На вечном поселении в Сибири / Месть императора / «Эйзенштейн обещает бороду Грозного укоротить»

Автор: Алексей МОКРОУСОВ
13.05.2017

На вечном поселении в Сибири

Софи Кюпперс вышла замуж за известного художника и архитектора Эль Лисицкого и уехала в СССР

Фото: OZON.RU

Ингеборг Приор. Завещание Софи. От Ганновера до Сибири. Трагическая история Софи Лисицкой-Кюпперс и её похищенных картин. – Новосибирск: Свиньин и сыновья http://www.isvis.ru, 2016. – 352 с.

Биография Софи Лисицкой-Кюпперс (1891–1978) – пример того, как можно оказаться жертвой сразу двух тоталитарных систем, не будучи ни в чём виноватой.

В 1927 году немка Софи Кюпперс вышла замуж за известного художника и архитектора Лазаря Лисицкого, известного в истории искусства как Эль Лисицкий, и уехала в СССР. Несмотря на авангардность Лисицкого, он был вполне востребован на родине, заказов было немало, и до смерти Лисицкого в декабре 1941 года жизнь в Москве казалась прекрасной.

В 1944 году Софи с сыном Йеном выслали в Новосибирск, на вечное поселение, без права удаляться от города больше чем на семь километров. Она не верила, что это и впрямь навсегда, но государство оказалось точным в безжалостном прогнозе. Ей объявили, что «органы МГБ (Министерства государственной безопасности СССР. – Ред.) будут вести за ней наблюдение и что дважды в месяц она обязана являться в комендатуру. Работу и место проживания ей придётся искать самой. Только эту «свободу» ей и оставили.

Софи ещё повезло, что благодаря Елене Стасовой ей позволили больше, чем другим: дали трое суток на сборы, разрешили взять столько вещей, сколько она сможет унести. Кроме того, Софи получила возможность взять с собой деньги, которые должны были помочь ей обосноваться на новом месте. Но почти все свои сбережения она потратила на лечение Лисицкого, а ежемесячные перечисления со счёта в ганноверском Коммерцбанке прекратились ещё в 1936 году. Первое время она могла менять валюту на специальные чеки и покупать товары в специализированных магазинах для иностранцев. В 1936-м оборвалась и эта последняя ниточка, связывавшая её с родиной и облегчавшая жизнь в Москве».

В Сибири она осталась навсегда. После реабилитации, правда, смогла пару раз выехать в Европу, в 1960-е написала книгу о творчестве Лисицкого, организовала в новосибирском Академгородке его первую послевоенную выставку, подарила много графики Лисицкого Третьяковке. А вот наследникам пришлось заниматься розыском работ из коллекций матери, причём не только советской, но и немецкой.

Так, при сборах и прощании со знакомыми в Москве прямо из квартиры пропала одна из двух принадлежавших Софи картин Пауля Клее. В годы перестройки неизвестный владелец продал её в ГМИИ им. Пушкина.

Утрата произведений искусства преследовала Софи всю жизнь. Вместе с первым мужем, немецким искусствоведом Паулем Эрихом Кюпперсом, она собирала в Германии современное искусство – Шагал, Нольде, Леже, Мондриан… нацисты конфисковали все 13 работ. Их судьба сложилась по-разному – так, «Импровизация N 10» оказалась у известного базельского собирателя Эрнста Бейелера. Не дожидаясь очевидного решения суда, тот в 2002 году пошёл на мировую с наследниками Лисицкого, выплатив отступные.

Отдельный сюжет книги – история, связанная с кёльнской галереей Антонины Гмуржинской, занимавшейся наследием Лисицкого всеми доступными ей методами. Ингеборг Приор напоминает, как Софи буквально заставляли подписывать сертификаты на неизвестно откуда взявшиеся картины Лисицкого только по маленьким фотографиям, присланным из Германии. В результате суда галерея выплатила 300 тыс. марок Йену Лисицкому, но сам он не считает процесс выигранным – работы отца, ради которых всё затевалось, так и остались в Кёльне.

Сейчас Йен живёт на ферме в Испании, и эта евразийская география одной судьбы – напоминание о том, как мало свободы в биографиях ХХ века.

 

Месть императора

Лавиния Жадимировская стала прообразом главной героини романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов»

Фото: OZON.RU

Александра Соколова. Встречи и знакомства. Сост., предисл., подгот. текста С.В. Букчина; коммент. С.В. Букчина и А.И. Рейтблата. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 528 с. Серия «Россия в мемуарах»

Воспоминания писательницы и театрального критика Александры Ивановны Соколовой (1833–1914) – мечта любителя истории. Мать знаменитого в начале века журналиста Власа Дорошевича, она видела многое и многих: училась в Смольном институте, по окончании его пустилась в приключения, достойные телесериала. Поселившись в дорогой московской гостинице «Дрезден», в 18 лет она начала жизнь эмансипированной девушки. «Я брала деньги не стесняясь, разоряла своих поклонников без милосердия; двоих довела до отчаяния, одного до самоубийства, вынесла несколько неприятных объяснений с администрацией и, порешив, что в Москве мне тесно, размаха настоящего нет, поставила себе задачей попробовать счастья в Петербурге. Сюда я приехала с грудой роскошных туалетов и запасом такой ненависти и презрения к людям, что мне за них страшно. За себя я не боюсь ничего: я изо всякой борьбы выйду победительницей»

Победа удалась – Соколова была знакома с Николаем I, литераторами и композиторами Михаилом Катковым, Алексеем Писемским, Львом Меем, Петром Чайковским и Николаем Рубинштейном, была своим человеком в редакциях многих московских газет разного качества, от «Московских ведомостей» и «Русских ведомостей» до «Московского листка». Рассказывает она не только о московском быте, но и о криминальных историях, ведь очерки и романы Александра Соколова писала и на исторические сюжеты, и на уголовные.

Она лишена пиетета по отношению к тем, лишь от одного имени которых перехватывает в горле у восторженных потомков. Так, об императоре Николае I мемуаристка пишет как о распутнике, пытавшемся превратить петербургское светское общество в большой гарем, где всех жертв николаевского сладострастия насильно выдавали замуж за аристократов. Но все сдавались на его милость.

Соколова рассказывает об истории Лавинии Жадимировской, урождённой Лавур. Некрасивый ребёнок, она к 16 годам превратилась в писаную красавицу, за неё просватался богач Жадимировский. После заграничного путешествия молодые вернулись в Петербург и «открыли богатый и очень оживлённый салон, сделавшийся средоточием самого избранного общества. В те времена дворянство ежегодно давало парадный бал в честь царской фамилии, которая никогда не отказывалась почтить этот бал своим присутствием.

На одном из таких балов красавица Лавиния обратила на себя внимание императора Николая Павловича, и об этой царской «милости» по обыкновению доведено было до сведения самой героини царского каприза. Лавиния оскорбилась и отвечала бесповоротным и по тогдашнему времени даже резким отказом.

Император поморщился… и промолчал. Он к отказам не особенно привык, но мирился с ними, когда находил им достаточное «оправдание».

Но когда через пару лет Лавиния влюбилась и сбежала с князем Трубецким, гневу императора не было предела; любовников арестовали на Кавказе (Соколова утверждает, что в Одессе при попытке сесть на корабль). Князя под арест, а Лавинию вернули мужу, хотя он не был против произошедшего и в полицию не обращался.

Соколова подчёркивает самодурство императора: «Самолюбивый государь не мог и не хотел простить Трубецкому предпочтения, оказанного ему, и не прошло недели, как над отданным под суд князем состоялась высочайшая конфирмация, в силу которой он, разжалованный в рядовые, ссылался на Кавказ».

Зато дочь князя, зачисленная «пансионеркой царской фамилии в Екатерининский институт», была взята ко двору, и «на коронации императора Александра II в неё влюбился граф Морни, двоюродный брат Наполеона III, бывший его представителем на коронационных торжествах. Особой преданности графиня Морни к нашему двору никогда впоследствии не питала…»

Позднее Лавиния появится в литературе, став прообразом главной героини романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов».

Среди достоинств Александры Соколовой – любовь к неожиданным сюжетам, в том числе о Московской консерватории и её директоре Николае Рубинштейне: «Нравы в ней были крайне распущенны, воспитанницы, ставя самое учение на второй план, заняты были главным образом нарядами и романами, и все поголовно были более или менее безнадёжно влюблены в своего увлекательного и довольно легко увлекавшегося директора, и это, между прочим, подало повод к очень грустному случаю, надолго смутившему покой Николая Григорьевича». Речь идёт о влюбившейся в него московской гувернантке, которая начала заниматься пением в консерватории – и пала жертвой собственной страcти. «Насколько сам Рубинштейн сознавал эту преданную, безумную любовь и насколько серьёзно он на неё откликался – решить трудно, известно только, что он стал бывать у неё, в её скромной маленькой комнатке, и что у неё появилось несколько портретов Рубинштейна с очень лестными и любезными надписями». Когда расставание стало неизбежно, несчастная застрелилась прямо во время концерта в холле Большого зала консерватории. Соколова пишет, что, узнав о случившемся, Рубинштейн играл особенно вдохновенно.

Конечно, не всё в этих мемуарах стоит принимать за чистую монету, память порой подводит автора, и ради красного словца она кажется способной на многое. Но всё же большая часть текстов печаталась ещё при жизни Соколовой, да и нет абсолютной правды в описании прошлого, история тем и хороша, что складывается из множества голосов, разницы оценок и свободы в их интерпретации

 

«Эйзенштейн обещает бороду Грозного укоротить»

Переиздан хит «сталиниады» – двухтомник, объединивший мемуары Троцкого, стихи Бухарина и тосты самого Сталина

Фото: OZON.RU

Сталин. Proetcontra [антология]. В двух томах. Сост. И.В. Кондаков. – СПб.: РХГА – Пальмира, 2017. – 878 с.; 877 с.

Сталин остаётся незаживающей раной российского исторического мышления. Посвящённые ему публикации множатся на глазах, телевидение не переставая тиражирует его усы и шаркающую походку, но в обществе не только нет согласия в оценке его деятельности – сам диапазон оценок безграничен, от гения до тирана.

Двухтомник, переизданный хит серии Proetcontra, объединяет самые разные материалы о генералиссимусе, от мемуаров военачальников, блестящих текстов из Троцкого и сочинений самого Сталина, включая его стихи и тосты, до фрагментов посвящённой юности вождя пьесы Булгакова «Батум», поэзии Пастернака, Мандельштама и Бухарина, а также образцы фольклора. Всё это складывается в картину целой эпохи, думать о которой приходится часто, а вот оказаться в ней захочется вряд ли.

Хорошим примером тотальности устремлений Сталина, его желания контролировать не только настоящее, но и прошлое служит запись его беседы с Сергеем Эйзенштейном и Николаем Черкасовым по поводу фильма «Иван Грозный» – c участием Жданова и Молотова. Встреча 26 февраля 1947 года прошла по инициативе кинорежиссёра и заглавного актёра «Ивана Грозного», им хотелось решить ряд важных вопросов. Письмо с предложением о встрече отправили ещё в ноябре 1946 года.

Сталин высказал замечания, важные для понимания его историософской позиции. Так, он назвал опричников «королевским войском», которое в фильме больше напоминает куклусклановцев –  Эйзенштейн возразил, что у тех колпаки белые, а у нас чёрные. Ивана Грозного Сталин считал действительно русским царём, что было особенно важно на фоне последующего онемечивания двора при Александре I и Николае I:

«Пётр I – тоже великий государь, – сказал генсек, – но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России» – в этом неприятии внешнего мира весь Сталин. Не зря именно от Грозного он ведёт родословную советской власти: «Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввёл государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто её ввёл, Ленин – второй».

Запись беседы показывает, в каком подчинительном положении находилось искусство в СССР. Вездесущий Жданов критиковал Эйзенштейна за визуальный ряд картины: «…увлекается тенями (что отвлекает зрителя от действия) и бородой Грозного, что Грозный слишком часто поднимает голову, чтобы было видно его бороду. Эйзенштейн обещает в будущем бороду Грозного укоротить». Кажется, стенограф не понимает иронии своей записи.

После обсуждали, что можно показывать, а что нет, оставить ли сцену убийства Старицкого и ту, где Малюта Скуратов сам душит в Тверском Отроч монастыре митрополита Филиппа.

Повседневный быт советской верхушки не отличался изысканностью. Да, вождь и после войны мог обсуждать, какой Горький интереснее: ранний, эпохи «Городка Окурова» и «Фомы Гордеева», или поздний, времён «Жизни Клима Самгина» (Сталин предпочитал раннего). Но в целом записи очевидцев кремлёвских застолий расстраивают. Югославский политик Милован Джилас в книге «Беседы со Сталиным» рассказывает о типичном кремлёвском вечере:

«Ужин начался с того, что кто-то, думаю, что сам Сталин, предложил, чтобы каждый сказал, сколько сейчас градусов ниже нуля, и потом, в виде штрафа, выпил бы столько стопок водки, на сколько градусов он ошибся. Я, к счастью, посмотрел на термометр в отеле и прибавил несколько градусов, зная, что ночью температура падает, так что ошибся всего на один градус. Берия, помню, ошибся на три и добавил, что это он нарочно, чтобы получить побольше водки.

Подобное начало ужина породило во мне еретическую мысль: ведь эти люди, вот так замкнутые в своём узком кругу, могли бы придумать и ещё более бессмысленные поводы, чтобы пить водку, – длину столовой в шагах или число пядей в столе. А кто знает, может быть, они и этим занимаются! От определения количества водки по градусам холода вдруг пахнуло на меня изоляцией, пустотой и бессмысленностью жизни, которой живёт советская верхушка, собравшаяся вокруг своего престарелого вождя и играющая одну из решающих ролей в судьбе человеческого рода. Вспомнил я и то, что русский царь Пётр Великий устраивал со своими помощниками похожие пирушки, на которых ели и пили до потери сознания и решали судьбу России и русского народа».

Как была решена судьба народа, хорошо известно не только тем, кто сидел сам или ждал сидевших, но и тем, кто просто наблюдал за происходящим или даже активно в нём участвовал на стороне власти. Назвать эти итоги блестящими трудно, в конце концов, в то же время развивался и Запад, и в космос летал, и балет там был яркий, только люди жили побогаче и посвободнее. Пока дореволюционную Россию представляли советским гражданам в образе опереточного монстра, можно ещё было внушать мифы о неизбежности щепок при рубке леса. Но сегодня, когда 1913 год выглядит экономическим и культурным апофеозом, понятно, что страна могла бы прожить столетие иначе.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку