Иоанну Павлу. Это было стратегической ошибкой. Многие наши традиционные подписчики из русской аристократии и интеллигенции принципиально отказались от газеты. Но сейчас финансирование закончилось, и я собираюсь эту ошибку исправить.

– Вы православная?

– Да. Я – церковный староста православного храма в Париже.

– Но при этом живете в католическом государстве. Вот с точки зрения православного, тесно общающегося с католиками, как вы относитесь к католицизму?

– Мне очень нравятся некоторые принципы и подходы католиков, которые я не наблюдаю у современной православной церкви. Во-первых, католическая церковь ни при каких обстоятельствах не вмешивается в политику. Во-вторых, там тоже бывают скандалы. Они связаны, например, с педофилией или гомосексуализмом, но выходит из них католическая церковь всегда очень достойно. И уж о посредничестве в торговле водкой или табаком не может быть и речи. В-третьих, ни один католический священник, иерарх не позволит себе ездить на таких машинах, жить в таких особняках, пользоваться такими благами, какими пользуются православные священники и иерархи в России и на Украине. Скромность – тоже один из основополагающих принципов.

– Вы не были в России более одиннадцати лет. Что поразило вас прежде всего?

– В плане внешнем Москва, конечно, поразила. И не рекламами и обновленными фасадами. Я никогда не думала, что в Москве столько золоченых куполов. Это чудо какое-то. Удивило то, что очень многие из тех, кто ничего не имел общего с диссидентами, признавались мне, что остро ощущали удушающую атмосферу и в семьдесят восьмом, и в восемьдесят седьмом. Значит, все, что случилось, все-таки закономерно.

– А что не понравилось?

Сергей Ковалев

– Какое-то атавистическое стремление людей выстраиваться под вертикаль власти. На Западе если человеку предлагают какую-то новую концепцию, идею, он очень долго думает, взвешивает, консультируется, прежде чем принять ее или не принять. А здесь один окрик – и все встали строем. Чисто русская черта, по-моему.

– Вы приехали в Россию искать партнера для издания «Русской мысли». И как успехи?

– Инициатива исходила не от меня. Мне позвонил заместитель министра печати Григорьев и предложил сотрудничество. С первого взгляда предложение выглядело вполне приемлемым. Я согласилась на дальнейшие переговоры, но с тех пор ко мне больше не обращались. Несколько раз приезжала в Москву, и, думаю, в Минпечати знали об этом, но тем не менее молчали. Если бы это происходило во Франции, я бы спокойно перезвонила своему предполагаемому партнеру и напомнила бы о договоренности. Но меня предупредили друзья-бизнесмены, что в России очень многое зависит от того, кто кому первый позвонил, кто какие слова сказал в самом начале. Именно в силу вот этих «национальных» особенностей западные бизнесмены так не любят иметь дело с Россией. Здесь могут наобещать с три короба, а затем пропасть навсегда.

– Но у вас есть какое-то объяснение происходящему?

– Мне кажется, г-н Григорьев действительно ждет, чтобы я позвонила сама. В этом случае я оказываюсь в роли просительницы, следовательно, мне можно навязать некие условия. Однако сделать из «Русской мысли» какой-то листок лесинского «министерства правды» в любом случае не получится. «Русская мысль» – это уникальное издание, аналогов ему нет в России, да и в мире подобных примеров немного. И оно является народным достоянием. Именно России. Это издание реально способно сыграть объединяющую роль для русских людей во всем мире. И относиться к нему надо соответствующе. Кроме того, мне бы хотелось сохранить тот замечательный авторский коллектив, который сложился вокруг газеты за десятилетия. Немаловажно, что для многих наших авторов публикации в «Русской мысли» – один из основных видов заработка, и бросать их на произвол судьбы я не имею права.


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку