«Мой нежный ангел…»

Автор: Вадим ЛЕБЕДЕВ
01.09.1999

 
Яна ТУРОВЕРОВА

Перебирая домашний архив, я вдруг наткнулась на эти розовые телетайпные ленты с французским текстом: странные телеграммы – то басня Лафонтена, то стихи Верлена, то проза Камю. Перед каждым текстом – адрес: СССР/Франция, в конце – фраза: сеанс окончен, до следующей встречи. Здесь же открытка – стихи, написанные стремительным неровным почерком: «Я свыкся с этим сном, волнующим и странным, В котором я люблю и знаю, что любим, Но облик женщины порой неуловим – И тот же и не тот, он тает за туманом...»

И несколько писем, адресованных мне, но отправленных до востребования и почему-то на имя моей давней подруги. Письма будто из прошлого века, в стиле возвышенном и церемонном. Причем всегда начинаются одними и теми же словами: мой нежный ангел. Текст отпечатан на машинке, только подпись от руки – Алекс.

Бог мой, когда это было!

1967 год. Мы в Советском Союзе «за железным занавесом», у нас – Брежнев, во Франции – Шарль де Голль. В мире – арабо-израильские войны, начало китайской культурной революции, ростки диссидентского движения, нестабильность в Чехословакии. В Москве построена Останкинская башня, Вечный огонь зажжен на могиле Неизвестного солдата в Александровском саду. Я – в Москве, в правительственном здании, перед телетайпным аппаратом. Он – в Париже, в Елисейском дворце. Мы никогда не виделись. Но каким-то чудесным образом знаем, понимаем, чувствуем друг друга.

На территории Кремля, куда я попала сразу после окончания института, и происходила вся эта таинственная, почти детективная история. Сначала я работала экскурсоводом, водила, как было принято говорить, москвичей и гостей столицы по Оружейной палате, особо почетных персон и иностранцев по соборам, царским теремам и в Грановитую палату. Служебные наши комнаты находились в здании Оружейной палаты, куда частенько заглядывали молодые люди, которых мы называли «девяточниками». Они всегда ходили в штатском, мило шутили и улыбались. Но мы знали, что крепкие эти парни служат в 9-м управлении КГБ, которое охраняло Кремль, хотя кремлевские музеи входили в ведомство Министерства культуры. И вот однажды один из них, как бы между прочим, спросил, не хотела бы я поменять работу.

– Вы ведь изучаете французский? – уточнил он. – Так вот, есть отличная работа исключительно с французским языком, и зарплата побольше.

– Где, что? – поинтересовалась я.

– Вам позвонит человек и все объяснит конкретнее.

Действительно, на следующий день мне позвонил очень вежливый человек и назначил встречу – здесь же, в вестибюле Оружейной палаты.

– Как я вас узнаю?

– Я буду в сером пальто, в руках газета «Известия».

Мы встретились. Незнакомец представился: Николай Сергеевич. Ничего толком не объяснив, сказал, что работа интересная, но сначала надо сдать экзамен по языку, на Петровке.

Экзамен сдать было несложно. Но ни о названии, ни о месте будущей работы мне так и не сообщили. И только месяца через два, когда с меня взяли грозную подписку о неразглашении и вручили блестящий красный пропуск с торжественным словом «Кремль», кое-что прояснилось.

– Международное положение сложное, – говорил Николай Сергеевич. – На территории Кремля создается особый отдел правительственной связи, где вы и будете трудиться. Отдел обеспечивает мгновенную электронную связь с Англией и Францией. Пока. Потом контакты будут расширяться. В любой момент наш Генеральный секретарь или другое высокое лицо могут связаться с президентами западных держав. В ваши обязанности входит – знание языка и освоение телетайпа. Испытательный срок – месяц. О месте и характере вашей работы никто не должен знать, даже самые ближайшие родственники.

Так в моей трудовой книжке появилась запись, следуя которой я переводилась из Кремлевских музеев в войсковую часть № 32152 на должность старшего оператора-переводчика.

Войсковая часть находилась в главном правительственном здании – том самом треугольном, спроектированном архитектором Казаковым, где когда-то располагался Сенат, а потом Совет Министров СССР. Ничего общего с военным учреждением она не имела. Правда, налет некой таинственности все-таки присутствовал. Начиная с того, что на входной двери «части» не было ни таблички, ни номера. Три небольших комнаты: одна сплошь набита техникой, другую занимал начальник в штатском. В третьей, где и определили мне место, стояли телетайпные аппараты и обычные канцелярские столы. Кроме меня, в отделе работали инженеры-наладчики, в основном молодые мужчины, и еще три девушки – такие же, как я, операторы-переводчики. Девушки как девушки, но по прошествии времени я узнала, что двое из них и прежде служили в системе КГБ, в так называемом «отделе писем».

– В огромной комнате нас сидело человек двадцать, – в минуту откровения рассказала одна из них. – Только женщины. Мы просматривали корреспонденцию, адресованную из-за границы в Советский Союз. Специальным пинцетом вскрывали конверт, прочитывали текст, потом запечатывали письмо так, чтобы не было видно ни малейшего следа. Если в письме было что-то подозрительное, отдавали начальнику на проверку.

Никто из посторонних никогда не заходил и не заглядывал в нашу безымянную дверь. Нам же разрешалось выходить в столовую и буфет, где столы и прилавки ломились от разных вкусностей, недоступных простым гражданам. Самих министров я не встречала, в основном – канцелярских работников, бесшумно передвигающихся по коридорам. Мне казалось, что все они выглядят одинаково: серые сосредоточенные лица, строгие темные одежды. Особенно незаметными были женщины: ничего яркого, никакой косметики.

Первый месяц я добросовестно осваивала телетайп: печатала тексты, упражнялась во французском. Но вот наступил день официального открытия нашей станции. Начальник сообщил, что в 15 часов состоится первый контрольный сеанс связи с Парижем. Утром дверь широко распахнулась, и в телетайпную комнату уверенно прошествовал красивый холеный мужчина в сопровождении услужливых людей. То был тогдашний председатель КГБ Владимир Семичастный. Он внимательно осмотрел оборудование, задал инженерам несколько технических вопросов и удалился, пожелав нашему коллективу успешной работы. А ровно в три часа раздались переливчатые сигналы, похожие на звук колокольчика. Париж выходил на связь с Москвой. На телетайпном аппарате появились условные значки, цифры, потом короткая телеграмма на французском. В ответ я послала приветствия и русский контрольный текст. Техника работала отлично, сеанс связи прошел успешно. Все вздохнули с облегчением.

Первое время станция пребывала как бы в боевой готовности, ждали какого-то важного сообщения, гадали, кто из влиятельных советских особ пожалует в отдел с экстренной телеграммой для президента Франции или премьер-министра Англии. Семичастный больше в отделе не появлялся, как и сменивший его вскорости всесильный Юрий Андропов. Но постоянно отдел посещали его заместители и другие высокие чины КГБ.

В июне 67-го, когда началась шестидневная война Израиля против арабских стран, нас посетил А.Н. Косыгин – тогдашний глава правительства. Он пришел с двумя кремлевскими переводчиками, одним из которых был небезызвестный Виктор Суходрев. Вид у Косыгина был крайне озабоченный. Оглядев наши владения, он поинтересовался, исправно ли работает связь. Потом сухо произнес, что, возможно, не сегодня-завтра канал может понадобиться для важного правительственного сообщения. Мне запомнилось лицо Косыгина: строгое, замкнутое, чуть высокомерное. И удивительно грустные глаза, в которых застыла не то скорбь, не то вековая тоска. Говорили, что именно в это время Косыгин предлагал проект дельных экономических реформ. Но партийный ЦК его не поддержал.

Станция работала круглосуточно, дежурили по сменам. Увы, не в мое дежурство и произошел этот первый обмен правительственными телеграммами. Именно тогда Советский Союз разорвал дипломатические отношения с Израилем.

А потом начались будни. Два раза в сутки, днем и ночью, я связывалась с кем-то далеким и незримым, не ведая, мужчина это или женщина. Мне нравилось смотреть, как раскручивается розовая тонкая лента и на бумаге появляются аккуратные буквы и цифры. Конечно, наши телетайпы были более громоздкими: бумага шире и толще, шрифт крупнее и проще, чем у французов. Но самым интересным были тексты так называемых «контрольных телеграмм». Складывалось впечатление, что на другом конце связи работают исключительно филологи или страстные поклонники литературы. Каких только прекрасных текстов не перечитала я во время работы! Бодлер, Валери, Верлен, Превер. Особенно нравилась мне проза Альбера Камю. В Союзе тогда был переведен только один его роман – «Чума». Я же читала в подлиннике его очерки и эссе о путешествиях по Алжиру с поэтичным названием «Обручение с Типазой». Любопытны были и статьи из научно-популярных журналов. Короче, по прошествии полугода мне казалось, что я окружена и поглощена Францией: ее историей, географией, культурой.

Постепенно по мелочам и деталям я поняла, что в часы моих дежурств на другом конце линии, там, в Париже, работает один и тот же человек. Контрольная телеграмма обычно заканчивалась словами: «Согласны ли вы закрыть станцию до завтрашнего утра или вечера?» По инструкции я должна была печатать какое-то скучное слово. Но однажды во время одинокого ночного дежурства я напечатала что-то от себя. Вроде того что – да, согласна, но жаль, что нет окончания текста Камю, которым я так увлечена.

Возникла пауза. Через несколько минут мой аппарат застрекотал. Казалось, буквы плясали от удивления: «Так вы женщина? У нас работают только мужчины. Не ожидал». Я ответила что-то шутливое, после чего посыпался град вопросов: «А как вас зовут? Сколько вам лет? Вы красивы?» И прочее, и прочее. Разумеется, я тоже задавала вопросы. Моего телетайпного партнера звали Алекс. Он был молод, так же как и я. Может быть, постарше года на два, на три. Так завязалась наша электронная переписка. Естественно, тайно, вопреки инструкциям и предписаниям. Когда отсутствовал начальник, я аккуратно отрывала от телетайпной розовой ленты неслужебные разговоры, прятала в сумку и уносила домой. Первое время боялась, что остановит охранник в коридоре, при выходе из здания или задержит постовой у Спасской башни, которому всякий раз я показывала свой пропуск. Потом привыкла и даже перестала беспокоиться.

Все наши беседы велись по ночам. Мы вызывали друг друга условным сигналом и разговаривали по нескольку часов кряду.

Мало-помалу портрет моего незримого партнера стал рисоваться довольно отчетливо. Живет где-то в пригороде Парижа, на службу ездит на электричке, окончил военное училище, любит спорт и природу, много читает. Характер изменчивый. Большей частью весел и ироничен, иногда угрюм и неразговорчив. Наше знакомство постепенно стало перерастать в нежную дружбу, если не сказать больше.

Утром ли, вечером я уже не шла, а летела на свою службу. Мои каблучки звонко постукивали по плитам Красной площади, и каждый раз мне казалось, что вот сейчас у ворот я встречу Его. Я жила как будто во сне, существовала в призрачном виртуальном мире. Комната уже не казалась мне унылой, а телетайпный аппарат представлялся не машиной, а музыкальным инструментом. Пальцы легко скользили по клавишам, в ушах звучала музыка, с губ слетала поэзия: «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» Я пыталась исполнять свою мелодию и не могла дождаться, когда закончится официальная часть и мы начнем разговаривать о Москве, о Париже, о погоде, о книгах. Но главное – о нас.

– Как провели день? Что интересного в Москве? Какое на вас платье? Какая погода? – засыпал меня вопросами Алекс.

Я отвечала подробно, потом спрашивала: «А что в Париже?»

– Хочу побывать в Москве. Уже начал копить деньги, беспокоиться о визах. Надеюсь, что мы встретимся.

Все больше обрывков розовой телетайпной ленты скапливалось у меня дома. Все нестерпимее было желание увидеть или хотя бы услышать друг друга.

Однажды он спросил, могу ли я приехать во Францию? Или хотя бы послать ему открыточку. «Нет, не могу», – отвечала я горестно, не объясняя причин. Про себя же думала, неужели и вправду сможет приехать он? И как мы встретимся? Разрешат ли, не будет ли слежки? Общаться с иностранцами нам было категорически запрещено по инструкции. Сегодня трудно вообразить, сколь нелепы и чудовищны были некоторые правила советской жизни. Особенно для людей, работающих в различных НИИ, «почтовых ящиках» или «войсковых частях».

Прошел год. Однажды несколько вольных текстов все-таки попали на стол к моему начальнику, иностранными языками не владевшему. «Что это?» – спросил он, видя непривычно длинную ленту. «Да ничего особенного. Были помехи на линии. Мы разговаривали о том, как исправить», – врала я ему в лицо.

Потом стали действительно возникать неполадки на станции, связь часто обрывалась, особенно во время наших диалогов с Алексом. Мой дежурный инженер непрерывно что-то налаживал и смотрел на меня подозрительно. Я забеспокоилась. Может быть, кто-то наверху проверяет наши тесты, читает их? Как-то странно обрывается связь, потом как бы налаживается сама по себе. Липкий страх постепенно овладевал мною. А вдруг узнают, задержат, придут домой с обыском? К тому же что-то незримо менялось в кремлевской атмосфере. Неожиданно мы оказались свидетелями одной из первых протестных акций на Красной площади: литовский гражданин облил себя бензином, требуя самостоятельности республики. По рукам стала ходить самиздатовская литература, которую мы читали не только на кухнях, но и на нашей засекреченной станции. Интуиция подсказывала, что надо увольняться, бежать, причем немедленно. Я подыскала более свободную работу, в сфере журналистики.

Но не так-то просто было уволиться из «войсковой части». Сначала со мной долго беседовал тот самый любезный Николай Сергеевич, уговаривая и настаивая. Потом я была вызвана на Петровку к какому-то большому начальнику.

– Из нашей системы по собственному желанию не увольняются, – сказал он строго. Но заявление почему-то подписал.

И вот последний раз я дежурю в ночную смену. Мой далекий француз уже знает о моем решении. Расставаться нестерпимо грустно, и мы торопимся сказать друг другу как можно больше.

– Мы можем встречаться на электронах только три воскресенья в месяц, – утешает меня Алекс. – Кроме того, здесь не сегодня-завтра все может измениться. Когда же вы поменяете работу, мы будем обмениваться письмами. И кто знает, может быть, на бумаге мы будем встречаться чаще? И потом, вам будет легче приехать сюда, во Францию. Не хочу употреблять затертые, изношенные слова, но уверяю, что не забуду вас никогда. Хотя бы благодаря или вопреки способу нашего знакомства.

Мы обменялись адресами. Он дал мне адрес почты до востребования в Париже, я – адрес своей хорошей приятельницы в Москве.

Наш роман из электронного превратился в почтовый. Мы даже ухитрились обменяться фотографиями. Хотя я знала: там, в КГБ, наши письма распечатывают и читают. И все же почтовые расстояния оказались куда длиннее электронных. Со временем надежда на ближайшую встречу почему-то таяла. К тому же случилось непредвиденное. Отец пригласил меня в комнату и завел неприятный разговор:

– На работе меня вдруг вызвали в первый отдел. Спросили: «Вы знаете, что ваша дочь переписывается с французом?» Я ответил: нет, не знаю. «Так знайте!» – сказали мне.

После объяснения с отцом переписка неожиданно оборвалась. Больше я не получила ни одного письма, хотя какое-то время продолжала писать по прежнему адресу.

С годами моя короткая служба в так называемой «войсковой части» поросла быльем. Никто из всевластного КГБ больше не беспокоил ни меня, ни моих близких.

Но если сегодня мне случается гулять по Кремлю, я невольно бросаю взгляд на здание Сената. Не знаю, существует ли сегодня та секретная станция, где я крутила свой электронный роман. Экскурсовод рассказывает, что рядом с правительственным зданием в прошлые века стояли два монастыря: Вознесенский и Чудов. Последний так и называли «монастырем чудес». И хотя его снесли в советские времена, мне кажется, божественный дух этого храма витал надо мной тогда, в конце 60-х, защищая и оберегая от напастей. Разве не чудом были вдохновенные ночные диалоги здесь, в самом сердце Кремля? И куда смотрело неусыпное око КГБ?

Когда в конце 80-х годов я поведала эту историю знакомому писателю, много повидавшему на своему веку, он сказал:

– КГБ – это колосс на глиняных ногах. Как же они приняли вас на работу, если ваш дед был полковником белой армии, расстрелянным большевиками? Значит, не доглядели. Этот монстр с высоты своего гигантского роста не мог уследить за всем, что творилось под его глиняными ногами. Поверьте моей интуиции, этот динозавр доживает последние дни. Сначала падет КГБ, потом развалится Союз.

Я слушала с недоверием. Более близкой казалась мне другая версия. На той же телетайпной ленте из домашнего архива я обнаружила фразу: «Меняется только окружение. А люди всегда остаются людьми: в двадцатом ли веке, в девятнадцатом, в двадцать первом или в тридцатом». Так написал мой далекий француз.

Спустя двадцать лет я наконец побывала в Париже. Но мы так и не встретились. Или просто не узнали друг друга.


Авторы:  Вадим ЛЕБЕДЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку