НИКУДА НЕ ДЕТЬСЯ от Сани Васильева

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.02.2003

 
Леонид ВЕЛЕХОВ
 

 

В свои 44 года он оформил 115 спектаклей в 25 странах, собрал лучшую в мире коллекцию исторических костюмов из 5000 предметов, написал уникальную книгу «Красота в изгнании», воспитал не один десяток критиков моды и давно стал культовым персонажем московской и парижской художественной жизни. Обо всем этом он рассказывает, явно не страдая от излишней скромности. Но, что самое замечательное, все это соответствует истине.

 

 

– Вы, Саша, человек знаменитый, но мой первый вопрос не о вас. Так получилось, что вы оказались в Москве по печальному поводу – умерла ваша матушка. Я хорошо знал Татьяну Ильиничну Васильеву – замечательного педагога Школы-студии МХАТ, удивительно светлую, спокойную и мудрую женщину. Какую роль она сыграла в вашей жизни?

– Огромную. Потому что я выбрал искусство как способ существования исключительно благодаря родителям. Собственно, будучи сыном художника и актрисы, я просто пошел по их стопам. С мамой нас связывало больше, чем может связывать в столь зрелом возрасте мать и сына. Мама была моим лучшим другом. И это при том, что последние двадцать лет я жил далеко, за границей, совершенно самостоятельной жизнью. Но мы созванивались еженедельно, каждое лето проводили вместе, путешествуя по Европе или отдыхая в нашем фамильном имении в Литве...

– Отец, великолепный художник театра Александр Павлович Васильев, наверное, оказал на вас не меньшее влияние. Прошло больше двадцати лет, но я хорошо помню шок, который испытал на выставке его живописи летом 1981 года в залах Академии художеств на Кропоткинской. Время было совсем застойное, в этих залах выставлялись только придворные соцреалисты. И вдруг – Голгофа, ангелы, духи, ожившие игральные карты, летающие тарелки... И все это не в лубочно-наивной манере, а в изысканной, заставляющей вспомнить запрещенный в ту пору «серебряный век»... Я помню серию полотен, посвященных балбеткам – скалкам для раскатывания теста. Это были удивительные балбетки – они болтали, сидя на скамейке, ссорились, ревновали, любили друг друга: целый фантасмагорический мир. Балбетки чем-то походили на нас – оболваненных, живущих дурацкой, выморочной жизнью, не знавших, что можно жить совсем по-другому, но при этом тоже умудрявшихся быть счастливыми, любить и творить...

– Я хорошо помню эту выставку с многочасовыми очередями. Она была сделана к 70-летию отца. Действительно, отец поразительным образом нашел возможность выразить в живописи свои взгляды на жизнь, не совпадавшие с официальными. При том, что сам он был человеком вполне официальным – мэтр, секретарь правления Союза художников, народный художник, член-корреспондент, лауреат. Однако не член партии, что было удивительно при всех этих регалиях и постах. На предложения вступить в КПСС он неизменно отвечал: «Я еще не готов». Отец был знаменит в первую очередь театральными работами – «Лесом» в Малом театре, «Снегурочкой» в Большом, «Плодами просвещения» во МХАТе, «Последней жертвой» в Моссовете. Но живопись в его жизни играла особую роль. Он уходил в свою мастерскую на Фрунзенской набережной в девять утра, возвращался в девять вечера и рапортовал нам с мамой о создании нового натюрморта или портрета... Картины он ведь писал «в стол» – как некоторые советские писатели свои романы, – без большой надежды увидеть их развешанными на стенах выставочного зала. Я помню, как его ангелов сняли уже со стены Манежа – была какая-то большая «отчетная» выставка Союза художников, – очень вежливо сказав: «Лучше не будем, Александр Павлович, этого показывать. Наша советская публика еще не готова к восприятию таких образов...»

Княгиня Л.П. Оболенская, княгиня М.С. Трубецкая и М.М. Анненкова в модном доме «ТАО». Париж, 1926 г.

Вот так мои родители на меня и влияли – личностью и творчеством. И поэтому, эмигрировав в Париж в 1982 году, я проигнорировал все соблазнительные предложения открыть блинную или заняться преподаванием русского языка и продолжил заниматься своей профессией. Что было далеко не самым простым способом утвердиться в новой жизни.

– Кстати, а почему вы уехали? Такая замечательная, благополучная семья, ваша собственная карьера театрального художника тоже складывалась весьма успешно...

– Все так. Но только в тени большого дерева ничего не растет. Пока я жил здесь, меня постоянно попрекали отцом, говорили, что я работаю благодаря тому, что папа нашел мне контракт, читаю лекции благодаря тому, что это организовала мама, и так далее. Мне хотелось доказать: я и без них чего-то стою...

– Значит, в каком-то глубинном, психологическом смысле родители вам мешали? Вернее, их известность...

– Да, конечно. Увы, зависть – неотъемлемая часть нашей национальной культуры.

– Как отнеслись к вашему отъезду родители?

– С пониманием. Отец написал мне трогательное письмо с такими словами: «Поступай так, как тебе велит сердце». Хотя он из-за моего отъезда имел неприятности. Родители бывали за границей и понимали, что таких возможностей, как там, мне здесь не получить. Я говорю не о материальном благополучии, а о знаниях и впечатлениях, о возможности путешествовать, увидеть мир. Для художника это особенно необходимо. Останься я в СССР – сколько еще лет мне пришлось бы ждать шанса посмотреть Италию, замки Франции и Испании, остатки древних цивилизаций Южной Америки или старый Китай? Это сейчас каждый студент может поехать на летние каникулы собирать клубнику в Голландию или красить дома в Швецию. Тогда мы и помечтать об этом не могли.

Опыт мытья посуды

 

княгиня Ирина Юсупова (дом «Ирфе», 1924 г.)

– Как началась ваша знаменитая коллекция?

– Я начал ее собирать еще в Советском Союзе, когда комиссионные и антикварные в Москве были наперечет. Они покупали только уникальные музейные вещи, а люди переезжали в новые квартиры и выкидывали на помойки самые ценные семейные реликвии. Такое было в людях воспитано отношение к прошлому – бросовое. Мне было двенадцать лет.

– Ну что вы могли собрать в двенадцать лет?

– Первую икону я принес с помойки, когда мне было восемь, если уж на то пошло. А в двенадцать я уже собирал старинные платья, зонтики, вышитые бисерные ридикюли, шляпы, туфли, альбомы со старинными фотографиями. Обо мне тогда сделали телепередачу! А когда мне было шестнадцать, журнал «Юность» опубликовал со мной интервью уже как с известным коллекционером антиквариата. Назывался материал «Никуда не деться от Сани Васильева». В Париже начинать, конечно, пришлось с белого листа, но кое-что у меня за плечами было. Свой первый контракт в театре города Пуатье я получил через два месяца после эмиграции. Так что мыть посуду на Монпарнасе пришлось недолго...

– Но все-таки пришлось?

– И я этого не стыжусь. Это был полезный опыт. С тех пор я очень хорошо мою посуду. Я и ковры пылесосил, и стирал занавески, и серебро чистил в чужих домах. А после премьеры в Пуатье пошли контракты с французскими театрами. Первые эскизы балетных костюмов для Парижа мне заказала Майя Михайловна Плисецкая. И сказала: «Сашенька, вы должны работать для балета!» Эта фраза сыграла большую роль в моей дальнейшей биографии.

Я с ней как с визитной карточкой ходил.

княжна Мия Оболенская (дом «Ирфе», 30-е гг.)

В 85-м я получил первый зарубежный контракт – в Рейкьявике. С тех пор работал в Бельгии, Италии, Швейцарии, Португалии, Англии, Китае, Гонконге, Сингапуре, Австралии, США, Канаде, Мексике, Турции. Всего я оформил 115 постановок. Мне говорят, с таким послужным списком пора на пенсию. Но я пока не собираюсь.

– Когда вы вернулись в Россию?

– В первый раз мне позволили приехать в 1990 году. До этого въездной визы не давали с формулировкой: «Нецелесообразно». Таким образом власти сделали из меня если не национальную звезду, то национальное достояние.

– А какая разница между звездой и достоянием?

– Звезду знают все, а достояние – избранные. Но я, конечно, шучу. Просто, когда я наконец приехал, то уже был известным человеком, и это обеспечило повышенное внимание СМИ к моей персоне и ко всему, что я здесь делал, – оформлял ли спектакли, читал лекции или делал программы для телевидения.

Гардероб Татьяны Налбандовой

 

– Что такое ваша коллекция сегодня? Сколько в ней экспонатов, если, конечно, они поддаются подсчету?

– Я человек педантичный. Моя коллекция по истории костюма включает пять тысяч предметов туалета – платья, аксессуары, шляпы, обувь, зонты, сумки, корсеты. Ее временные рамки – от самого начала XVIII до самого конца XX века. Я обычно так и называю выставки – «Три века европейской моды». Хочу сделать на основе коллекции музей моды. В великой России, к слову, до сих пор нет музея моды...

княжна Надежда Щербатова (середина 30-х гг.)

– В великой России и коллекция ваша до сих пор не выставлялась.

– А в Австралию, между прочим, я ее уже трижды возил. Так вот, к пяти тысячам предметов туалета прибавьте огромный фонд старинных фотографий, начиная с первых дагерротипов 1850-х годов. Эта часть коллекции – больше десяти тысяч единиц. Плюс фонд модных иллюстраций и рисунков, модных журналов XIX и XX века, хорошая библиотека. И еще приличное собрание исторического портрета XVIII-XIX веков – пастель, масло, всего более ста вещей.

– И где вы все это держите? Не дома же?

– Нет, конечно. У меня небольшая трехкомнатная квартира в Париже. Ее сфотографировали многие западные журналы и, по-моему, все российские. Поэтому она кажется огромной и роскошной, но это не так. Коллекцию я держу в деревне Бису под Парижем, в арендованном хранилище. Хотя, поверьте, человек я небогатый. Моя коллекция стоит больших денег, но в том-то и дело, что все появляющиеся у меня средства, все гонорары я вкладываю в нее. Я без конца покупаю новые экспонаты. Хотя и в дар часто получаю ценные вещи. Последний по времени подарок – платье Майи Михайловны Плисецкой, которое она мне подарила во время нашей недавней встречи в Литве. Мы ведь по Литве соседи: у Плисецких-Щедриных имение в Тракае, а наше, о котором я упоминал, доставшееся нам по линии Гулевичей (девичья фамилия моей мамы), – в 35 минутах езды. Будучи в последний раз с выставкой в Австралии, я получил очень ценные подарки от живущих там «русских харбинцев» (русских обитателей Харбина, бежавших из Китая в годы культурной революции. – Л.В.).

Хотелось бы со временем купить замок где-нибудь на юге Франции и там обустроить коллекцию, открыть собственную школу моды и костюма. Между прочим, по московским меркам такой замок не так уж дорог – около 200 тысяч долларов. В Москве столько может стоить квартира.

– Ну, замок еще привести в порядок надо, обустроить...

– Нет-нет, это цена замка в хорошем состоянии. В плохом и за тридцать тысяч можно найти. А загородный дом во Франции вообще можно за пять – десять тысяч купить.

Тея Бобрикова и неизвестная манекенщица (дом «Ланвен», 1928 г.)

– Назовите две-три жемчужины вашей коллекции...

– Одна из лучших ее частей – гардероб русской миллионерши Татьяны Налбандовой, хозяйки завода петровской водки. Она приехала в Париж с полным гардеробом и, ожидая падения большевиков, не распаковывала чемоданы. Ждала-ждала, мода тем временем переменилась. Она заказала новые туалеты. А ее московские чемоданы были распакованы только в 1992 году. Вся эта уникальная коллекция попала ко мне. Ни Эрмитаж, ни московский Исторический музей не могут ничего противопоставить целостности и сохранности этого гардероба. Конечно, моль чуть-чуть потратила соболиные шубы, но это все издержки... У меня уникальная коллекция вееров рококо 1750-1760-х годов – двадцать пять штук...

– Она тоже пришла целиком?

– Нет, веера я собирал по всему миру. И, наконец, еще одна жемчужина, как вы выражаетесь, – уникальные костюмы, сделанные по эскизам Бакста в мастерской Ламановой.

– Коллекционирование часто связано с мистикой: у каждой вещи своя аура, тем более когда это личные вещи, предметы туалета. Что-нибудь мистическое случалось в процессе охоты за экспонатами?

– Не так уж часто. Как-то, работая в Большом театре Мехико, я купил на тамошнем блошином рынке половину веера эпохи романтизма. Замечательной красоты вещь, но надвое разломанная, только половинка осталась. Приехав через несколько лет, на том же рынке, причем у другого торговца, я нашел вторую половину, которая словно меня дожидалась. Мистика ли это? Скорее, просто на ловца и зверь бежит.

– Вывели ли вы для себя какие-нибудь закономерности в процессе коллекционирования? Скажем, где сохранилось больше русских вещей?

Александр Александрович

– В России сохранилось много ценностей. Другое дело, в каком они состоянии. Много вещей траченых, битых. Те же платья из-за послереволюционной бедности перешивались, перелицовывались по многу раз. Жизнь в коммуналках не способствовала музейной сохранности предметов, которые я собираю. Обнаружить в России гардероб Татьяны Налбандовой нельзя и мечтать. А в остальном – какие закономерности? Например, замечательную коллекцию русских кокошников XVIII века я купил в Белграде – их собрал до революции сербский посланник в Петербурге. Много кокошников я нашел в Лондоне. Недавно, будучи в Турции, набрел в Стамбуле на уникальное русское купеческое платье 1860-х годов из шелковой ткани «в большие букеты».

– Вот и закономерности: все ведь маршруты русской эмиграции – Белград, Константинополь...

– Да, конечно. Но самое главное для коллекционера – не закономерности искать, это ведь не наука, а жить с широко открытыми глазами. Тогда много найдешь.

– У вас наверняка агентура по миру...

– Конечно, есть люди, которые мне сообщают о новых поступлениях, что-то для меня придерживают. Скажем, в Лондоне есть одна индуска, специалистка по кринолинам и тюрнюрам. Я у нее постоянный покупатель. В Америке есть люди, которые ищут вещи специально для меня. Другое дело, что на хорошую вещь не всегда хватает денег. Я ведь частное лицо, за мной нет и никогда не было никаких фондов или спонсоров. Вот досада, что ни разу в жизни мне не встретился какой-нибудь нефтяной магнат, который сказал бы: «Какие проблемы? Мы вам поможем собрать музей костюма!»

Спасенная красота

 

– Возможно, вы со мной не согласитесь, но, на мой взгляд, самое замечательное, что вы сделали, – это «Красота в изгнании». В этой книге о русских красавицах, уехавших из России после 1917 года и ставших в эмиграции – в Париже, Берлине, Харбине, Константинополе – манекенщицами, портнихами, хозяйками модных домов, законодательницами европейской моды и стиля, вы открыли и сохранили для истории целую эпоху из жизни нашей нации. Когда я читал книгу, изумительно изданную издательством «Слово», рассматривал удивительные женские лица, у меня было ощущение, что какая-то русская Атлантида на глазах поднимается из глубин забвения. Вот вы пишете, что эти женщины, принадлежавшие к лучшим фамилиям России и вынужденные в эмиграции впервые в жизни пойти работать, чтобы не погибнуть с голода, по сути дела, изобрели ремесло манекенщицы. Это особенно интересно сегодня, когда эта профессия стала одной из престижных и многие ее представительницы – культовые фигуры, наряду с кинозвездами и звездами шоу-бизнеса...

– Да, именно эти женщины облагородили профессию. Если до русской эмиграции и существовали манекенщицы из числа кафешантанных певиц и кордебалетных балерин, то это было занятием, что называется, низкого свойства. Титулованные аристократки сделали его светским. То, что сегодня жениться на манекенщице почтут за честь нефтяные магнаты, – заслуга наших многочисленных княжон и графинь, которые вышли в 20-е годы на подиум. Я посвятил книгу парижанке, русской портнихе Наталье Петровне Бологовской. Она первая рассказала мне о русских портнихах и манекенщицах и русских домах моды на Западе. Мы встретились, едва я приехал в Париж, и для меня это было совершенным откровением. Хотя, как вы понимаете, я был не самым далеким от истории и моды человеком. Для «Красоты в изгнании» я десять лет собирал в архивах документы: ни одной книги или даже рукописного исследования на эту тему не существовало.

Александр Павлович в Венеции

– Труды себя оправдали: книга стала бестселлером, издана в Нью-Йорке и, главное, в России, где ее давно не найдешь ни в одном магазине...

– В марте выйдет третье издание. Для меня тоже особенно важно, что книга получила резонанс в России. Она здесь помогла привить совершенно новый патриотизм – в области моды. Теперь многие говорят: «Мы, русские, в Париже еще в незапамятные времена диктовали моду...» Это, конечно, шутка, но в ней есть доля правды. Я считаю, есть моя заслуга в том интересе к моде и ее истории, который в последние годы возник в России. Какой журнал ни открой – статья по истории моды, про какого-нибудь дизайнера, знаменитую манекенщицу. Этого никогда раньше не было! И я счастлив тем, что сегодня русские люди хотят гордиться своими соотечественницами – портнихами, манекенщицами, вышивальщицами, кружевницами.

– Вы ведь многих из этих замечательных женщин застали, когда приехали в Париж двадцать лет назад...

– И до сих пор жива знаменитая манекенщица 20-х годов Тея Бобрикова, звезда дома «Ланвен». Я застал многих «мисс Россия» – победительниц конкурсов красоты 30-х годов. Встречался с внучкой Юсупова Ксенией Эсфири, с княгинями Трубецкими, Оболенскими, с представительницами самых громких русских фамилий. Их объединяло одно – безумная любовь к своей стране и боль за нее. Чего в самой стране я ощущаю далеко не всегда. Все эти люди, прожившие на чужбине многие десятилетия, не переставали чувствовать себя русскими, частью России. Число красавиц среди этих женщин превосходило все мыслимые пропорции. Я назову леди Апди, урожденную Ию Ге, внучатую племянницу знаменитого художника, Варвару Раппонет, манекенщицу дома «Скиафаррели» в 40-е годы, Аллу Ильчун, манекенщицу дома «Диор» в 40-50-е... Некоторые из них сначала не хотели открывать мне двери, ссылаясь на то, что я видел их фотографии 30-х годов, а к 90-м они несколько изменились. Телезрители их видели в цикле моих передач «Дуновение века». Его уже дважды показали по каналу «Культура», номинировали на «Тэффи». «Тэффи» я так и не получил. Но это меня не расстроило, я понимаю, что здесь, в стране, другие приоритеты. Сейчас на «Культуре» мы готовим новый проект – об истории предметов моды. Он должен выйти весной.

– Ваши героини были исключительно красивы даже в 90-е, когда мы их увидели в «Дуновении века». А были ли среди них женщины, необычные по своим интеллектуальным, моральным качествам?

– Безусловно. Например, Гали Баженова получила орден Почетного легиона за участие во Второй мировой войне. Она руководила полевым передвижным госпиталем в армии де Голля. Людмила Лопато, замечательная певица и актриса, сейчас издала в Москве книгу о своем жизненном пути. Помимо успешных выступлений на сцене, в 60-е годы она открыла ресторан «У Людмилы», который долго оставался самым модным и престижным заведением Парижа, собиравшим за своими столиками элиту нации.

Русская модница на Елисейских Полях

 

– Саша, вы много лет занимаетесь модой. Сформулируйте, что это такое...

Татьяна Ильинична на сцене ЦДТ

– Мода – это манера жить. Манера жить в данную эпоху. Мода не начинается и не заканчивается на одежде, она включает весь комплекс поведения в обществе. Это и манера ходить, отдыхать, путешествовать, держать тех или иных собак или цветы... Мода тотальна, мы все живем под ее диктатом, и вырваться из ее когтей, показать свою эксцентричность и экстравагантность – удел избранных.

– Вспоминая советскую Россию, Москву времен нашего детства и юности: мы что, были полностью отрезаны от мира, в котором царствовала мода?

– Конечно, нет. В книге «150 лет русской моды в фотографиях», которая сейчас готовится к публикации, я как раз объясняю, каким образом мировая мода просачивалась в СССР. Это не был постоянный процесс, он шел рывками. Очень сильным был импульс 1940 года, после занятия советскими войсками Прибалтики и Западной Украины. Открытие таких модных городов, как Рига и Львов, дало колоссальный импульс вдохновению советских модниц. Затем 1945 год: не только из Германии, но из Манчжурии, как пел Высоцкий, «пришла страна Лимония, сплошная Чемодания». Потом суровое затишье 50-х – и новый всплеск в связи с фестивалем молодежи и студентов 1957 года... Хрущевская оттепель, когда в Москве появились первые выставки западных стран... Мини-юбка десять лет ждала, чтобы выйти на московские улицы. Ее изобрели в 1961 году, а у нас она появилась в начале 70-х. Я не говорю, что наша мода всегда отставала на десять лет, но на пять-то уж точно. В эпоху Брежнева фарцовщики хорошо постарались, чтобы приобщить Россию к мировой моде. Сейчас момент отставания практически сведен на нет. Все знают, что новые русские – самые модные клиенты в мире. Немного найдется французов, англичан или американцев, которые бы так пристально следили за тонкостями моды, как новые русские.

– Только нет ли в этой приверженности моде излишества, чрезмерности, вообще присущей русскому человеку?

– Конечно, есть, вы абсолютно правы. Русских модниц на Елисейских Полях видно за сто метров. Нередко они выглядят карикатурно, потому что принимают фотографии в «Вог» или «Харперс» за буквальное руководство к действию. Они не понимают, что стилист в модном журнале создает образ вовсе не для улицы, а чтобы дать людям некую идею, квинтэссенцию стиля... Но это все пройдет. Это болезнь роста, расплата за долгие годы самоизоляции России. Я пристально слежу за приобщением страны к моде, за развитием модного бизнеса. В каком-то смысле стараюсь его стимулировать – преподаю уже десять лет в МГУ, в Высшей школе экономики, разъезжаю с лекциями по городам России. В Самаре, на родине отца, провожу каждый год конкурс моды «Поволжские сезоны Александра Васильева». Не могу вам передать, насколько талантлива российская провинция. Россия возвращается в Европу во всех смыслах, в том числе в модном.

 


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку