Мистификаторы: великие и не очень

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.04.2006

 
Алексей ЛЕВИН
Специально для «Совершенно секретно»

Корейский профессор ветеринарных наук Ву-Сук Хван следует в дисциплинарный комитет Сеульского университета
AP

Наше время богато на скандалы, в том числе и научные. В конце декабря прошлого года на каждом углу поминали имя Ву-Сук Хвана, профессора ветеринарных наук Сеульского университета. Его обвинили в преднамеренной подделке результатов опытов по клонированию человеческих эмбриональных стволовых клеток, злоупотреблении государственными средствами и прочих отступлениях от правовых норм и научной этики. (См. «Совершенно секретно», № 2, за 2006 год.) Скандал достиг апогея к середине января этого года, когда назначенная руководством университета комиссия подтвердила большинство обвинений. Еще через месяц Хвана отстранили от должности, а в середине марта Корейское общество молекулярной и клеточной биологии исключило его из своих рядов. 16 марта министерство здравоохранения Южной Кореи аннулировало специальную лицензию Хвана, позволяющую экспериментировать с эмбриональными стволовыми клетками.

Судя по всему, Хвану грозят неприятности и посерьезней. Его делом занялись следователи прокуратуры. Сначала они беседовали лишь с второстепенными участниками скандала, однако в начале марта приступили к допросам самого профессора и троих его ближайших помощников. Согласно заявлению прокуратуры от 6 марта, Хван признался, что поручил одному из своих ассистентов модифицировать обычные соматические клетки, чтобы полученные таким образом линии выдать за клонированные стволовые клетки эмбрионов. Не исключено, что для Хвана это дело закончится тюремным сроком.

Лиха беда начало. В середине января стало известно, что норвежский онколог Йон Судбо для придания убедительности своим выводам о лечении злокачественных опухолей ротовой полости нестероидными противовоспалительными препаратами сочинил почти тысячу фиктивных историй болезни. Примерно тогда же начались неприятности и у Стефана Виллиха, директора берлинского Института социальной медицины, эпидемиологии и экономики здравоохранения. Виллиха обвинили в том, что он сознательно манипулировал результатами клинических наблюдений в попытке доказать, что сильный шум значительно увеличивает вероятность возникновения инфаркта миокарда. 9 марта редакция английского журнала Nature всерьез усомнилась в обоснованности научных претензий американского инженера-ядерщика Рузи Талейярхана. Он уже несколько лет утверждает, что термоядерная реакция может начаться под действием ударных звуковых волн, чего не могут подтвердить другие специалисты. Университет Пардью в штате Индиана, где работает Талейярхан, пока не приступил к формальному расследованию этого дела, однако передал его на рассмотрение комиссии экспертов.

В принципе, все это не ново. Наука давно уже удел не элитарных подвижников, а хорошо обученных и прилично оплачиваемых специалистов, работающих в условиях жесткой конкуренции. Было бы слишком оптимистично полагать, что все они кристально честны и полностью осознают свою профессиональную ответственность. В июне прошлого года больше трети респондентов массового опроса специалистов биомедицинского профиля, проведенного университетом Миннесоты, признались, что допускали нарушения научной этики – иногда даже такие серьезные, как фальсификация экспериментальных результатов. Если статистические данные социологов из Миннесоты не высосаны из пальца, то надо еще радоваться, что крупные научные надувательства все же случаются довольно редко.

Правда, иногда они идут просто сериями. В марте 1981 года один из подкомитетов Комитета по науке и технологии Палаты представителей американского Конгресса провел специальные слушания по поводу внезапно участившихся (или недавно всплывших на поверхность?) случаев научного обмана. К слову, этот подкомитет возглавлял Альберт Гор, тогда даже не сенатор и тем более не вице-президент США, а начинающий конгрессмен. Героем самого громкого скандала тех лет оказался кардиолог Джон Дарси, который напичкал фальсифицированными данными больше сотни статей! А ведь сей аферист от медицины работал не в каком-то заштатном провинциальном колледже, а в двух элитных университетах – Эймори и Гарварде. Несколько лет назад сотрудники знаменитых Белловских лабораторий поразили мир ложью о создании транзисторов молекулярных размеров, которую они ухитрились напечатать в таких авторитетных изданиях, как Science и Nature. Что уж говорить о публикациях в научных журналах второго и третьего плана, где критерии отбора не столь жестки. К тому же статьи, которые отклоняют первоклассные периодические издания, нередко попадают во второстепенные и публикуются там без особого труда. Если учесть, что общемировое число научных журналов приближается к 55 тысячам, становится понятным, что пресечь проникновение в печать недоброкачественной информации практически невозможно

Однако не стоит взваливать вину за научные обманы на современное падение нравов. Вряд ли нужно специально доказывать, что и в былые времена не каждый ученый отличался честностью. Более того, к надувательствам, случалось, прибегали и исследователи экстра-класса, и даже признанные гении. Эту теневую сторону истории науки не особенно афишируют, но все же она существует. Вот несколько примеров.

Змей, который не летал

Бенджамин Франклин занимает исключительное место в истории США. Государственный деятель, дипломат, политический писатель, просветитель, многосторонний ученый-натуралист – всего не перечислить. Вероятно, каждый помнит, что человечество обязано ему изобретением громоотвода. Оно стало следствием исследований электрических явлений, которыми Франклин занимался в 1747–1753 годах. В Европе в середине XVIII столетия наука об электричестве развивалась чрезвычайно быстрыми темпами, но даже на этом фоне достижения Франклина весьма впечатляют.

Как собственные опыты Франклина, так и его размышления о природе электричества находились на переднем крае тогдашней физики. Франклина принято считать отцом-основателем экспериментальной науки об атмосферном электричестве. С незапамятных времен американским школьникам рассказывают, как летом 1752 года в Филадельфии Франклин запустил в грозовую тучу воздушного змея и с его помощью извлек из нее электрические разряды. Описания этого опыта стали такими же хрестоматийными, как рассказы о ванне Архимеда и яблоке Ньютона. Картина неизвестного художника, в 1829 году изобразившего Франклина с его электрическим змеем для календаря, выпущенного нью-йоркским издательством Currier&Ives, растиражирована в несчетном числе копий. Не склонный к высокому штилю Иммануил Кант назвал Франклина за этот эксперимент современным Прометеем!

Два с лишним столетия практически все специалисты свято верили в истинность этой истории. А вот совсем недавно американский историк техники Том Такер свежим глазом прочел оригинальные сообщения об этом эксперименте и весьма убедительно аргументировал, что все это вымысел. Если верить Такеру, Франклин придумал этот опыт и совершенно правильно предсказал его результат, однако от выполнения все же воздержался.

Бенджамин Франклин не запускал электрического змея

На чем основано столь злостное покушение на научную славу национального героя Америки? Такер проанализировал оба текста, содержащих «авторскую» информацию о полете электрического змея, и пришел к выводу, что они описывают не реальный, а воображаемый эксперимент, который на практике был попросту неосуществим.

Первое из этих сообщений появилось 19 октября 1752 года в «Пенсильванской газете» – Pennsylvania Gazette. Ее издавал в Филадельфии сам Франклин, который и был автором статьи. Он без задержки отправил этот номер своему британскому корреспонденту Питеру Коллинсону, который годом раньше опубликовал в Лондоне сборник писем Франклина «Опыты и наблюдения над электричеством», создавший их автору европейскую известность. Коллинсон быстро ознакомил со статьей Франклина членов Лондонского Королевского общества, где состоял и сам, а годом позже организовал ее публикацию в официальном журнале общества Philosophical Transactions.

Статья невелика. Сначала Франклин напоминает читателям, что в Европе недавно были успешно проведены опыты по извлечению «электрического огня» из грозового облака с помощью высокого заостренного железного шеста. Этот эксперимент иногда называли «филадельфийским», поскольку в свое время именно Франклин его и предложил. Однако на практике его первым осуществил в мае 1752 года в городке Марли под Парижем физик и ботаник Томас-Франсуа д’Алибар, который, к слову, перевел «Опыты и наблюдения» на французский. Месяц спустя еще более убедительные результаты получил другой французский натуралист, член Академии и лейб-медик Людовика Пятнадцатого (а потом и Шестнадцатого) Луи-Гийом Ле Монье. Далее Франклин сообщает, что в Филадельфии был выполнен аналогичный, но гораздо более наглядный эксперимент, который по его указаниям может воспроизвести любой желающий. После этого следуют детальные инструкции по изготовлению змея «из большого шелкового носового платка», натянутого на тонкие кедровые планки, а затем наступает очередь физики

«К верхнему концу деревянной крестовины змея нужно прикрепить кусок проволоки с острым концом, чтобы он выступал за край не меньше, чем на фут. Конец бечевки, за который берутся рукой, следует подвязать шелковой лентой, а в месте соединения бечевки с лентой нужно привязать ключ. Во время грозы необходимо следить за тем, чтобы шелковая лента не намокла, а бечевка не касалась дверного косяка или оконной рамы. Как только грозовая туча окажется над змеем, заостренная проволока станет извлекать из нее электрический огонь, и змей вместе с бечевкой наэлектризуется. А когда дождь смочит бечевку, сделав ее способной проводить электрический огонь, вы увидите, как он обильно стекает с ключа при приближении вашего пальца. При этом от ключа можно зарядить стеклянный сосуд (имеется в виду тогда уже хорошо известная лейденская банка. – А.Л.), воспламенить спирт и проводить прочие электрические опыты, которые обычно ставятся при помощи натертого стеклянного шара или стеклянной же трубки. Это полностью доказывает тождество между электрической субстанцией и молнией».

Что здесь вызывает подозрения? Автор заметки не сообщает даты полета змея и не ссылается на свидетелей. Подобные умолчания, мягко говоря, не соответствовали общепринятому стилю сообщений о новых научных опытах, чего Франклин не мог не знать. Более того, описание это какое-то безличное, больше похожее на набор инструкций, чем на протокол реального опыта. Это как минимум странновато.

В 1757 году Франклин отправился в Европу, где провел (с единственным перерывом) четверть века. Там он познакомился и подружился с молодым священником Джозефом Пристли, будущим знаменитым химиком. Под влиянием Франклина Пристли увлекся электрическими экспериментами, в частности, он первым обнаружил, что графит является прекрасным проводником. В 1767 году Пристли выпустил монографию «История и современное состояние электричества», где воспроизвел рассказ об электрическом змее. Не так давно текстологи из Йельского университета доказали, что Франклин лично редактировал этот раздел книги, причем столь скрупулезно, что фактически выступил в роли соавтора.

Книга Пристли практически не содержит новой информации об устройстве змея и прочих деталях эксперимента, однако там названа его дата, правда, приблизительная – июнь 1752 года. Отмечено также, что свидетель все-таки присутствовал – незаконнорожденный сын Франклина Уильям, которому было тогда 19 лет. Согласно Пристли (а фактически самому Франклину) опыт был проведен в тайне от публики, чтобы избежать насмешек в случае неудачи.

Такер уверен, что Франклин руками (а точнее, пером) Джозефа Пристли просто навел тень на плетень. Насмешек он никогда не боялся, это просто не в его характере. Если он действительно запустил змея в июне, то почему молчал об этом целых четыре месяца, хотя отправил тем летом Коллинсону несколько писем на иные темы? Франклин не сказал о змее и своему другу Эбенезеру Киннерсли, который как раз летом 1752 года читал в Филадельфии публичные лекции об электричестве. Но главное в другом. В Филадельфии тогда были в ходу очень тяжелые ключи от домашних замков, весившие порядка четверти фунта. Сделанный по описанию Франклина змей даже при сильном ветре не мог бы оторвать от земли такой груз, подъемная сила даже очень большого носового платка для этого явно недостаточна. Есть и другие противоречия, которые позволяют усомниться в том, что Франклин действительно изготовил и запустил своего электрического змея. Скорее всего, этот эксперимент существовал лишь в его голове.

На вопрос «почему?» ответить сложнее. Вообще-то Франклин был великим мастером розыгрышей, об этом говорится во всех его биографиях. Поэтому чисто психологически отколоть подобную шутку для него не составляло труда. Не исключено, что его всерьез огорчили европейские известия о реализации «филадельфийского» опыта, и он решил утвердить собственный приоритет хотя бы задним числом и, так сказать, силой воображения.

А кто же доказуемо первым отправил в небо змея с электрическим пробником? Жак де Ромас, судейский чиновник из Нерака. Впервые де Ромас проделал этот эксперимент 12 мая 1753 года при большом стечении народа. Заметим, что площадь обтяжки змея Ромаса составляла 7х3 фута, это уже не носовой платок, а целое полотнище. Опыт был сразу же надлежащим образом запротоколирован и заверен, что и позволило Ромасу известить о нем Парижскую Академию наук. В мае 1753 года Ромас еще не мог знать о заметке Франклина, которая появилась на страницах Transactions несколькими месяцами позже. Однако свое сообщение в Париж он отправил лишь в 1755 году и к тому времени успел с нею ознакомиться. В письме в Академию Ромас особо отметил, что тщательное изучение статьи Франклина убедило его, что тот вряд ли смог запустить змея, соответствующего опубликованному описанию. Академия с этим согласилась, что и подтвердила в 1764 году особым заявлением. Конечно, при желании этот вердикт можно списать на козни недоброжелателей. Не секрет, что тогдашний крупнейший французский специалист по электричеству Жан-Антуан Нолле, который изобрел электроскоп, усовершенствовал лейденскую банку и сделал множество других важных открытий, мягко говоря, не принадлежал к числу друзей Франклина. Но все же из песни слова не выкинешь.

И прочие великие грешники

а Луи Пастер хоть и ослаблял бациллы, но не в курином бульоне

Сомнения, как известно, должно толковать в пользу обвиняемого. Если действовать в духе этого принципа, завещанного еще вавилонским царем Хаммурапи, то тайну франклинового змея следует признать неразрешенной. Но есть и абсолютно бесспорные случаи, в которых фигурируют имена славные, а подчас и великие. К примеру, историки науки доказали, что сам Исаак Ньютон не стеснялся подправлять свои физические и астрономические калькуляции, чтобы они пришли в полное соответствие его теоретическим выкладкам. Он проделал этот фокус с вычислениями скорости звука, а также с расчетами параметров лунной орбиты и прецессии равноденствий (речь идет о перемещении точек весеннего и осеннего равноденствия навстречу видимому годичному движению Солнца).

Автор одной из лучших биографий Ньютона Ричард Вестфолл объяснил это абсолютной уверенностью своего героя в правильности собственной интуиции. Иначе говоря, Ньютон знал (точнее, считал, что знает), что именно должно получиться, и подгонял свои вычисления к заранее известному ответу. Если эта интерпретация справедлива, то мы имеем дело с тем же психологическим механизмом, который – предположительно! – толкнул Франклина выдумать опыт с электрическим змеем.

Не исключено, что аналогичным образом можно объяснить точное согласие результатов опытов Грегора Менделя по скрещиванию гороха с открытыми им законами генетики. 70 лет назад английский биостатистик Рональд Фишер показал, что объявленные Менделем частоты встречаемости внешних признаков растений, таких как окраска цветков и текстура семян, слишком хорошо ложатся на его теорию. Из вычислений Фишера следует, что подобные совпадения весьма и весьма маловероятны. С тех пор выводы Фишера не раз проверяли, обсуждали, подтверждали и опровергали, но к единому мнению так и не пришли. Во всяком случае, сохраняется подозрение, что Мендель в ходе своих опытов сначала интуитивно угадал закономерности наследования признаков родительских растений гибридами первого и второго поколений, а потом (возможно, подсознательно) отобрал для публикации именно те результаты, которые лучше всего этим закономерностям соответствовали.

А вот еще один любопытный случай. В семидесятые годы XIX века французские овцеводы несли большие убытки от эпидемии сибирской язвы. Ежегодные потери от падежа животных составляли 20–30 миллионов франков, что по тем временам было огромной суммой. Помочь фермерам в их беде вызвался великий микробиолог Луи Пастер. В феврале 1881 года он опубликовал статью, в которой писал, что ему удалось создать предохранительную вакцину от сибирской язвы. Ее эффективность он вскоре доказал в публичном эксперименте, проведенном весьма театрально. В мае Пастер и его помощники в два приема иммунизировали новым препаратом 25 овец. 31 мая этих животных и еще 25 их невакцинированных сородичей заразили сибиркой. Пастер объявил заранее, что привитые овцы не заболеют, а вот непривитые обязательно погибнут. Спустя два дня, 2 июня, на ферму по приглашению Пастера явились представители местных властей, журналисты, депутаты и фермеры – в общей сложности больше двухсот человек. Увиденное повергло их в изумление. Двадцать четыре вакцинированные овечки выглядели абсолютно здоровыми, умирала лишь одна, которая скоро должна была объягниться. А вот из животных контрольной группы двадцать три уже отдали богу душу, и еще две готовились последовать их примеру. Вести об очередном блестящем успехе великого Пастера облетели весь мир.

Эта версия дожила почти до наших дней. Однако в 1995 году американский историк науки Джеральд Гейсон выпустил книгу «Частная наука Луи Пастера», в которой эти события изложены под несколько другим углом. Да, вакцина на самом деле спасла овец от неминуемой гибели, тут все правильно. И изготовил ее действительно Пастер – но по чужому методу! Как известно, один из способов вакцинации состоит в инфицировании животного (или человека) живой, но ослабленной культурой патогенного микроорганизма. В конце 70-х годов XIX века Пастер провел успешные опыты по получению вакцины от куриной холеры. Они натолкнули его на мысль, что для ослабления болезнетворного микроба его культуру нужно выдержать в кислородной среде, попросту говоря, на воздухе. Правда, для сибирской язвы этот способ напрямую не работал, так как ее бацилла (а она к тому времени уже была известна) на воздухе образует очень устойчивые споры. Но Пастер обошел это препятствие, ослабив бациллу выдерживанием в курином бульоне. В лаборатории Пастера тогда работал бактериолог Шарль Шамберлен, который ослаблял (по-научному – аттенуировал) эту же бациллу химическим антисептиком, бихроматом калия. Гейсон доказал, что Пастер сохранил овцам жизнь с помощью вакцины, которую он изготовил методом Шамберлена. Ни публике, ни коллегам Пастер этого не сообщал, однако в своих лабораторных журналах отметил. В 1964 году один из его наследников передал эти дневники в Национальную библиотеку, и через семь лет они стали доступны для изучения. Гейсон первым из историков науки взялся за расшифровку этих тетрадей (больше десяти тысяч страниц, исписанных весьма неразборчивым почерком), потратив на это двенадцать лет. Его вывод однозначен: Луи Пастер аттенуировал бациллы сибирской язвы посредством калиевого бихромата

Поклонники Пастера немедленно обвинили Гейсона в святотатстве – увы, такова судьба многих разрушителей мифов. Однако скончавшийся пять лет назад принстонский профессор проделал свою титаническую работу не злопыхательства ради, а в интересах истины. Реальная история науки отличается от житий святых. Гейсон без обиняков пишет, что Пастер преднамеренно ввел в заблуждение и широкую публику, и коллег по профессии, однако сделал это, в общем-то, из благородных побуждений. Он действительно верил в свою теорию бульонного аттенуирования сибиреязвенного патогена, и в конце весны 1881 года у него начали получаться препараты, выглядевшие вполне перспективно. В середине лета он завершил эту работу и с успехом воспользовался для иммунизации животных уже своей собственной вакциной. Возможно, в мае он просто не решился ее применить, полагая, что она нуждается в доработке. Фермеры и журналисты ожидали чуда, а у Шамберлена уже имелся метод аттенуирования, так почему же его не попробовать? Так рассуждал Пастер или иначе, уже никто не узнает.

С точки зрения научной этики пастеровский казус, конечно, сомнительней трех остальных. Правда, Пастер никогда явно не утверждал, что первая иммунизация овец была сделана его собственной вакциной, однако после его февральской статьи никто в этом не сомневался. По справедливости Пастеру нужно было сослаться на Шамберлена, но этого не произошло. В остальных случаях грех, если и был, заключался лишь в злоупотреблении собственной исследовательской интуицией, а у гениев она гениальна. А вот если нечто в этом роде делают ученые меньшего калибра, нередко случаются ошибки, способные погубить их научную репутацию. Быть может, и Хван вначале просто чересчур доверял могуществу своей методики клонирования, потом впал в самообман и в конце концов начал обманывать других.

Вашингтон


Авторы:  Сергей МАКЕЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку