НОВОСТИ
Покупать авиабилеты можно будет без QR-кода, но с сертификатом на Госуслугах
sovsekretnoru

Нарком с незаконченным низшим

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.10.2006

 
Николай ЯМСКОЙ
Специально для «Совершенно секретно»

«ОГОНЕК», №34, 1937 Г.

Во времена ежовского карьерного триумфа в торгсиновской зеркальной витрине на Смоленской площади красовался плакат «Богатыри». Три «богатыря», три наркома – главный военный страны Ворошилов, главный дипломат Литвинов и главный палач Ежов – гордо восседали на сказочных васнецовских конях. Последний зорко вглядывался вдаль, приблизив ко лбу ладонь в «ежовых рукавицах». Конечно, государственная машина всегда порождает особый вид служивых людей, готовых выполнить любое задание власти. Но даже в рядах свирепой сталинской бюрократии трудно было сыскать такого исполнительного чиновника, как Николай Иванович Ежов.

Реабилитации не подлежит

 

Внешне этот тщедушный человек ростом 151 сантиметр выглядел довольно жалко. До занятия высокого поста на Лубянке и облачения в мундир генерального комиссара государственной безопасности (по современной иерархии это маршал) Николай Ежов, пожалуй, запомнился сослуживцам лишь единственным, неизменно мятым костюмчиком в комплекте с такой же, похоже, несменяемой сатиновой косовороткой. А еще – тишайшим поведением. В компаниях будущий нарком задушевно пел русские народные песни. И лучше всего – свою любимую «Ты не вейся, черный ворон». Любимец партии из старой, ленинского призыва гвардии Николай Бухарин еще в начале 1930-х годов называл Ежова человеком доброй души. «Добрейший» Николай Иванович, говорят, даже стишки пытался сочинять. Хотя в личном деле, отвечая на вопрос об образовании, собственноручно написал: «Незаконченное низшее». Ибо в начальной школе он задержался всего на год-другой и в науках явно не преуспел, разве что почерк приобрел чуть ли не каллиграфический.

Далее – судьба типичного (в анкете Ежов написал «потомственного») пролетария: Путиловский завод, война и служба в пехотном полку. Потом – революция. Кто был никем, вдруг сделался всем. В благодарность, когда новая власть в лице Сталина приблизила к себе таких, как он, «потомственных пролетариев», Ежов взялся служить с особым рвением. И своим каллиграфическим почерком стал визировать инструкции, приказы, директивы, призванные, по его словам, «раз и навсегда покончить с подрывной работой против основ советского государства».

После напряженной и важной работы Николая Ивановича ждали дома красавица жена – Евгения Соломоновна Ханютина-Гладун – и приемная дочь Наташа. Ни с предыдущей женой, ни с Евгенией Соломоновной у Ежова своих детей не было. Поэтому в середине тридцатых Николай Иванович и его новая супруга взяли девочку из подмосковного детского дома. В семье Ежовых к Наташе относились как к родной. Вероятно, поэтому арест приемного отца 10 апреля 1939 года и его приговор к высшей мере Наташа восприняла как вопиющую несправедливость. Как же так: человек действовал не по личной прихоти, а исполнял государственный долг, согласно указаниям правительства и лично товарища Сталина. Вся вина-то его в том, что делал он это слишком безоглядно, как-то по-рабски. Поэтому когда в 1995 году появилась надежда хотя бы на посмертное оправдание, вышедшая на пенсию преподавательница музыки Наталья Николаевна подала заявление в прокуратуру с просьбой применить в отношении своего приемного отца закон о реабилитации. В 1998 году Главная военная прокуратура, вновь обстоятельно рассмотрев следственное дело, вынесла определение: «Реабилитации не подлежит».

Ежов действительно писал свои приказы-инструкции только с санкции товарища Сталина и других членов Политбюро. Документы с их автографами извлекли на белый свет из спецхрана особого сектора ЦК КПСС в 1991 году, после провала путча ГКЧП. Но всю черновую работу по подготовке приговоров, как следует из этих документов, проводил сам Ежов.

Об извращениях в работе

 

Всего архивисты обнаружили 383 документа, представленных им для утверждения в Политбюро. В этих бумагах «маленький нарком», к тому времени даже в собственной, чекистской среде прозванный «кровавым карликом на толстой подошве», указывал фамилии и должности подлежащих осуждению. О том, по какой категории их следовало осудить, он уже знал по звонку из Кремля. Списки составлялись чохом, сразу на многих лиц. На их основе лишь за один день 12 ноября 1938 года и только «по первой категории» (высшая мера) Сталин и Молотов санкционировали расстрел 3167 человек. Любопытно, что происходило это буквально за пять дней до того, как эти же двое подписали постановление СНК и ЦК «об извращениях в работе НКВД», что стало прелюдией к лишению Ежова всех высоких постов и аресту. К тому времени мавр, как говорится, сделал свое дело. И далее интересовал Сталина исключительно в роли козла отпущения, на которого было удобно списать свои собственные грехи. «Ежовщина», дескать, виновата&hellip

Террорист-гомосексуалист

 

В 1937 году состоялись первые выборы после принятия сталинской Конституции. Голосуют члены Центрального комитета (слева направо): Иосиф Сталин, Климент Ворошилов и Николай Ежов
BETTMANN/CORBIS/RPG

Непосредственным поводом для ареста миниатюрного обладателя больших «ежовых рукавиц» послужил явно инспирированный сверху донос начальника Управления НКВД по Ивановской области В. Журавлева. В этой бумаге Ежов был обвинен в подготовке «терактов против советского правительства и лично тов. Сталина», а также «в гомосексуализме» (для чего в УК РСФСР существовала соответствующая статья). Следствие добавило к этому «шпионаж в пользу иностранных государств» и «организацию убийства собственной жены».

Признания Ежова, сделанные в кабинете нового шефа НКВД Лаврентия Берии, вызывают различные чувства. Ощущение гадливости рождается при рассказе о том, как в бытность на выучке у портного в пятнадцатилетнем возрасте он пристрастился к мужеложству, а также как много позже, вступив в интимную связь с подругой жены, заодно «оприходовал» и ее супруга. Усмешку вызывает признание в «умысле свергнуть советское правительство во главе с товарищем Сталиным». Ведь Ежов отнюдь не лицемерил, когда даже в своем последнем слове на процессе просил передать Хозяину, что «будет умирать с его именем на устах». И наоборот – откровенно лгал, когда в кабинете следователя суетливо подтверждал, что отравил собственную жену из-за боязни разоблачения: она, видите ли, «еще в 1926 году была завербована английской разведкой». Уж кто-кто, а он-то знал, что для того, чтобы наглотаться таблеток люминала, у нее были собственные, глубоко личные причины. Незадолго до ареста Сталин вызвал к себе Ежова. И, по обыкновению вкрадчиво сообщив, что у его жены «подозрительные связи», порекомендовал с ней развестись… Высочайшую рекомендацию Ежов выполнить не успел. Зато расторопно обернулся с другим важным поручением Вождя. Разгадав, что «этот маленький раб» не так-то прост, Сталин попросил Ежова срочно подготовить докладную записку об имеющихся в НКВД агентурных донесениях на крупных работников, в том числе на членов Политбюро. Сталин совершенно точно знал, что Ежов накапливал такую информацию не день и не два. И решил «приватизировать» ее для будущих разборок. А заодно проверить, не копает ли этот выдвиженец под него самого.

И ведь попал в точку! Из приобщенных к делу № 510 документов следует, что среди бумаг, изъятых в кремлевском кабинете Ежова, была обнаружена переписка Тифлисского губернского жандармского управления, посвященная работе с осведомителем «Коба» (так записано в акте выемки)... Документик «выплыл» из темной, начала ХХ века поры истории ВКП(б). Тогда в узких партийных кругах будущий Сталин был известен как Коба. В уголовной среде он носил кличку Чопур или Чопка (в переводе с грузинского Рябой). А в жандармских донесениях – как всякий выросший из заурядного «стукача» в агента «высокого полета» – конспирировался Ивановым, Василием, Васильевым и дюжиной других псевдонимов. Отдав в 1912 году предпочтение партийной карьере и превратившись в Сталина, многоликий Коба с жандармской службы «соскочил». А за документами царской охранки потом, естественно, гонялся всю жизнь, неутомимо уничтожая всех, кто знал или – как ему казалось – мог докопаться до его некрасивой тайны.

Воробушек

 

То, что было у Ежова и другое, мало кому известное лицо, выяснилось, когда заодно с нужными следствию «признаниями» бывшие коллеги Ежова выбили из него и правду.

Первой рухнула легенда о «коренном пролетарском происхождении». У папаши «героя» было много занятий – вплоть до содержания дома терпимости, замаскированного под чайную. Вот только у станка он никогда не стоял. Да и рабочее место самого Николая Ежова на Путиловском оказалось под сомнением: при проверке в архивах завода такой фамилии не обнаружилось. Призванный в 1915 году в армию, он нес службу в нестроевых частях да в тыловой артиллерийской мастерской. Говорят – из-за маленького роста. После революции расторопно вступил в партию. Но, призванный по партийной мобилизации в Красную Армию, опять-таки оказался не на фронте, а в Саратовской тыловой роте переменного состава, в которой готовили военных радистов. Азбукой Морзе красноармеец Ежов овладел не очень хорошо. Зато отличился в канцелярском деле. Вот где пригодился каллиграфический талант! Сначала он пристроился писарем при комиссаре базы, а потом и сам стал комиссаром – сначала радиотелеграфной школы, затем управления. Одновременно и вплоть до окончания Гражданской войны товарищ Ежов звал массы на бой за лучшую жизнь из кабинета заместителя заведующего агитационно-пропагандистским отделом Татарского обкома РКП(б). А потом – из других кабинетов, посолиднее. И уж совсем бойко пошло дело, когда в декабре 1925 года судьба подарила ему мандат и нужную встречу на ХIV съезде ВКП(б). Судьба предстала в облике молчаливого, неулыбчивого, суховатого в общении человека – Ивана Михайловича Москвина. Бывший гимназист-отличник, бывший студент Петербургского Горного института, Иван Михайлович был убежденным большевиком-ленинцем. До революции он прошел суровую школу нелегальной работы и яростных классовых схваток. А после нее занимал ряд ответственных должностей, последняя из которых – заведующий Орграспредотделом ЦК ВКП(б). Чем ему глянулся будущий «железный нарком», Москвин сформулировал несколько позже

«Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно быть уверенным – он все сделает. У него только один недостаток: он не умеет останавливаться».

Как все фанатически преданные большевистской идее люди, Москвин точно знал, что нужно трудовому народу и как превратить для него грешную землю в райский сад. Но для конвоирования несовершенных человеческих масс в нужном направлении необходимы были непоколебимые исполнители. А неудержимость? Не такая уж это и беда для прыткого, как воробей, партслужащего.

1936 год. На первой сессии Верховного Совета СССР. В первом ряду: Анастас Микоян, Николай Ежов, Лазарь Каганович и Климент Ворошилов
ИТАР-ТАСС

Эта «воробьеобразность» особенно умиляла супругу Москвина – Софью Александровну. Как только Ежов появлялся у них дома, она тотчас принималась его угощать, ласково приговаривая: «Воробушек, кушайте, пожалуйста! Вам надо больше есть, воробушек!»

Плоды «Красного дерева»

 

Когда Ежову дали отмашку, он бешено полетел вперед по пути, подсказанному хорошим карьерным чутьем и определенному заданиями высшего начальства. А задания были самые разнообразные. Например, помочь одному из видных советских писателей Борису Пильняку переработать «контрреволюционную» повесть «Красное дерево» в роман, который ЦК мог бы одобрить. Чтобы сберечь Пильняка для советской литературы, Отдел культуры прикрепил к нему ответственного сотрудника аппарата товарища Ежова. И этот идейный боец партии с незаконченным низшим образованием указывал, что убрать, а что добавить. В конце концов «уроки» завершились расстрелом несговорчивого автора. Зато «учитель» резво пошел в гору.

Уже в конце 1930 года Ежов занял место своего отодвинутого в сторону «крестного отца». А через семь лет старый партиец Иван Москвин с санкции члена Политбюро, депутата Верховного Совета и нового шефа НКВД Ежова будет арестован и расстрелян за «причастность к контрреволюционной масонской организации «Единое трудовое братство». «Отблагодарит» воробушек и хлебосольную Софью Алексеевну, в том же 1937 году распорядившись о ее аресте.

Человека с такой несокрушимой, непробиваемой никакими человеческими чувствами исполнительностью Сталин использовал на все сто процентов. И даже посодействовал созданию его культа в замороченной народной массе. При выдвижении Ежова в депутаты Верховного Совета беспартийный кузнец-стахановец Горьковского автозавода Мокеев самозабвенно зачитал с трибуны: «Всех революционных подвигов товарища Ежова невозможно перечислить. Самый замечательный подвиг Николая Ивановича – это разгром японо-немецких троцкистско-бухаринских шпионов, диверсантов, убийц, которые хотели потопить в крови советский народ. Их настиг меч революции, верный страж диктатуры рабочего класса НКВД, руководимый товарищем Ежовым. Мы все как один в день выборов 12 декабря вместе со своими семьями пойдем к избирательным урнам и будем голосовать за товарища Ежова»

О том, что «верный страж» близок к завершению своей роли и дальнейшее его существование нецелесообразно, Сталина убедили не только тифлисские бумаги, но и другая находка, о которой ему доложили уже после ареста и обыска у Ежова. Кроме початых и целых поллитровок, обнаруженных в укромных уголках ежовского кабинета в Кремле, чекисты изъяли из письменного стола пакет с несколькими револьверными пулями. Все они были сплющены и завернуты в три бумажки. На одной карандашом написано «Каменев», на другой «Зиновьев», на третьей – с двумя пулями – «Смирнов».

Пятая пуля

 

Сам нарком «сувениры» из тел бывших парттоварищей, конечно, не выковыривал. Просто, явно захмелев от обилия водки и пролитой крови, не отказал себе в удовольствии вместе со своим тогдашним шефом Ягодой и начальником кремлевской охраны Паукером в ночь на 25 августа 1936 года спуститься в расстрельный бокс НКВД в Варсонофьевском переулке. И лично понаблюдать, как самый производительный лубянский особист Петр Магго (за девять лет палаческой службы – не менее десяти тысяч расстрелянных: в среднем по тысяче убиенных в год) сначала завалил выстрелом в голову Каменева. А затем, схватив за копну седеющих волос Зиновьева – того ноги не держали, и он униженно тыкался в сапоги своих погубителей, – прикончил и его…

«Сувенир» с фамилией старого большевика Смирнова Ежову преподнесли несколько позже – уже после того, как Ягода и Паукер убыли на дачу Сталина под Сочи. Перед отъездом Сталин приказал Ягоде расстрелять 5 тысяч оппозиционеров, находившихся в лагерях и тюрьмах. Это была первая массовая ликвидация «врагов народа». Ни Паукер, ни Ягода не подозревали, что, согласно сталинской методе завершать очередную чистку «дезинфекцией» в лубянских верхах, скоро их самих отконвоируют в привилегированный бокс в Варсонофьевском. Первого – в 1937-м, второго – в 1938 году. Свою пулю, отрекшись на суде от всех показаний, данных на предварительном следствии и спев напоследок «Интернационал», словит и Ежов. Произойдет это 4 февраля 1940 года в подвале здания Военной коллегии на Никольской.


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку