НОВОСТИ
Раковой и Зуеву продлены сроки ареста на полгода
sovsekretnoru

Минная война

Автор: Леонид ВЕЛЕХОВ
01.09.2006

 
Вячеслав НЕМЫШЕВ
 

AP

К февралю 2000-го российские войска взяли Грозный во второй раз. Снарядов и ракет не жалели. Город, измотанный беспрерывными бомбежками и обстрелами, дымился и горел, жилые кварталы постепенно превратились в мертвые руины: обугленный кирпич раскрошился, оплавились бетонные перекрытия. Со временем война ушла в горы, улицы Грозного опустели и покрылись мягкой пепельной пылью.

Поединок с фугасом

 

По безлюдной улице шел человек. Он сильно отмахивал правой рукой, а левой придерживал полу черной кожаной куртки. Возле выгнутого дугой телеграфного столба человек замедлил шаг и остановился. Казалось, он никуда не торопился. Постоял так с минуту и вдруг сделал пару шагов за обочину, присел на корточки возле небольшой кучи ржавого мусора.

Придавив острым худым коленом мягкую траву, человек делал свое дело. Перегнув несколько раз алюминиевый провод вправо-влево, вправо-влево, он щелкнул кусачками. Обрезок проволоки упал на прелую землю. Вдруг лицо его исказила страдальческая гримаса. Он выпрямил в локте руку и застонал.

Однажды он сделал такую же работу, сделал хорошо, но русский снайпер достал его. Горячая пуля пробила плечо: круглая дырочка в правом плече зажила быстро, но пуля осталась под костью, и временами, особенно в непогоду, нестерпимая боль жгла тело.

Человек приподнял лист фанеры. Под ним лежал большой артиллерийский снаряд. Теперь он подкатил его ближе к обочине и, повозившись немного, достал из кармана рацию. Через минуту фугас был подготовлен к атаке. Человек посмотрел на часы.

– Без пятнадцати восемь… – Он задумался. – Теперь ждать, ждать и молиться… Ну что, собаки, аллах ждет вас!

Он задохнулся от ненависти. Закрыл глаза и шепотом произносил по-чеченски страшные проклятия. Наконец ярость и боль отступили. Его сознание опять стало холодным и спокойным, как на работе, привычной и каждодневной. Человек сидел на корточках и всматривался в самое начало улицы. Безлюдный бульвар затянуло утренней дымкой. И вдруг промеж ветвистых деревьев показалась фигурка в защитном камуфляже, потом вторая, третья, и вот уже из-за поворота выехал бронетранспортер. Сразу зашумело на улице, загудело.

Не разжимая зубов, человек произнес:

– Ну, здравствуйте все! Меня зовут Ахмет!

Колонна инженерной разведки растянулась метров на сто. У разрушенного здания школы саперы остановились, бэтээр медленно по инерции прокатился еще пару метров вперед и замер, клюнув носом. На Первомайской улице начинался маршрут. И всего-то нужно было пройти пару километров мимо обожженных деревьев, сквозь предательские повороты и рухнувшие стены старинных графских домов. Старлей Каргулов спрыгнул с брони, осмотрелся. Тихо было на улице: ни машин, ни случайных прохожих. «Они знают, – думал Каргулов, – все знают. Не к добру эта тишина…»

– Костян, слышь! – Каргулов посмотрел на часы. – Не к добру это. Надо бы по параллельным пройти, а?

– Подождем немного, – степенный Костя чиркнул зажигалкой.

– А чего ждать? Идти надо по-любому, – взводный вдруг вытянулся, поправил на носу очки-велосипеды и показал рукой куда-то вперед на Первомайку. – Костян, ты глянь во-он туда… Видишь?

– Нас пасут, пацаны, – спокойно, не отрывая бинокля от лица, сказал Костя. – Пусть Буча в свою оптику посмотрит. У него глаз набит.

Буча опустил правое колено на асфальт и приник щекой к винтовочному прикладу. Он увидел то, что заинтересовало взводного и старшину: в конце Первомайской улицы, там, где линии пешеходных дорожек сходились в бесконечной перспективе, у дороги на корточках сидел человек. Буча поднял руку.

– Обождать надо. Факт. – Буча слегка повел дулом. – Сидит, сучара. Не вижу, что он делает, спиной ко мне.

– Буча, шугани его, только не мочи! В столб положи, как раз над головой ему, – сказал Костя.

В утренней тишине грохот выстрела согнал с веток сонных голубей. От асфальта тяжело взлетела ворона, обиженно разевая длинный клюв.

– Ты гля, чеха сдуло! – Костя не отрывался от бинокля

Буча еще какое-то время щурился в прицел, натирая небритой щекой полированный до блеска приклад винтовки.

– Во гнида! Сразу ломанулся в кусты. Четко в столб попал, наверное, крошкой его посекло, – Буча поднялся с колена и прижал винтовку к груди. – Ну что, командир? Идти надо.

– Ну пошли, епть! – Каргулов глупо хохотнул. Он обернулся и махнул рукой водителю: «Поехали».

Бэтээр фыркнул, загудел и медленно покатился вперед. За ним потянулась на Первомайку инженерная разведка.

Впереди колонны по тротуару шел Буча; длинным щупом он переворачивал картонные коробки, копошил по обочинам клубки прошлогодней травы, втыкал щуп в песчаные холмики и кучи подорожного мусора. За Бучей метрах в двадцати вторым номером грохотал по асфальту горными берцами его тезка Иван Закржевский.

Колонна медленно продвигалась вперед, все так же тихо было на улице.

Две женщины торопливо свернули за угол. Буча по ходу поднял взгляд, со второго этажа смотрел на него мальчишка лет шести, он потянул руку через балконные перила и помахал саперам рукой. В этот момент вышел на балкон пожилой чеченец и потащил ребенка обратно в комнату.

Чем ближе подходил Буча к тому месту, где пуля из его винтовки выдолбила ямку в телеграфном столбе, откуда нырнул в кусты странный человек, тем беспокойней становилось ему; нехорошие предчувствия знакомой дрожью прошли по рукам, и холодные мурашки побежали по спине. «Надо по параллельным пройти, надо…» – думал Буча. Он нашел взглядом старлея Каргулова, тот, каким-то непонятным способом перехватил немой Бучин вопрос, сбавил шаг и что-то сказал старшине. Костя опять поднес к глазам бинокль. Инженерная разведка, всей стометровой растянутой по номерам колонной, без команды, интуитивно, стала замедлять ход. Буча свернул с главной на параллельную тротуарную дорожку, прошел немного, ступил на траву, двинулся вперед мягкой кошачьей поступью. Он рыскал взглядом, выискивал на земле что-нибудь необычное, отключился от внешнего мира и, уже не думая ни о чем, двигался вперед, подчиняясь одной только интуиции. И вдруг замер. Холодная волна прокатилась по затылку и спине: под ногами в траве он увидел то, что искал. Провода! Думать в такой момент было равнозначно тому, что в бою стрелять холостыми патронами. Он присел и перерезал провод кусачками. Согнувшись почти пополам, каждую секунду ожидая взрыва под ногами или очереди из развалин, рванулся Буча к дороге, к бэтээру. На бегу закричал что было сил:

– Каргул! Через меня по зеленке долбаните! – И, не добежав метров десяти до брони, рухнул на асфальт. – Твою мать!

Шквал огня пронесся над его головой.

После того как обстреляли зеленку, Буча с Костей по проводам вышли к месту, где устроил себе лежку подрывник.

– Ушел, – сказал старшина.

– Ушел, – подтвердил его слова Буча. – Смылся, гад.

– Все равно попадется. Не сейчас так потом, а идти за ним нет резона, – Костя пристегнул к автомату полный магазин. – Небось растяжек понаставил…

Фугас лежал под куском фанеры у самой обочины. Буча вынул трубку взрывателя, скрутил в клубок обрезки синих проводов, сунул все это хозяйство в карман. Старлей Каргулов, нервно дернув стриженой головой, поддал ногой снаряд; без взрывателя это уже не фугас, просто кусок чугуна.

– Хороша болванка. Сто пятьдесят второй. От САУшки. Везет тебе, Буча!

– Судьба у меня такая, бучевская.

Бучу давил кураж: ломило суставы, скручивало судорогой мышцы ног и рук. Хотелось ополоснуть лицо водой и глотнуть холодного пива. Он забрался на бэтээр, прислонился спиной к пулеметной башне и закрыл глаза.

Каргулов, прижимая к подбородку рацию, связался с комендатурой.

– В районе улицы Первомайской у кладбища обнаружен 152-миллиметровый снаряд от артиллерийской установки. Фугас обезвредили. Стрельба без последствий. Раненых и двухсотых нет. Боевиков не обнаружили, – отрапортовал взводный и переключился на прием.

Старлей Каргулов

 

Когда старший лейтенант Каргулов уезжал в Чечню, кто-то из сослуживцев сказал ему: «Тебя что, на геройство потянуло? Ты, Дима, раздолбай. А раздолбаи героями не становятся».

Свои фугасы Дима не считал. Знал точно, что было их не меньше шести – по числу контузий. Взрывался Каргулов на Первомайской, на проспекте Победы, на Ленина и Красных фронтовиков и где-то еще. Но один, самый главный в своей жизни фугас он запомнил.

Замечательный был фугас, знаменитый, золотой, можно сказать. Каргулов нашел его, подал сигнал, а сам присел рядом и думал, что же делать ему теперь. Фугас был подготовлен к взрыву прямо у блокпоста, и разобрать его, уничтожить на месте не представлялось возможным. Он шкрябал ногтем по чугунному брюшку и размышлял о том, что где-то совсем близко из развалин наблюдает за ним подрывник и давит на кнопку. Еще немного, и замкнется цепь, снаряд оглушительно ахнет, земля закрутится и потухнет свет… Рядом урчал бэтээр, подрагивали стальные антенны системы радиопомех – РП

На это самое РП и молился в тот момент Каргулов. Знал он, что заезженное саперное РП давно пора было списывать: работало оно через раз, и никто не мог дать гарантии, что «глушилка» не откажет... Жара стояла неистовая. Взводный обливался потом и нес на руках тридцатикилограммовую чушку артиллерийского снаряда. Шел Дима за урчащим бэтээром. Он называл РП всякими ласковыми словами, обещал поковыряться в его радиодеталях, даже корпус покрасить в яркий и жизнерадостный цвет. Страховал старлея старшина. Взводный гнал Костю прочь и при этом выбирал самые непристойные матерные выражения:

– Костян, свали… Маму твою…

Костя в ответ хмурился и старался идти с Каргуловым в ногу.

– Маму мою не трогай. Молча неси! Уронишь, я тебе рожу набью.

– Ты?

– Я.

– Костян, ну ты и гад!

– Может, тебе очки поправить?

– Может…

Костя на ходу бережно, бережно потянулся к каргуловскому носу и чуть ткнул пальцем в дужку очков…

– Хорошо?

– Угу, – кивнул головой Дима. – Со лба сотри. В глаза течет…

И вид-то у взводного был не геройский: мятая застиранная форма, стоптанные кроссовки, копеечные звезды на погонах…

Воспоминания старлея прервал голос из рации:

– Пенал. База на связи… Вам нужно на Ленина. Из прокуратуры заявка на саперов поступила. Женщину убили в районе Сунжи… Говорят, нашу уборщицу. Опера не могут работать. Сдернуть нужно… Поможете прокурорским, дернете, проверите на заминирование. Как понял? Прием.

– Вот она, настоящая жопа! – Каргулов обреченно посмотрел на грязные свои кроссовки, потом на старшину. Тот плюнул с досады и отвернулся. С брони подал голос Буча:

– Да пошли они… – От мысли, что холодного пива не пить ему при таком раскладе еще часа два, Буча рассвирепел. – Там в комендатуре дармоедов до хрена. Нам еще только трупняки ворочать…

– Ты коменданту при встрече это скажешь, – Дима умел быть твердым, когда требовала ситуация. Он наклонился к рации:

– База, тебя понял. Выдвигаемся на адрес.

И махнул старшине:

– Костян, всем грузиться. Колонну домой, управимся одной броней.

Дима последним забрался на корпус, подложил под зад кусок поролона. Колонна, надымив сизыми выхлопами, набрала скорость, пошла в сторону комендатуры. Головной бэтээр с Бучей, Костей Романченко и Каргуловым на броне свернул в переулок и заюлил по грозненскому бездорожью.

…Прокурор Грозного Юрий Андреевич Золотарев к журналистам относился ровно, терпимо, но был он человеком бывалым, на своем прокурорском веку попадал в разные переплеты и поэтому старался держаться подальше от корреспондентов, но главное, от камер и фотоаппаратов. Если от слова, брошенного в частной беседе, еще можно как-то откреститься, то, попав в телевизор, пути назад уже не было. Звонил потом телефон, и в трубке раздавался недовольный, гневный голос начальства: «Ну что, телезвездой стал?»

Но здесь Юрий Андреевич согласился почти сразу. Не то чтобы ему приглянулся этот молодой человек, обычный корреспондент, может, чуть болтливый, просто ситуация так сложилась. Золотарев махнул рукой на начальство и взял съемочную группу с собой. «Пусть снимают. Может, кто зашевелится наверху… Докладываешь одно – не верят, мол, плохо работаешь. А как работать? В Грозный выехать – уже подвиг. Саперов рвут, ментов рвут, моих оперов рвут. Еще и женщин беззащитных стали убивать. Эти-то чем помешали? Пятую за месяц! – Юрий Андреевич покачал головой с досады. – Пусть снимают».

Женщина лежала лицом вниз, подвернув правую руку под себя, левую, видно при падении, выбросила в сторону, зажав в ней дерматиновую потертую сумку. Из сумки выпало зеркальце, губная помада, еще какая-то женская мелочь. Лица ее видно не было, но вокруг головы бурело вязкое кровяное пятно. Следователи стояли поодаль. Они уже осмотрели тело, но трогать его не стали. Ждали саперов. Одно удивило оперативников: рядом с женщиной лежала мертвая собака. Со стороны казалось, что пес спит, положив морду на лапы, уткнувшись носом в сумку женщины, но открытые глаза его уже подернулись мертвенной пленкой. Недалеко от собаки сидел на корточках чернявый мальчишка, с виду лет пятнадцати. Он с интересом рассматривал все вокруг, скалил желтые неровные зубы, казалось, он улыбается; мальчишка шмыгал носом и тер пальцами глаза.

Золотарев посмотрел на журналистов. Оператор, повесив камеру на плечо, курил, безучастный ко всему происходящему, корреспондент нетерпеливо переминался с ноги на ногу

– Григорий, – Юрий Андреевич поманил его пальцем. – Подойди-ка сюда. – Тот, обрадованный вниманием прокурора, потянул из кармана ручку. – Да подожди ты! Говорить буду коротко, по делу. Что есть и никаких версий. Понял?

– Спасибо, Юрий Андреич…

Григорий махнул оператору:

– Бест, давай…

Тот, подхватил штатив, начал выставляться для съемки.

– Имей в виду, снимать труп пока не надо, моих оперов тоже не трогай. Сейчас приедут саперы, вот их и мучай. Понял?

– Понял, Юрий Андреич.

Саперы прыгали с брони, деловито осматривались. Каргулов, прихватив веревку с крюком, шел последним. Золотарев, корреспонденты и опера заранее отошли метров на двадцать в сторону, за угол дома. И вдруг чернявый мальчишка обернулся и закричал:

– Буча, Буча, это мамка-а… – И зарыдал. Один из оперов хотел удержать его, но он вырвался и бросился назад к бэтээру. – Буча, ее Пуля нашел, а я утром… Мы ждали, ждали, – он уткнулся лицом в солдатскую разгрузку и задрожал всем телом. – Мама мне приснилась, она кричала что-то…

Они стояли вчетвером рядом с мертвой теткой Натальей. Никто из саперов не решался нагнуться к ней и зацепить железный крюк, чтобы дернуть и перевернуть окоченевшее тело. Может такое случиться, что щелкнет из-под тетки Натальи гранатная чека, сработает хитрая минная ловушка, и рванет воздух взрыв. На тот случай и вызвали прокурорские опера саперов.

Каргулов взглянул на Бучу, на старшину, перевел взгляд на Сашку.

Тело российского солдата, убитого в одном из ночных боев на улицах чеченской столицы

– Отойдите все за броню.

– Ты чего задумал? – Костя напрягся.

– Отойди, Костян, ты меня знаешь…

Когда все укрылись за бэтээром, взводный опустился на колени, положил рядом моток веревки, затянулся сильно и глубоко, обжигая догоравшей сигаретой пальцы рук; бросив окурок, он, более не раздумывая, ухватился за теткину шерстяную кофту.

– Прости, теть Наташ, – и резко дернул каменное тело на себя.

Новый год

 

Он бежал, не останавливаясь, падал, сбивал в кровь колени, колючие сухие ветви рвали лицо. За спиной грохотали выстрелы, над головой свистело и урчало. Но пули жалели его, выбивали фонтанчики пыли из-под ног, врезались в кирпичные стены полуразрушенных домов. Он смеялся и грозил кулаком невидимым своим врагам. Они обыграли его, пришли раньше и успели перерезать провода. Он давно не ставил фугасы на радиоуправлении. Это было легко, но ненадежно. Радиоволну можно заглушить, а провода несли смерть наверняка. Он научился хитрить, стал изобретательным. Они находили одни его фугасы, довольные удачей потрясали автоматами, он замыкал цепь ловушки, и тогда под их ногами взрывался другой снаряд.

Он остановился, чтобы отдышаться и привести себя в порядок. Стер пыль с колен, отряхнул куртку и, проведя ладонями по лицу, прочитал слова молитвы.

За годы войны он привык к опасностям. Он вышел на проспект и уверенным шагом направился в сторону центрального рынка. Там была одна из его явочных квартир. Он не доверял никому и никогда не ночевал два раза подряд в одном месте.

Войдя в подъезд, стукнул в дверь условным сигналом и опустил руку за пазуху, где теплел у груди пистолет. Ему открыл худой юноша и посторонился. Он осмотрелся, взглянул на юношу, спросил:

– Ты сделал дело, Исса?

Тот вытянулся струной:

– Да, эмир, я убил русскую…

… До нового, 1995 года оставалась неделя. В доме Юсупхаджаевых наряжали елку. К этому времени подразделения десантников уже вошли в Чечню. Где-то под Аргуном шли бои. Грозный начинали бомбить по окраинам. Но никто не верил, что началась война.

Елка дышала лесом. Терпкий хвойный аромат щекотал ноздри. Лапчатые ветви покалывали ладони, запястья. Ахмет сидел на полу, поджав под себя ноги, гладил кошку. Трехцветная Маха задирала морду, водила носом, принюхивалась; новый незнакомый запах пугал ее, блестящие висюльки задорили. Кошка все больше настораживалась, хвост ее нервно ходил из стороны в сторону. Маха решала: остаться, тронуть лапкой синий шарик и кататься по полу в блаженстве или убежать, забраться под диван и оттуда выжидающе смотреть на это чудо. Врожденная кошачья осторожность взяла свое. Маха вильнула хвостом и спряталась под цветастым покрывалом.

– Тебе тогда было четыре года… – Отец говорил тихо, словно боялся спугнуть кошку. Ахмет вздрогнул и посмотрел на отца. – В дальней комнате прямо у печки стояла твоя кроватка. Елку я высокую принес. Ты на мысочках поднимался, все старался до веток дотянуться. Этот синий шарик тебе больше других нравился. А когда Новый год прошел, елку разобрали. Ты проснулся, увидел, что елки нет, и заплакал. А я взял тебя на руки и сказал, что ты нохча, горец, одним словом, мужчина, а мужчинам плакать нельзя. И ты понял все, утер глаза кулаком&hellip

Ахмет слушал отца невнимательно. К чему все эти разговоры, когда такое творится вокруг? Вчера приходил дядя Шамсаил. Они долго сидели с отцом на кухне, пили чай, тихо о чем-то разговаривали. Ахмет уловил лишь обрывки фраз, понял, что отец хочет уехать из Грозного, забрать всю семью и его, Ахмета. Он нахмурился, недовольно засопел, почти как отец в минуты гнева. Его судьба может измениться, он станет трусом, предателем, если его увезут далеко от родной земли. Кто же будет тогда бороться с проклятыми кяфирами? Он должен сражаться как все, как его друзья и соседи. Он должен, наконец, стать мужчиной и воином, отомстить за смерть своего деда и многих, многих родственников, сгинувших в изгнании. Русские снова хотят унизить его народ, забрать себе чеченские земли. Так говорили люди на площади. Ахмет верил им. Неделю назад он втайне от всех принес домой автомат и несколько снаряженных магазинов. Оружие спрятал в подвале, так чтобы отец не смог найти.

Багаутдин взглянул на сына.

– Ахмет, мы должны уехать. Я так решил. Встретим Новый год и начнем собираться. Дела плохие начинаются…

– Нет. Я не поеду!

Первый раз в жизни Ахмет перебил отца. Багаутдин словно ждал этого: закипел, затопал ногами, закричал на сына:

– Молчи! Ты молодой, дурак, жизни не знаешь! Подвигов захотел? Делай, что отец говорит!

Мать испуганно выглянула из-за двери. Отец с сыном стояли друг против друга. Ахмет смотрел тяжело, исподлобья. Багаутдин дрожал, сжимал кулаки, словно собирался ударить.

– Вы что, с ума сошли! Багаутдин, опомнись, не кричи на него! – Малика двинулась на мужа.

Багаутдин вдруг обхватил голову руками, закачался из стороны в сторону и застонал. Острая боль пронзила тело, свело судорогой шею, потемнело в глазах. Багаутдин задохнулся и потерял сознание…

За доктором в больницу бегал Ахмет. Малика сидела рядом с Багаутдином. Он уже пришел в себя: лежал на диване, смотрел в потолок, молчал. В полумраке мерцала елка, в шариках и гирляндах отражался свет настольной лампы. Врач сделал укол, посоветовал меньше нервничать, заверил Багаутдина, что страшного ничего не произошло: сердечный приступ, конечно, не шутка, но все же не инфаркт.

– В нынешнее-то время не до инфарктов, – доктор грустно улыбнулся на прощание.

Малика гладила мужа по руке, смотрела на осунувшееся лицо, сдерживала слезы. Багаутдин прижал ее ладошку к груди, бережно, всей пятерней прикрыл сверху, словно хотел спрятать…

Первая кровь

 

Танки вошли в Грозный 31 декабря примерно в час дня. Чья кровь пролилась первой, чеченская или русская, теперь никто не мог вспомнить.

Женщины с детьми стояли на мосту и громко кричали; десантники прорывались сквозь первый бабий заслон без боя. Уже в городе танки и бээмпэшки стали жечь. С крыш и балконов по беззащитным машинам стреляли чеченские гранатометчики. Снайперы и автоматчики добивали объятых пламенем солдат. Их обгоревшие до неузнаваемости тела, словно деревья, сваленные на землю, чернели на снегу. Снег таял, потом опять крепчал мороз, он прихватывал скрюченные огнем руки. Они топорщились в стороны, тянулись к небу…

Ахмет прижался к холодной стене, тяжело дышал. Ему не хватало воздуха. От мороза спасал связанный матерью свитер, он запахивал глубже полы пыльной кожаной куртки. Пар изо рта не грел заиндевевшие пальцы, они не слушались его и почти не двигались. Ахмет просунул руку под свитер и зажал ее под мышкой. Наконец стало покалывать, рука нестерпимо заболела. Ахмет прислонил к стене автомат и с удивлением посмотрел на свою ладонь. Волдыри, покрытые серой, словно поджаренной на сковороде коркой, мешали пальцам сжиматься в кулак. «Глупо как-то, руку обжег, – подумал Ахмет. – Чем это?» Не мог Ахмет вспомнить. И вдруг словно обухом по голове: вспомнил. «Живой. Живой я… – шептал одними губами Ахмет. И, не сдержавшись, радостно крикнул: – Живо-ой!»

Сидевший рядом чеченец дернул его за рукав.

– Ты чего орешь, молодой?

Другой, лет сорока, небритый и злой, выронил изо рта неподкуренную сигарету. Его имени Ахмет не знал. Все звали его Афганцем. В правой руке Афганца остался биться одинокий огонек газовой зажигалки.

– Что, бача, нервы сдают? Ты проблюйся сходи. Поможет. Привыкнешь. Не сразу, конечно, но в ритм войдешь. Ты весь магазин в него выпустил. Меня кровью забрызгал. Зачем так патроны тратишь? Нужно в голову целить. Бей одиночными. Можно два раза для верности. – Афганец достал из мятой пачки новую сигарету, подкурил, пыхнул дымком в лицо Ахмета. – Должник я у тебя с этого дня. Да не я один. Если бы солдатик тот успел шмальнуть, покосил бы всех разом. Ровно ты его приложил&hellip

Афганец улыбнулся щербатым ртом и дружески хлопнул Ахмета по плечу. Тот вздрогнул от неожиданности и вдруг вспомнил все. Заломило в затылке, в животе стало противно, тяжело. Ахмет дернулся, наклонился в сторону, по телу прошла судорога. Рвота била, выворачивала желудок наизнанку…

Щелк… Щелк… Патрон на патрон. Плотно ложатся свинцовые болванчики в пружинистый желудок автоматного магазина. Пальцы слушаются Ахмета плохо, но работу выполняют исправно. Забил Ахмет шесть магазинов, удовлетворенно шмыгнул носом и откинул назад голову: в шее хрустнуло, и резануло в глазах. Ахмет зажмурился, а когда разлепил распухшие веки, увидел небо, а в небе, как в озере, купалось белое облако. Грязным рукавом он вытер мокроту под носом, сдвинул брови и нахмурился совсем по-взрослому, как отец…

Солдаты валялись везде. Поначалу Ахмет заглядывал в лица мертвых. Одного даже перевернул и шарахнулся в сторону – не было у солдата лица.

Они пробирались гуськом вдоль стены, перешагивая через окоченелые человеческие бугры. У скрипучей на ветру подъездной двери Ахмет неожиданно остановился и неловко согнул в колене правую ногу, покривился с досады: в такой неподходящий момент развязался шнурок. Мерзлыми пальцами принялся он затягивать шнуровку. И тут увидел Ахмет, почувствовал, как в метре от него стал подниматься от земли зелено-бурый солдатский ватник. Из-за воротника показался стриженый затылок. Ахмет с интересом рассматривал золотистый мальчишеский ежик. В какое-то мгновение он даже успел представить себе лицо этого солдата; юношеское любопытство перебарывало чувство опасности и страха. Потянулся было Ахмет к серому воротнику, к золотистому ежику, но почувствовал, что рука занята, в руке у него автомат. А «ежик» уже дергал затвор… Черный ствол смотрел в спины семерых ахметовых товарищей, успевших уйти вперед метров на десять. Еще мгновение, и зальет их рыжий свинцовым дождиком…

Ахмет не целился, нажал курок, и автомат запрыгал в руках.

Горячие пули ворвались в пятнистую бушлатную спину рыжего солдата. Ахмет стрелял без остановки. Палец так и застыл на курке. Пули рвали ватник, кромсали рыжий затылок, кидали уже мертвого солдата влево и вправо. Убитый дрожал в смертной агонии, его ноги в стоптанных сапогах дергались мелко, мелко: туда-сюда, туда-сюда…

Обмякшее тело Ахмета подхватили и оттащили прочь. Он сорвался и упал в грязь и, почти не сознавая, где он и что происходит вокруг, мертвой хваткой обнял пальцами раскалившийся автоматный ствол…

Группа боевиков осталась без связи, сели аккумуляторы на рации. Афганец командовал отрядом и принял решение переждать некоторое время. Они забились, как крысы, под рухнувшей бетонной стеной, во дворе опустевшей пятиэтажной хрущевки. У Ахмета ныла обожженная ладонь.

– Ну что, бача, легче? – хрипел Афганец. – Теперь всех будем мочить, и раненых, и мертвых. Чем мертвее, тем лучше… Аллах акбар!

После этого случая они стреляли всех без разбору. Чужих солдат называли кяфирами или неверными. Некоторых брали в плен, но потом тоже убивали. Так решил Афганец. Через неделю войны в ссохшейся душе Ахмета навсегда умерла жалость к людям.

Интервью

 

На выходе пуля вырвала тетке Наталье половину лица. Каргулов поднялся с колен. К нему уже спешили Буча с Костей, из-за дома выходили прокурорские и журналисты с камерой. Сын тетки Натальи Сашка остался у бэтээра.

– Ну, ты дурак, Каргул… – сдавленно произнес старшина.

– Поехали, – сказал Дима, не обращая внимания на слова старшины и на все происходящее вокруг. – Поехали в комендатуру. Слышь, Буча…

Тот поднял глаза на старлея, кашлянул неловко, будто застыдился чего.

– Ну…

– Гну! Пива надо купить…

– Ты дежурному доложи, – сказал Костя.

– База. Пеналу… – Каргулов чуть отнес рацию от лица. Некоторое время ждал ответа.

Рация зашумела:

– На связи…

– Отработали нормально. Что делать дальше?

– Домой! – рявкнуло из рации.

Юрий Андреевич Золотарев наблюдал, как работает оператор. Малый, видать, был привычный к подобным зрелищам, он с самым невозмутимым видом крутил свой объектив, выбирал нужный ракурс и снимал, отводил голову от камеры, считал секунды, потом поднимал штатив, переходил на другую точку.

Золотарев обернулся к стоявшему поодаль корреспонденту:

– Гриша, скажи оператору, еще пять минут… Ты меня знаешь&hellip

– Знаю, Юрий Андреич… Вы поясните, что случилось?

– Да что тебе пояснять? И так все понятно. Иди саперов мучай. Они тебе такого наговорят…

Саперы еще не уехали: не заводился бэтээр. Горбоносый Серега копался в моторе. Костя Романченко бранил его на чем свет стоит. В этот момент к нему и подошел Гриша. Он перекидывал листки в блокноте, нервничал, но все же решился завести разговор. Оператор молча курил, растопырив треногий штатив.

– Мужики, можно с вами поговорить? – сказал Григорий.

Костя обернулся, встрепенулся Буча, Каргулов, уже устроившийся на броне, лениво посмотрел на подошедших к бэтээру корреспондентов.

– Да мы-то поговорим, только вы вряд ли покажете потом… – ответил Костя.

– Мы из независимой телекомпании. Вы, главное, скажите, мы покажем. Точно, Бест? – Гриша посмотрел на оператора. Тот уверенно кивнул головой, весь подался вперед.

Буча поднял глаза и вдруг намертво схватился взглядом с этим парнем, теребившим свой замусоленный блокнот. Буча шагнул к нему, одернул ремень автомата. Оператор каким-то тайным чувством уловил назревающий момент, и камера его, повернутая в сторону саперов, заурчала монотонно; он прильнул к видоискателю и замер.

Бучу понесло.

– Кто все это придумал, наворотил? А кто теперь разгребать это дерьмо будет? Войны нет, говорите? Нет? А это что? – он резко дернул плечом в сторону мертвой тетки Натальи. – Она что, не на войне померла? Криминал. Понятно. Мирная жизнь здесь, а это все не боевики сделали, а фулюганы окаянные. А нас кто рвет? Тоже фулюганы? Здесь беспредел творится. Конечно, что нас слушать? Мы контрактники, контрабасы, наемники! Только как ни верти, а фугасы с дорог мы снимаем, а они их снова ставят. Кто? А вы вон прокурора спросите. Я думаю, он вам тоже ни хрена не объяснит. Тут теперь одна правда: кому повезет, а кому нет… У нас народ в комендатуре гибнет на боевых выходах, а все молчат. Нет войны! Пока там наверху, – он махнул неопределенно рукой куда-то в сторону Северного аэропорта, – не решат по уму, тут ничего не закончится… Кровь за кровь пошла. Только мы как мужики воюем, а эти отморозки беззащитных старух убивают да прикрываются своим сраным джихадом… А на самом деле они за деньги воюют, – Буча на секунду задумался. – Впрочем, как и мы…

Буча вдруг замолчал. Сзади его окликнули.

– Давай, завязывай базар, пиво стынет. – Каргулов ежился на броне, чесал небритый подбородок. – Все равно не покажут, только зря воздух сотрясаешь…

Буча снова взглянул на корреспондента и почему-то уверился в том, что покажут это интервью, обязательно покажут.

Гриша кивнул ему головой и протянул руку.

– Спасибо. Меня Григорием зовут.

– Иван, – коротко ответил Буча и сдавил протянутую ему ладонь.

Они разошлись в стороны, чтобы встретиться потом еще не один раз…

Буча прыгнул на броню, и через минуту вместе с остальными саперами унес его бэтээр прочь, напылив и подняв с земли лежалый мусор, а Гриша заспешил обратно в Ханкалу, где располагалась база федеральных сил и их журналистский вагон, предварительно все же записав короткое интервью с суровым прокурором.

В Ханкале, в темном зиндане, при свете двух свечей сидели корреспонденты центральных телеканалов и курили анашу. Стойкий запах конопли забивался в нос; дышать было тяжело, но после двух-трех затяжек в глазах переставало рябить, тело замирало, и весь мир становился маленьким, не больше этого грязного сырого подвала.

Гриша тупо смотрел на коллег и молчал. Как будто где-то далеко звучали слова, фразы, смех. Грише было хорошо.

Добравшись потом до своей койки в плацкартном вагоне, он засыпал почти мгновенно, но сначала летал. Летал высоко, и никто не мог его достать, заставить опуститься на эту землю, где завтра опять будут усталые нервные саперы, измотанные работой прокурорские следаки и мертвые женские тела без лиц…


Авторы:  Леонид ВЕЛЕХОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку