Непонятый император / 200 интервью с репрессированными / Два брата Бенуа

Автор: Алексей МОКРОУСОВ
10.02.2017

Два брата Бенуа

После революции Александр Бенуа едва не стал министром культуры, сперва во Временном правительстве, затем у Ленина – Горького

Альберт Бенуа (1852–1936) «Чудотворения». Акварели из российских и зарубежных частных собраний. – М., 2016. – 216 с.

Александр Бенуа (1870–1960) «Радостный труженик». Акварели, театральные эскизы из российских и зарубежных частных собраний. – М., 2016. – 260 с.

Семья Бенуа – уникальное явление в русском искусстве. Бенуа много, Бенуа разные, породнившись с Лансере и Серебряковыми, они образовали уникальный по обилию талантов клан людей, много чем запомнившихся культуре. Московский аукционный дом «Кабинет» издал два тома, посвящённых братьям Альберту (1852–1936) и Александру Бенуа (1870–1960), здесь воспроизводится множество произведений из труднодоступных частных собраний. Самым известным сегодня можно считать младшего брата – во многом он обязан этим своей работой в «Русских сезонах» Дягилева, во многом благодаря театру он и остался в истории искусства. Не случайно в подготовленном «Кабинетом» альбоме так много его эскизов декораций и костюмов к оперным и драматичеcким постановкам, им посвящена примерно треть всех иллюстраций. Судя по списку вещей Бенуа, выставлявшихся на выставках с 1891 года и по наши дни – в альбоме проанализированы 104 каталога – сотрудничество с «Русскими балетами» стало звёздным часом художника. После революции Александр Бенуа едва не стал министром культуры, сперва во Временном правительстве, затем у Ленина – Горького. Наверное, он мог бы сделать и карьеру в СССР, что удалось Грабарю, или хотя бы остаться в профессиональной жизни, как его товарищи по «Миру искусства» Евгения Лансере и Ольга Остроумова-Лебедева, но он вовремя одумался и при поддержке того же Дягилева уехал-таки в любимую Францию, где получил уже известность в основном как критик и мемуарист.

Старший же брат Альберт Николаевич был известным архитектором очень и популярным акварелистом. В книге воспроизводится уникальный альбом сделанных во время поездок рисунков, а также 39 открыток с репродукциями работ, выпущенных, в частности, Общиной святой Евгении и издательством «Ришар». Жанр открытки был очень популярен у художников рубежа веков, заниматься им не гнушались ни традиционалисты, ни революционеры в искусстве, например экспрессионисты. Публикуются и 86 акварелей из частных российских и зарубежных частных собраний, созданных с 1878 до середины 1930-х – по ним видно, как много путешествовали успешные авторы: здесь и виды Италии, и Швейцария, и Россия, бывал Альберт Бенуа и на Дальнем Востоке, в Китае, Корее и Японии. Всего впервые составленный и публикуемый в альбоме указатель работ Альберта Бенуа насчитывает более 1000 произведений. Чтобы их отыскать, пришлось изучить множество публикаций, от каталогов выставок Общества русских акварелистов в Санкт-Петербурге, Москве и Гельсингфорсе до выставок Первого дамского художественного кружка – акварель всегда была любимым занятием знати, не зря Бенуа входил в близкий круг Алексанра III и его семьи.

Конечно, успешные люди и сегодня много ездят, но все же есть разница между селфи в «Инстаграме» и акварелью. Впрочем, и у радостной жизни бывает трагический конец. Вынужденная эмиграция обернулась профессиональной катастрофой – в Париже 1920-х Альберт Бенуа как акварелист был уже никому не нужен, былого успеха здесь он уже не добился, он доживал свои дни в бедности, и лишь хлопоты родных, эта главная опора художника в старости, скрашивали его существование.

Среди других редких изданий «Кабинета» – альбом «К пользе и славе России», посвященный творчеству офицеров-художников и скульпторов XIX – начала ХХ веков, он также базируется на малоизвестных частных коллекциях.

 

200 интервью с репрессированными

От неминуемой гибели подростка спас один из русских охранников, бородатый, «похожий на православного священника»

Мир ГУЛАГа и спецпоселений: рассказывают свидетели из Центральной и Восточной Европы. / Под рук. А. Блюма, М. Кравери, В. Нивлон. Перевод с франц. Э. Кустовой. – М.: Политическая энциклопедия, 2016. – 192 с.

После начала Первой мировой около миллиона жителей Восточной и Центральной Европы были высланы в отдалённые регионы СССР как спецпоселенцы, многие попали в концлагеря. Депортации продолжались до смерти Сталина, тем не менее о них мало пишут и говорят, даже по сравнению с преступлениями против советских граждан.

Авторы нового сборника, исследователи из разных европейских университетов, объездили отдалённые уголки Европы, России и Казахстана, записали около 200 интервью с репрессированными, в книге они встроены в очерки и приводятся в виде обширных цитат. Темой очерков стали репрессии как против жителей будущих социалистических стран, так и против граждан советских республик, среди её героев – трансильванские саксы, поляки, украинцы, эстонцы, немцы, отправленные в лагеря или на поселения в Сибирь или Казахстан.

В статье Мальте Гриссе приводится, например, её беседа с 80-летним Зигфридом Готшалком (интервью было взято в 2012 году). В 1945-м 16-летнего подростка арестовали сотрудники НКВД они требовали

признаться в том, что он руководит террористической группой, взорвавшей мост и уничтожившей девять танков. Допросы редко продолжались больше часа, но избивали Готшалка так, что он всякий раз терял сознание. Особой пыткой было помещение в камеру, по колено наполненную холодной водой. В ней не было ни нар, ни табуреток, удавалось лишь стоять. От неминуемой гибели подростка спас один из русских охранников, бородатый, «похожий на православного священника», он незаметно передал доску, которую удалось укрепить на стене и тем самым спастись.

Готшалк ни в чём не признался, но его все равно отправили в Сибирь. Перед этим он отсидел в лагере в Фюнфайхене на территории Восточной Германии, и, по его воспоминаниям, это было гораздо хуже, чем алтайский Прокопьевск с его 50-градусными морозами.

Бессмысленность незаслуженного наказания умножалась бессмысленной формой самого наказания. Но и здесь система иногда давала сбои, переходя от тотального подавления к неожиданным исключениям: где-то избирательно допускались послабления, немыслимые в остальных местах. Так, в 1946 году латышским детям, потерявшим хотя бы одного из родителей, неожиданно разрешили вернуться из ссылки домой, об этом рассказывается в статье Жюльет Дени «Образы детства». Она же пишет и о поразительных возможностях, открывавшихся порой после войны перед ссыльными и их друзьями. В одном случае речь идёт о велосипеде, подаренном начальнику железнодорожной станции приехавшим за детьми из одной семьи латышским археологом Уртаном. Якобы за него он смог получить один, «а потом ещё два вагона» для детей других ссыльных.

Звучит как миф, характерный для лагерей, в отличие от 80 километров, которые пешком прошла от места ссылки до вокзала в Иланском (это административный центр в Красноярском крае) одна из героинь Дени, Сильва Линарте (её семью депортировали 14 июня 1941 года, дав на сборы лишь 25 минут). Позднее её матери удалось бежать со спецпоселения домой: «благодаря присланным из Латвии деньгам ей удалось подкупить коменданта, который выдал ей разрешение уехать в двухнедельный отпуск и пообещал никому не сообщать в течение месяца об её исчезновении». Добравшись до Латвии, она «поселилась с дочерьми в одной из комнат их бывшего дома, в котором теперь располагалась школа. Передышка, однако, была недолгой: в марте 1949 года семья Сильвы стала свидетельницей новой волны депортаций, затронувшей в первую очередь латвийскую деревню. Всякий раз, когда мимо них проезжала машина, они считали, что это за ними; но в тот год их так и не тронули. Тем не менее они понимали, что скоро придёт и их черёд». Он и пришёл – год спустя «вся их семья была вновь выслана в Сибирь» – через несколько тюремных пересылок они вновь оказались в Красноярском крае, где мать с удивлением узнала, что за побег она не получила лагерного срока, а вновь должна жить на спецпоселении.

Понятно, что жизнь спецпоселенца под надзором коменданта в затерянной деревне отличалась от жизни заключённого ГУЛАГа – об этом ужасном опыте в книге тоже говорится подробно. Хотя и поселенцам приходилось терпеть и голод, и нужду. Но все же им удавалось часто сохранять свой уклад и образ жизни. На публикуемых в сборнике фотографиях середины 1950-х можно увидеть свадебные церемонии и обряд крещения у литовских спецпоселенцев, а также алтарь в лесах Хара-Кутула, куда литовские католики ходили на воскресную молитву. На фоне других ужасов это выглядит

почти как нормальная жизнь, но именно «почти». Травмы, полученные от такого опыта, мучительны, они не заживают долго, передаваясь в поколениях, и эта цикличность кажется не менее страшным итогом истории, чем немая статистика замученных и убитых.

 

Непонятый император

Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности Павла I

Павел I: proetcontra: антология / сост. И. Е. Барыкиной, В. Г. Чернухи; вступ. ст., коммент. И. Е. Барыкиной. – СПб.: Издательство РХГА, издательство «Пальмира», 2017. – 973 с.

В русской истории не было более непонятого и непонятного императора, чем Павел I. Одни видели в нём почти сумасшедшего на троне, другие – реформатора, который пытался сделать многое, а в итоге мало в чем преуспел. Инерция русской жизни и особенности характера определили его судьбу. Чтобы понять Павла лучше, надо обязательно хоть раз в жизни побывать в Михайловском замке, где он провёл последние месяцы жизни и где был убит теми, кого считал своими друзьями. И надо съездить в Гатчину, полные меланхолии дворец и парк, среди всех загородных императорских дворцов куда больше передающие дух русской жизни, чем Петродворец или Ораниенбаум.

Павел любил Михайловский замок, знаменитому литератору Августу фон Коцебу он заказал описание замка, которое должна была прочитать вся Европа (перед этим Коцебу арестовали на русской границе и отправили как возможного шпиона в ссылку в Курган Тобольской губернии, затем Павел, прочитав его пьесу, спешно его помиловал, подарил имение в Лифляндии с 400 крепостными и сделал директором немецкого театра в Петербурге). Любовь распространялась и на нижние чины охранявшего его караула лейб-гвардии Преображенского полка, его собственного батальона, те получали «ежедневную мясную и винную порцию», офицеры же, пишет современник, получали «сверх жалованья столовые деньги, чего ни в одном гвардейском полку и даже в других батальонах того же полка никогда не производилось».

Эти воспоминания офицера и помещика Михаила Леонтьева, приведенные в книге «Павел I: pro et contra: антология», судя по всему, написаны большей частью по разговорам старших, так что они интересны скорее как свидетельство того, каким Павел виделся в провинции. Воспоминания извлекли из журнала «Русский архив» за 1913 год. Большинство публикуемых в сборнике текстов – из редкой периодики XIX – начала XX века, хотя составители не чураются и хрестоматийных высказываний, особенно необходимых в таких сложных случаях, как судьба последнего в истории России насильно свергнутого с трона императора, да ещё и убитого в ходе государственного переворота.

Несмотря на общий скепсис по отношению к стилю павловского правления, хочется согласиться с Ключевским, понимавшим непопулярность своей позиции: «Я не разделяю довольно обычного пренебрежения к значению этого кратковременного царствования, – писал он в лекциях «Курса русской истории», – напрасно считают его каким-то случайным эпизодом нашей истории, печальным капризом недоброжелательной к нам судьбы, не имеющим внутренней связи с предшествующим временем и ничего не давшим дальнейшему: нет, это царствование органически связано как протест – с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников – с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности императора, борьба с сословными привилегиями – его главной задачей. Так как исключительное положение, приобретённое одним сословием, имело свой источник в отсутствии основных законов, то император Павел начал создание этих законов».

Психиатр и публицист Павел Ковалевский обращал внимание на стечение обстоятельств в судьбе будущего императора: «Ставши самостоятельным главою семейства, наследник русского престола не принимал, однако, никакого участия в делах государственных и ограничивался тихою, замкнутой семейной жизнью. Впрочем, в нём всегда трудно было усмотреть постоянство и устойчивость: то он стремился сделаться популярным, то бросал это и проявлял отсутствие самого простого внимания к его окружающим. По мнению английского посла Гунинга, в то время у Павла Петровича не было характера: он легко воспринимал впечатления, но он легко их и забывал. Зато часто у него проявлялась раздражительность, принимавшая иногда очень серьёзные размеры. Любимым занятием Павла были домашние спектакли, где принимали участие как он, так и его приближенные. В выборе членов своего общества, своих удовольствий и даже в своём образе мыслей он вполне подчинялся своей супруге, Наталии Алексеевне. Вообще последняя была очень честолюбива и, не закончись её жизнь преждевременно чахоткою (Ковалевский ошибается: великая княгиня умерла во время родов. – ред.), – неизвестно, что было бы… Великий князь очень любил свою супругу. Казалось, и она относилась к нему так же, но затем скоро обнаружилась её измена, и притом с человеком, которого Павел любил и считал своим другом. Это был Разумовский. Павел не мог простить и забыть этот гнусный поступок человеку, которому он дарил своё расположение и любовь».

Не существует единой версии смерти императора, мемуаристы описывают её по-разному, хотя почти все свидетельства сводятся к тому, что заговорщики довольно много разговаривали с Павлом, перед тем как его убить. В финальном разделе книги «Художественный образ» приводятся фрагменты прозы, эссе и театральных произведений Владислава Ходасевича, Георгия Чулкова, Дмитрия Мережковского, Юрия Тынянова и Ольги Форш.

Книга вышла в рамках серии «Pro et contra», одной из лучших, появившихся в постсоветском книгоиздании.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку