НОВОСТИ
Банкет в день траура. Мэр шахтерского Прокопьевска продержался в своем кресле несколько часов (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Михаил Жаров: «Свой среди чужих»

Автор: Владимир АБАРИНОВ
01.04.2001

 
Дмитрий ЩЕГЛОВ
Фото из семейного архива Михаила ЖАРОВА

Воры считали его «своим». Профессиональные бильярдисты были уверены, что Жаров закладывает шары никак не хуже Дымбы из фильма «Возвращение Максима». Многие не сомневались в том, что его самое привычное занятие – «закладывать за воротник». Его наделяли плутоватостью Меньшикова, разгульностью Гаврилы. И уж решительно все были убеждены, что Михаил Жаров такой же ловелас

и бретер, как и его Смирнов из знаменитой картины «Медведь». Мало кого из актеров столь полно и категорично отождествляли с его ролями. И кому интересно, что Жарова никто никогда не видел пьяным, что был он равнодушен к бильярду, не терпел вранья и напора, старомодно ухаживал за избранницами. В общем, прожил не свойственную актеру его калибра жизнь.

1930-м Жарова нашел режиссер Экк, который был знаком с ним еще по театру Мейерхольда. Роль, которую он предложил, показалась актеру обидной.

– Почему ты думаешь, что я должен играть Жигана, жулика и убийцу?

– Потому, что ты не похож на жулика, а тем паче на убийцу, – отвечал Экк.

Смысл этого кажущегося парадокса Жаров осознал вскоре после выхода фильма. Популярность «Путевки в жизнь» была огромной. На студию приходили мешки писем. Иногда популярность жаровского Жигана принимала довольно странные формы. Вдруг где-нибудь в трамвае актер замечал, что на него с подозрением посматривает пожилая дама, на всякий случай сжимая обеими руками свою сумочку. Однажды в гастрономе он почувствовал, что к нему самому кто-то лезет в карман. Обернувшись, увидел худенького мальчишку. «Скорей бы уж делал свое дело да проваливал», – подумал актер, пожалев пацана. Тот наконец неумело вытащил кошелек и скрылся. А на выходе Жарова окликнул какой-то верзила: «Товарищ Жаров, вот ваша трешка. Эта сявка своих не узнает».

* * *

Он не терпел, когда о нем писали. Точнее, мечтал о достоверной книге и всякий раз, когда читал написанное, приходил в неистовство.

Однажды его доняла девица из многотиражки. Вызванивала Михаила Ивановича месяца два. В конце концов, подкараулила у подъезда на Котельнической, где он жил. Жаров тогда сломал ногу. Из машины его, стокилограммового, вынимали двое ассистентов. Зрелище было: ведут огромного Жарова через вестибюль высотки, девица за ними вприпрыжку на каблуках, задает свои вопросы и в последний момент втискивается в лифт. Видимо, ее настойчивость произвела на Жарова впечатление. Он впустил ее в квартиру. Предупредил: «Только я лягу, а вы спрашивайте».

В роли Малюты Скуратова в фильме Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный»

Когда вопросы наконец иссякли, он попросил: «А теперь прочитайте, что вы записали». Вопль Жарова прервал чтение. Девица от страха грохнулась в обморок. Буквально.

К нему подбирались всевозможные биографы. Мастера гладкописания, любители чеканных фраз. Он добродушно откликался. Но едва приступали к работе, как он начинал свирепеть, рвал страницы в клочья. «Михаил Иванович, тут же слово в слово так, как вы говорили!» «Это неправда, ничего такого я не говорил! Не мог говорить! Это – не я». – «У меня есть магнитофонная запись». – «Плевать на запись!» «Давайте послушаем», – предлагал корреспондент. «Ставь...» Слушая, Жаров мрачнел, наливаясь малиновой кровью. Вроде бы все было так, слово в слово. Но какая-то неуловимая грань отделяла написанное от его самого.

Жаров не слышал СОБСТВЕННОГО голоса. Не узнавал себя.

И однажды решил написать сам.

«Я жил в Б. Спасском до пятилетнего возраста, а затем переехал на Самотеку. Ясно помню, как однажды <...> гуляя по двору, я увидел в подворотне какого-то дядю, который показался мне весьма приветливым.

«Мальчик, – сказал он, – хочешь конфетку?» Я доверчиво ответил: «Хочу». Когда я приблизился, дядя сказал: «Видишь, там на веревочке висит рубашечка, дай мне ее, я тебе дам конфетку».

Я потопал к веревочке, стянул рубашку и стал тащить ее по земле, подметая грязный двор, пока соседка из окна не закричала: «Миша, Миша, ты что делаешь?» Тогда добродушный дядя, который просил передать ему рубашку, почему-то побежал и исчез». (М. Жаров. Жизнь. Театр. Кино. «Искусство». М., 1967.)

Ровесник ушедшего века, он написал в своей книге о первых впечатлениях.

Сад «Аквариум» на Тверской, где во время какого-то митинга чуть не арестовали его мать. «Никому не говори, что я революционерка!» Это была шутка.

Отец работал печатником в типографии Бахмана. Устроил сына наборщиком. Вместе ходили в ближайший трактир. Перед получкой брали «щи с малым мясом», а в первые дни после – «щи с мясом большим». Отец обожал малярничать – красил все подряд: стулья, столы, заборы.

С Ольгой Андровской в картине «Медведь»

Первый синематограф на Самотеке. Жаровы жили по соседству, в Лиховом переулке. До переезда в Москву мать была совершенно безграмотной. Читать она выучилась по столичным вывескам. Когда ее вызывали в школу, она уже знала, что скажут учителя: «Миша опять строил всем рожи...» Классическое начало для лицедея. Он никогда не боялся быть смешным. Свойство, присущее только сильным.

Уже в 15 лет Жаров работал статистом в театре Зимина. Тогда-то впервые снялся в кино. Это был кинематографический вариант оперы Римского-Корсакова «Псковитянка» с Шаляпиным в роли Ивана Грозного. Узнать Жарова в одном из опричников царя почти невозможно. Это и был его дебют в кино. 1915 год. А спустя четверть века он сыграет Малюту Скуратова у Эйзенштейна.

Худой, длинный, с тонкой шеей – ничто в нем еще не напоминало того Жарова, в которого через полтора десятка лет, после «Путевки в жизнь», влюбится вся страна. Разве только улыбка. Знаменитая жаровская улыбка, превращавшая любого собеседника в доверчивого слушателя. Он обладал свойством легко и незаметно становиться своим в любой компании. В любом режиссерском раскладе ему находилось место. Жаров покорял своим универсализмом, способностью вытянуть любой эпизод. У Мейерхольда он и играл в основном эпизоды. В частности, мадам Брандыхлыстову в «Смерти Тарелкина». По ходу сцены эта дама активно кокетничает с полицейским. Жаровское кокетство было настолько откровенным, что даже сам Мастер заметил ему после одного из спектаклей: «Кокетничай с Охлопковым немножко поскромней!»

В то время у Мейерхольда собралось созвездие молодых талантов – Бабанова, Райх, Гарин, Охлопков, Ильинский. Позднее, уже работая в Малом театре, Жаров частенько схлестывался с Ильинским на спектаклях. «Пережимаешь, пережимаешь», – говорил Михаил Иванович. И тут же слышал в ответ: «Ты не дожал, вот мне и пережимать пришлось». Так они и ворчали друг на друга – два великих комика, по-разному понимавшие смешное. Но закулисных маневров старались избегать. Жарова от этого надежно охраняли природный темперамент, взрывчатость.

Светлана ЖАРОВА, племянница актера: «Он, например, часто не был согласен с Царевым, с его линией в театре. Но когда Малый поднялся против Царева, чтобы снять его с должности директора, Жаров был единственный человек, который выступил против коллектива. Почему? Просто потому, что считал Царева прекрасным организатором. И те претензии, которые к нему предъявляли, во-первых, не должны были выражаться в такой хамской форме, а во-вторых, не относились к его директорству. Для театра это была бы потеря».

Елизавета ЖАРОВА, дочь: «По поводу характера: у него ведь щитовидка была. Мгновенная возбудимость. Спорить с ним было абсолютно невозможно. Взрывной, но отходчивый. Накричит, нашумит и тут же ходит тихим мышиком, хочет всех приласкать, что-то приятное сделать.

Больше всего его заводило вранье, непорядочность. Почему он в партию вступил? Чтобы помогать людям в театре, потому что тогда многие вопросы решались только на партсобраниях, а вмешаться он не мог. И вступив, он сделал очень много».

С. Ж.: «Когда в 60-е, 70-е стали подписывать письма в защиту гонимых, я однажды упрекнула его: почему не подписал? Он сказал что-то резкое, я вспылила, ушла. Когда пришла домой – звонок. Дядя Миша. «Успокоилась, дурочка? А теперь я скажу. Не тот умный, который, все видя, бьется головой о стенку, а тот, кто в данных условиях старается сделать максимум». Конечно, он все понимал про нашу тогдашнюю жизнь. У него не было ощущения, что ему кто-то что-то должен за его популярность и дар. Он никогда не пользовался своим именем. Только если надо было помочь кому-то другому, не из семьи. Я, например, помню, как он помогал Каплеру. Это он делал всегда. В Моссовете даже хотели выделить ему секретаря с кабинетом – так много дядя Миша помогал людям по стране».

Е.Ж.: «А для себя стеснялся. Даже когда его маме дали квартиру и там не было мебели, его упросили позвонить на фабрику. Он позвонил, сто раз извинился: вот у меня такая ситуация. «Михаил Иванович! Да для вас полфабрики отдадим!»

Он так и квартиру получил. Прежняя была совсем малюсенькая. Его вызвали в Моссовет. Он пришел. Спросили: «Михаил Иванович, как вы живете?» «Прекрасно. Другие живут гораздо хуже». – «Но вы-то не другой. Вот на всякий случай вам ордерок, и переезжайте, пожалуйста, на Котельническую набережную, в трехкомнатную».

С. Ж.: «Больше всего он не любил жаловаться и просить. Помню, рассказывал нам с мужем, как был в Америке.

У дяди Миши было всего два костюма. Один светло-песочный, немного потертый, из натуральной шерсти. Он его очень любил. И вот в Америке молодой гид (сын каких-то эмигрантов), увидев этот костюм, сказал: «Михаил Иванович, так у нас одеваются только миллионеры». На что дядя Миша воскликнул: «Естественно, я типичный миллионер!»

* * *

Жарова тогда пригласили в Голливуд. Это было в год смерти старшего Кеннеди. Ездили в те времена исключительно группами. С Михаилом Ивановичем – Гоголева, Юлиан Семенов... В первые часы после перелета Жарову было плохо – что-то с сердцем. С первого взгляда Америка ему исключительно не понравилась. После нескольких часов отлежки решил все-таки выбраться в город. Посмотрел на карту Нью-Йорка. Все показалось предельно простым: тут авеню, там стриты – не пропадешь. По-английски не знал ни слова. Свернув с 7-й авеню, очутился в каком-то парке. Вернулся назад. Не прошло и пяти минут, как он понял, что безнадежно заблудился. Надо было просить помощи. К кому за помощью обращается советский человек в бесчеловечной Америке? Правильно, к негру. Жаров выбрал добродушного угреватого верзилу. Тыча в карту, он допустил непоправимую ошибку, обратившись к цветному в следующей редакции: «Товарищ негр, скажите...» И незамедлительно получил по горячо любимой на родине и совершенно неизвестной в Новом Свете физиономии. «Товарищ» расслышал лишь слово «негр». Небольшого росточка белый полицейский спас артиста от больших неприятностей.

Восторженность по отношению к угнетенному населению Америки несколько поубавилась, но исчезла не полностью. Захватив Юлиана Семенова, Жаров отправился в палаточный лагерь каких-то протестующих слоев. Вокруг слоев почему-то густо группировались дорогие машины. В них сидели всевозможные мироеды, приехавшие поддержать едой и деньгами тех, кто против них выступал. Протестанты охотно принимали дань и продолжали акцию.

Узнав об этом визите, тогдашний посол в Америке Добрынин всплеснул руками.

– Михаил Иванович, дорогой, что вы творите! Вы ведь могли пропасть с концами. В этом палаточном лагере – одни разбойники! Я покажу вам то, чего не должен показывать.

И он провез Жарова по району, целиком разграбленному черными. После этого неофициальная часть визита была наскоро свернута.

В официальной значилось посещение знаменитой четы Мейер – владельцев одноименной киностудии.

Старики к тому времени отошли от дел, жили в Нью-Йорке, в простенькой квартире со смежным бассейном на четыре семьи. Жарова они знали по фильмам и были от него в восторге. Зашла речь о том, как живет артист Жаров, – супруги были достаточно хорошо информированы, как обстоят дела с уровнем жизни в эпоху победившего социализма. Были уверены, что и Жаров едва ли не бедствует.

«Деревенский детектив». С Никитой Подгорным

– Я плохо живу?! – обиделся Михаил Иванович. – Да у меня квартира на сто метров, как у вас. У меня дача есть!

– Вы располагаете частной собственностью? – удивились Мейеры.

– Получается, располагаю. У меня дача, машина, наконец, у меня няня есть!

– Зато у вас нет бассейна, – сказал старик Мейер.

– Нет, – грустно согласился Жаров. – Этого у меня нет. А вы знаете почему? Потому что один бассейн на четыре квартиры – это не гигиенично.

* * *

Есть люди, которые становятся красивыми с возрастом. Кому-то для этого приходится ждать старости (уверяют, что красота в старости – признак душевной гармонии). Жаров был великолепен, когда подошел к своему пятидесятилетию.

Это был период разрыва с Целиковской. Он тяжело переживал ее уход. Нервные приступы, бессонница, сердце, все было плохо. Дирекция Малого театра решила отправить его в истринский санаторий.

За несколько дней до приезда среди отдыхавших дам начался переполох: «Жаров едет!»

«Столоваться» его посадили к известным врачам Гельштейнам, отдыхавшим в Истре с дочерью Маечкой, которой тогда исполнилось восемнадцать. Не обратить на нее внимание было трудно.

Юрий Никулин в гостях у Михаила Жарова на даче. Конец 60-х годов

Светлана ЖАРОВА: «Дядя Миша стал предводителем молодежной компании: лес, костры, лодки, походы. Через неделю Мая уехала на переэкзаменовку в город. В первый же день она скупила в ближайшем киоске фотографии Жарова и населила ими квартиру. Потом распустила свои роскошные, ниже колен, волосы, зажгла свечи и со слезами на глазах стала ходить из комнаты в комнату. В тот день она записала в своем дневнике: «Что мне делать? Я влюбилась в старого, некрасивого артиста Жарова...»

Она была уверена, что «старый, некрасивый артист» не обратил на нее никакого внимания. Несколько суток она прорыдала, потом бросила все свои переэкзаменовки и вернулась в санаторий. Катания на лодках и пикники возобновились. Во время одной из прогулок дядя Миша рухнул перед ней на колени и заплакал: «Я знаю, что не должен вам это говорить, но я вас безумно люблю...» После этого заплакала и Мая».

А через месяц после «истринских рыданий» Михаил Иванович сделал ей предложение.

Родители были в ужасе. Как подавляющее большинство зрителей, они считали Жарова человеком пьющим и ненадежным.

– Не волнуйся, – сказал Мае Михаил Иванович, – дальше мое дело.

И, как в старину, пошел просить у родителей руки дочери.

Проговорили они часов шесть. После этого до конца жизни они считали Жарова самым порядочным человеком, встретившимся на их пути.

Было это в 1950 году. А через пару лет «вождю народов» потребовалось организовать «дело врачей». Гельштейны были арестованы в числе первых.

Вот тогда-то, единственный раз, Жаров и пробился на прием в Кремль.

Родителей выпустили через несколько месяцев.

Обожаемые дочки Лиза и Аня

* * *

Они прожили вместе тридцать лет. Ровно такой же была между ними разница в возрасте. Однажды в дневнике Мая записала, что посвятит Жарову свою жизнь. И обещание сдержала с избытком. Темпераментный, взрывчатый, случалось, он ее безумно ревновал. Она ушла из института, где училась на художественного редактора. Научилась шить и вязать. По утрам обзванивала подруг, узнавая новые кулинарные рецепты. Ездила с ним на гастроли. Договаривалась о встречах, записывала, как секретарь, звонки. Сидела на всех его концертах.

К слову, о концертах. Жаров был, вероятно, единственным актером, не бравшим за них деньги (во всяком случае, долгое время). Считалось, что он баснословно богат. А ему не хотелось разрушать этого мифа. Но когда зашла речь о покупке дачи (той самой собственности, которой он гордился в Америке), выяснилось, что приобрести ее Михаил Иванович может только с помощью родителей жены. Они и купили в Валентиновке финский домик с двадцатью сотками, где Жаровы проводили почти все лето.

Елизавета ЖАРОВА: «Папа очень любил там бывать. Обожал печку разжигать, возиться с огнем. С утра сам в телогрейке, со свечкой спускался в подвал, чтобы разжечь. Часто мы по три месяца там жили. Еще любил строить что-то из дерева. Какие-то скворечники, ящики, полочки. Однажды почему-то смастерил клетку для кроликов, которых у нас никогда не было. Наверное, кому-то в подарок. В первой половине дня обычно шел в лес – не за грибами, ни за чем, а просто так, с палочкой с вбитым в нее гвоздем: ходил и боролся с мусором. Читал постоянно в шезлонге. И еще помню его почти всегда в таких полосатых пижамных штанах и старом-престаром пиджаке. Мама еще ему говорила: пап (она его всегда называла «папа»), ты бы снял это безобразие, хотя бы когда за ворота выходишь».

Есть люди, обладающие врожденным талантом жить. Все свои нереализованные дарования они спокойно и без надрыва перегруппировывают ради близких людей.

Мая обладала этим даром в полной мере. Она сделала для Жарова то, чего не могла сделать до нее ни одна женщина, – дом. В этом доме он мог чувствовать себя помолодевшим Фальстафом, особенно когда родились две его обожаемые дочери – Аня и Лиза.

Е. Ж.: «Он поздно ложился, рано вставал. До вечера смотрел телевизор. Любимые передачи – «В мире животных» и «Клуб кинопутешествий». Иногда кричал: «Девы (это мы с сестрой. – Е.Ж.)! Принесите-ка мне бутербродик с колбасочкой и чайку с молочком». И так каждые полчаса. У него была огромная кружка, в которую летело семь-восемь ложек песка.

Любил водочку, делал ее сам – на чесноке, с перчиком, так, чтобы до носа продирало. Мог выпить рюмки две-три, не больше. И еще делал настойку на перепонках грецких орехов. Ну и коньяк любил. Вино не позволяла язва. Помнится, любимое блюдо – мозги. Нам няня Маша говорила, что это грибы такие. Сказать нам, девчонкам, «мозги» она не решалась.

К маме часто приходили подруги – он всегда был очень терпелив. Посидит минут пять, пойдет: Маечка, я прилягу. Из командировок писал ей трогательные письма. И так до последних дней. Он ее боготворил. Я не могу это ни с чем сравнить. Мама была само спокойствие. Никогда на него не давила. Он постоянно советовался с ней. Для меня родители навсегда остались примером семьи, примером отношений между мужчиной и женщиной.

Папа всегда боялся за нас. Мама не работала, он переживал из-за того, что оставит семью неустроенной, что все пропадут без него. Соглашался в кино на то, что предлагали. Концерты давал на износ. Считал нас совершенно беспомощными. Да это так и было. С ним все было легко и замечательно. А после его смерти вдруг выяснилось, что все отвратительно и кругом – сплошное хамство.

С женой Маей. Конец 50-х годов

Помню, устраивали поминки, и я пошла в гастроном, где папа брал заказы. Стоит такая крепенькая продавщица и с кем-то шушукается. Подошла моя очередь, и она мне очень спокойно говорит: «Жаров здесь заказы не берет, с тех пор как умер». Это было на девятый день после его смерти».

* * *

Болел Жаров в последнее время часто и тяжело. Говорил, что у него рак. Похудел так, что все пиджаки повисли. Звезду Героя Социалистического Труда к восьмидесятилетию ему вручали уже дома. Приехал кто-то из правительства. Мая накрыла на кухне, по-семейному. Жаров довольно сдержанно реагировал на это событие.

Потом он попал в больницу. Диагноз – аневризм аорты. В палату его положили почему-то с негром по имени Майкл. Откуда он взялся и отчего его определили к актеру – неизвестно. Памятуя свои американские злоключения, Жаров ворчал: «Это мне специально негра подложили...» Негр оказался молодой и веселый – через пару дней Михаил Иванович что-то горячо обсуждал с ним. Позже к Жарову перевели какого-то пенсионера, и он стал ворчать, что с Майклом веселее. Был уверен, что скоро выйдет, заказывал журналы, книги. Но лучше не становилось. Аневризм аорты загадочным образом перешел в жуткие боли в боку.

Каким образом врачи ухитрились пропустить банальный аппендицит – отдельная тема. Умер Жаров от перитонита.

Он не любил, когда его навещали в больнице. Даже Маю в последний свой день заставил уйти из палаты: зачем на меня такого смотреть? На его рабочем столе осталась записка: «Ничего не трогать, скоро приду».


Авторы:  Владимир АБАРИНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку