НОВОСТИ
Главный судмедэксперт Оренбургской области задержан за незаконный бизнес
sovsekretnoru

Мастер Дент

Автор: Елена СВЕТЛОВА
01.08.2003

 
Елена СВЕТЛОВА
Обозреватель «Совершенно секретно»

фото ЕЛЕНЫ СВЕТЛОВОЙ

В кабинет зубного врача я, как и большинство людей, захожу не без внутреннего трепета. Впрочем, на этот раз волнение было совсем иного рода: перед Алексеем Ивановичем Дойниковым покорно открывали рот Сталин, Каганович, Берия, Хрущев, Шелепин, Суслов, Фурцева, Брежнев, Горбачев — всех знаменитых пациентов не перечислишь. С 1953 по 1984 год доктор Дойников был главным стоматологом знаменитого 4-го управления Минздрава СССР, лечил зубы всей партийно-правительственной элиты. Сегодня он профессор кафедры ортопедической стоматологии Московского государственного медико-стоматологического университета.

— В пятьдесят третьем, когда вовсю шла охота на «врачей-вредителей», меня, в ту пору главного стоматолога Минздрава и доцента Московского мединститута, рекомендовали на работу в Лечебно-санаторное управление Кремля, — вспоминает Алексей Иванович. — В полночь на Дорогомиловскую улицу, где мы тогда жили, прислали большую черную машину — ЗИС-101. Стоматологический кабинет для членов Политбюро располагался в Кремле. Примерно в 2.30 появился пациент — Лазарь Моисеевич Каганович.

«А кто здесь врач?» — строго спросил он. «Я», — робко ответил Дойников. «Вы мне не внушаете никакого доверия! Молод», — отрезал Каганович, собираясь уходить. У доктора сердце ушло в пятки. «А впрочем, у моей жены, Марии Марковны, тоже зубы не в порядке и болят. Если она скажет, что вы что-то умеете, тогда и я приду». — В последний момент Лазарь Моисеевич все-таки принял соломоново решение.

Тем не менее остаток ночи Алексей Иванович провел почти без сна. Утром в его жгуче-черных волосах появилась первая проседь. Он понимал, что в любой момент может оказаться среди тех, кто проходил по «делу врачей». В разряд «вредителей» зачисляли известных профессоров, по праву считавшихся светилами отечественной медицины.

В тот же день Дойников отправился к министру здравоохранения Марии Дмитриевне Ковригиной с просьбой об освобождении от работы в Лечсанупре. «И все же, дорогой Алексей Иванович, вам придется нести это бремя, в противном случае пострадаем оба. Пожалейте мою престарелую мать!» — В голосе министра звучали умоляющие нотки.

— Жена Кагановича пришла на прием около полуночи. Зубы у нее были не люкс. — Алексей Иванович помнит каждую историю болезни. — Под тремя коронками зияли полости, в боковом резце — открытый нерв. Как она терпела — не знаю. Положил мышьяк, чтобы снять боль, — помогло. Разработал план лечения. Пациентка осталась довольна. И на другой день явился Каганович. У него дело обстояло не лучше: под шестью коронками скрывались разрушенные зубы. Причем коронки были из незнакомого мне металла, похожего на сталь и серебро.

Драгоценный металл обычному бору не поддавался. Пациент сразу почувствовал: у доктора что-то не получается. «Вы когда-нибудь видели коронки из платины?» — ехидно поинтересовался Лазарь Моисеевич. «Нет», — честно ответил Дойников. «Я так и знал, — заметил Каганович и тут же забеспокоился: — А это точно платина?» Пришлось среди ночи вызывать начальника инспекции пробирного надзора. Проверили злополучную коронку с помощью реактивов: чистая платина. А разрезать благородный металл удалось только специальным бором для золота.

...Кстати, платиновый штифт ставили последнему русскому царю Николаю Романову. Об этом Алексею Ивановичу Дойникову в 1952 году по большому секрету рассказывал Аполлон Павлович Урушадзе, в ту пору главный стоматолог Тбилиси, а до революции — личный врач царя. Хирургическую помощь монаршей семье оказывал профессор Лимберг. Урушадзе лечил и Анну Демидову, у нее стоял мостовидный золотой протез. Как пригодились эти сведения при идентификации останков царской семьи! Некоторых экспертов очень смущал штифт из платины, поскольку не было данных об использовании этого металла в стоматологии ХIХ века. Но профессор Дойников не сомневался: доказательства хранятся в архиве семьи Урушадзе. Записи действительно нашлись

Лечить зубы членам правительства было делом ответственным и деликатным. Не дай Бог причинить боль именитому пациенту. Тем более что тогда о серьезном обезболивании приходилось только мечтать. И сейчас, в век тотальной анестезии, многие испытывают сложные чувства, садясь в зубоврачебное кресло. А каково приходилось пациентам послевоенных лет?

Вячеслав Молотов без колебаний вверял себя в руки дантиста. Он работал по ночам и в зубном кабинете оказывался в самые глухие часы
TOPSEC

— Тогда сверло бормашины делало всего три тысячи оборотов в минуту, но уже в шестидесятые появились мощные турбины, вращавшие бор со скоростью триста тысяч оборотов. Одно прикосновение к зубу — и он препарирован почти без боли. Но для некоторых и этого «почти» было более чем достаточно. Правда, у многих моих пациентов в силу возраста большая часть зубов отсутствовала либо нервы были удалены. У Сталина, например, оставались всего три «родных» клыка. Ему приходилось пользоваться протезами.

— Каким пациентом был Сталин?

— Сталин был идеальным пациентом, боли не боялся. Как ни странно, но он очень доверял врачу. «Делайте, что нужно, только не выдумывайте ничего сверхъестественного!» — повторял он. И всегда говорил спасибо. Когда его врач Максим Савельевич Липец не смог работать (у него начался тремор рук), Сталин сначала не поверил и отправил Власика удостовериться в том, что у доктора действительно дрожат пальцы и кисти рук. Зато потом распорядился: «Отблагодарите этого врача». Липец получил дачу в Малаховке и машину «Победа».

Молотов тоже без колебаний вверял себя в руки дантиста. Как было принято в те годы, он работал по ночам и в зубном кабинете оказывался в самые глухие часы. Министр иностранных дел обычно засыпал прямо в кресле, но пребывал в объятиях Морфея ровно четверть часа, почти как Штирлиц.

— Есть люди, панически боящиеся зубного врача. Среди ваших пациентов такие были?

— Леонид Ильич Брежнев не выносил никаких неприятных ощущений, он очень боялся боли. Министру культуры Екатерине Алексеевне Фурцевой при лечении зуба даже делали общий наркоз. Совершенно не терпел боли Гришин, первый секретарь Московского горкома партии, член Политбюро. А Валентина Терешкова, которая тоже была моей пациенткой, вздыхала в кресле: «Алексей Иванович, имейте в виду: я храбрый человек, но очень боюсь боли!»

Ни Анастас Микоян, ни Климент Ворошилов, ни Георгий Жуков никакого страха перед стоматологом не испытывали. Когда маршалу Жукову надо было удалить шатающийся коренной зуб, доктор Дойников предложил применить обезболивание. «Да какое обезболивание! — махнул рукой Георгий Константинович. — Рвите так!»

— А вам не страшно было заглядывать в рот Сталину или Берии? Одни имена вызывали леденящий душу трепет...

— Несмотря на то что большинство из них в медицинском кабинете все-таки вели себя как пациенты, а не как руководители государства, я ощущал сильное напряжение. Особенно чутко прикасался к Берии. Кстати, только он входил в кабинет с охраной. Лечить Лаврентия Павловича было небезопасно. После таких приемов у меня просто волосы сыпались с головы. Берия очень нуждался в помощи стоматолога, у него были плохие зубы. Но я успел провести ему только три-четыре сеанса. Курс лечения остался незавершенным. После смерти Сталина Берию арестовали.

— Кто из высокопоставленных пациентов отличался особой требовательностью?

TOPSEC

— Самыми сложными больными были Подгорный и Гришин, — рассказывает Алексей Иванович. — Оба отличались чрезмерной требовательностью и желали порой невозможного. Ну, скажем, съемные протезы, какого бы качества они ни были, все равно коренных зубов заменить не могут. Но даже такой уважаемый человек, как Ворошилов, этого не понимал и жаловался, что его челюсти плохо жуют. У него в тарелке с супом обязательно коленка быка, и он ее, простите за грубость, любил обглодать, пропустив стаканчик зубровки. Потом начинались проблемы со съемным протезом, который, естественно, после таких испытаний плохо держался или ломался. Встречались ситуации, когда полностью удовлетворить каприз пациента было совершенно невозможно

— А Леонид Ильич? В народе ходили упорные слухи, что своей плохой дикцией он обязан именно стоматологам, которые не могли подобрать ему хорошие протезы.

— Брежнев был довольно капризным и требовательным пациентом. У него наблюдалась сложная патология, связанная с перенесенным в шестидесятые годы инфарктом, а позже и микроинсультом. Именно по этой причине его речь была не очень внятной, а совсем не из-за «плохих протезов». Он, в отличие от многих своих сверстников, сохранил собственные зубы, не хватало только четырех. Зачем ему было пользоваться съемными протезами? Но проблемы, конечно, имелись. Брежнева не устраивали шесть передних коронок на верхней челюсти, и ему даже приглашали специалистов из ФРГ. Изготовили совершенно изумительные коронки из металлокерамики, но через несколько дней Леонид Ильич от них отказался: мешает, мол, «большая толщина». Съемный бюгельный протез из Германии, необычайно легкий и ажурный, Брежнев тоже отверг, указывая на «тяжесть» и «множество крючков». Даже Джуну приглашали — не помогло.

— Стоматология для простых смертных была в СССР не на высшем уровне. Но власть имущих лечили так хорошо, что в нашу страну приезжали и главы иностранных государств.

— Ортопедическое лечение больных, утративших все зубы, было у нас едва ли не лучшим в мире. В Москве делали себе зубные протезы не только руководители Болгарии, Венгрии, ГДР, но и президент Югославии Тито, шахиншах Ирана Реза Пехлеви. Наверное, эти люди могли позволить себе стоматологическое обслуживание где угодно! Неоднократно меня направляли в зарубежные командировки для оказания стоматологической помощи. Пришлось даже лечить короля Эфиопии. Профессор Шмидт рассказывал мне, что доктора, не вылечившего монарха, могли сбросить в яму с пантерой! Я, слава Богу, ни пыткам, ни наказаниям за все тридцать лет работы не подвергался.

— А подарки вам делали?

— Еще при приеме на работу мне было сказано: ничего не просить, никаких инициатив не проявлять. Единственное, что разрешалось, так это поддерживать разговор с пациентом. Беседы носили конфиденциальный характер. Все кремлевские медики давали подписку о неразглашении. На каждой истории болезни стоял гриф «совершенно секретно». О подарках, а тем более денежном вознаграждении не могло быть и речи. Но все-таки большинство пациентов никогда не уходили, не оставив какого-нибудь сувенира на память. Брежнев, к примеру, любил дарить часы, у меня остались двое его часов. Опять-таки часы дарили Косыгин, Шелепин. Конечно, непосредственное начальство интересовалось нашим бытом, и всегда оказывалась помощь. Мне, например, было важно повышать квалификацию, узнавать обо всех новшествах в области стоматологии. В 53-м посылали учиться во Францию, в 54-м — в Италию, в 55-м — в Швейцарию. Я не только участвовал в научных конгрессах, но и имел возможность подробно знакомиться с оборудованием, инструментами, материалами, применяемыми в западной стоматологии.

— Вы были особой, «приближенной к императору», то есть достаточно близко соприкасались с людьми, которых простые смертные видели только на экране телевизора.

— Это были незаурядные люди особого масштаба. У Тито я учился высокому этикету. Он входил в кабинет и здоровался сначала с женщиной, старшей по возрасту, — это была санитарка, затем приветствовал медсестру, зубного техника и лишь затем обменивался рукопожатием со мной — главным, но самым молодым врачом. Мы привыкли видеть Брежнева капризным, немножко театральным. На самом деле он обладал колоссальной памятью, мог в три часа ночи читать всего Есенина наизусть. Дмитрий Шепилов в 32 года был прокурором Сибири, в 35 — главным редактором «Правды», он диктовал передовицу прямо на стенограмму, и она шла в набор. Он был достойным учеником Молотова. Устинов, министр обороны, знал директоров всех институтов и заводов по имени-отчеству. Молотов делал доклад на I съезде советских писателей по памяти, без шпаргалки. Необычайно высокой культурой и образованностью отличался Косыгин. У Фурцевой была лучшая частная библиотека в Москве, включавшая первые издания русских классиков. У Ворошилова был прекрасный баритон, он пел украинские песни, а Буденный играл на баяне...

— Как вели себя высокопоставленные пациенты на приеме?

Леонид Брежнев был артистичным рассказчиком. Он часто говорил о Никите Хрущеве, к которому в глубине души относился с уважением
TOPSEC

— По-разному. Булганин, Каганович, Гришин, Устинов держались сухо, официально. Я много раз лечил в Крыму Цеденбала, у него была русская жена, которая вела себя как царица. Правда, к врачу она относилась снисходительно. Но в большинстве случаев все было иначе. Многих пациентов я ждал, предвкушая потрясающе интересные рассказы. Разговоры происходили не только в зубном кабинете, но и на Черном море, ночью, на террасе. Все это компенсировало напряженность работы. Эти люди порой открывались мне с неожиданной стороны. Брежнев был артистичным рассказчиком. Он часто говорил о Хрущеве, с которым внешне находился в контрах, но в глубине души, я это почувствовал, относился с большим уважением.

— На отдыхе вам тоже приходилось работать?

— Все тридцать лет работы в «кремлевке» я был на привязи. Дежурный диспетчер 4-го управления всегда знал, где я нахожусь. Днем и ночью. Служба работала безупречно. Поехал как-то с братом купаться на Клязьму — нашли. Был случай, когда у Хрущева неожиданно в воскресенье разболелся зуб. Я в тот день находился у себя на дачном участке, где делал дорожку. Разводил цементный раствор, без майки, весь в грязи, как вдруг появился «черный ворон»: «Алексей Иванович, собирайся!» Мигом принял душ, переоделся и в машину. Приезжаю, а пациент уже в кресле! Это ведь никуда не годится. По правилам врач должен был ждать пациента, но не наоборот! «Где вы были?» — строго спросил Хрущев. «На даче». — «Чувствуете себя нормально? Приступайте!»

Как-то поехал в командировку в Германию. Завтра мой доклад на международном конгрессе. Вдруг депеша из Москвы: «За вами отправлена машина. Рейсовый самолет готов». Срочная помощь потребовалась Брежневу.

— А Горбачева лечили?

— Михаил Горбачев с супругой были у меня на приеме всего один раз. У обоих рот был в полном порядке.

— Наверняка в вашей практике были забавные случаи.

— Конечно. Леонид Ильич Брежнев, например, был большой оригинал. Он любил вычурные костюмы, обожал оружие. И ему очень хотелось, чтобы все это оценили другие. Помню, как-то приезжали два американских ковбоя, которых он лично принимал. Они подарили Брежневу ковбойский костюм и два кольта. «Отлично, я ими буду пользоваться!» — заявил генсек. И в таком наряде, с кольтами на ремне, он пришел ко мне в кабинет лечить зубы! «Я сегодня американский ковбой!» — пошутил Леонид Ильич.

Доктор Дойников до сих пор не может забыть, как солнечным, но еще снежным днем 8 марта 1967 года на пороге его кабинета возникло яркое видение: Галина Брежнева. Дочка генерального секретаря ЦК КПСС явилась в короткой юбочке, в носочках и золотых босоножках. «Галя! Ведь холодно!» — всполошился доктор. «Алексей Иванович, вы очень отсталый человек. Сейчас так одеваются. А носить лифчик и трусики уже не модно». — С этими словами пациентка приподняла юбку и продемонстрировала онемевшему врачу последний писк!

...Бывшие пациенты не забывали Алексея Ивановича. Никому другому не доверял свой рот Алексей Николаевич Косыгин. До последних дней своей долгой жизни стучался в кабинет Дойникова пенсионер Молотов. В сухоньком старичке никто не узнавал когда-то всесильного наркома, которого Черчилль в мемуарах назвал самым умным человеком и министром своего времени, но с оговоркой «после Чемберлена»...


Авторы:  Елена СВЕТЛОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку