НОВОСТИ
Раковой и Зуеву продлены сроки ареста на полгода
sovsekretnoru

Маленькие люди

Автор: Денис ТЕРЕНТЬЕВ
01.09.2010

 
   
   

В Год семьи число беспризорников на улицах России лишь множится. И государство не только им не помогает, но делает все возможное, чтобы затруднить помощь со стороны частных лиц – людей с добрыми сердцами

Большинство районных чиновников, ответственных за борьбу с беспризорностью в Петербурге, не готовы давать интервью. Согласившись «поговорить», они достают заранее приготовленные брошюры и начинают их зачитывать. Про «криминогенный фактор», про «социальный аутизм», про «взаимозависимость в формировании синдрома социальной исключенности». Но простой вопрос, где в районе обитают подростковые «семейки», каковы их лидеры, употребляют ли они наркотики, вызывает оторопь. И невозможно представить, что эти глаза видели хоть одного беспризорника, а в такой короткой юбке и на таких высоких каблуках можно лазать по чердакам и подвалам. Все правильно: они нашли себе – вернее, придумали, «изобрели» –другой «контингент», доставляющий куда меньше хлопот.
– Моего ребенка прошлым летом задержали на улице в комендантский час – у него сломался велосипед и он не успел довести его домой до 22 часов, – рассказывает петербурженка Надежда. – Теперь считается неблагополучным. Раз в месяц ко мне приходит социальный работник, садится на кухне пить чай и интересуется «климатом» в нашей семье. Потом вздыхает и жалуется, что на ее участке еще двадцать «неблагополучных мамаш».

Курс будущего зека
В отделах милиции инспектора по делам несовершеннолетних о беспризорниках знают не больше.
– Нам хватает работы по заявлениям граждан, – пояснила одна сотрудница. – В школах дерутся, воруют, иногда детей бьют дома. Места тусовок беспризорников могут знать участковые, но это если на них идут жалобы от граждан. В этом случае мы реагируем, присылаем наряд, отправляем детей в спецприемник или в приют. Что с ними после этого происходит? Не знаю.
В ходе намечающейся реформы милиция намерена вовсе избавиться от «несвойственных функций». К таковым, наравне с доставкой пьяных в вытрезвитель, названа работа с беспризорниками. Замначальника управления по профилактике преступности несовершеннолетних Сергей Смирнов сказал, что «уличные дети должны быть предметом внимания не милиционеров, а психологов», чтобы можно было отличить попавших в трудную ситуацию детей от «преступников на генетическом уровне». По всей видимости, милиционеру преподавали теорию Ломброзо.
В городском Комитете по социальной политике говорят, что уличные дети – это не их «подведомственность». В районах подсчитывают результаты только на своей территории. Итоговой статистики по городу, видимо, нет ни в одной организации. В прессе встречаются оценки различных экспертов, колеблющиеся от 2 до 20 тысяч беспризорников на Петербург и пригороды. Понятно, что эти цифры взяты с потолка.
– Оценивать число беспризорников «на глазок» невозможно, – говорит координатор программы по работе с уличными детьми «Гуманитарное действие» Татьяна Дроздова. – Социальные сети неплохо снабжают их поношенной одеждой, и внешне уличных детей не отличить от домашних. Поэтому простой горожанин и думает, что беспризорность у нас полностью исчезла.
«Гуманитарное действие» работает с неблагополучными подростками уже 15 лет. В прошлые годы за помощью обращалось по 400 ребят в месяц, а за весь 2009 год – три сотни человек. Но это ни о чем не говорит, кроме того, что «семейки» беспризорников стали самодостаточными. Пока взрослые думают, как сделать из них благополучных граждан и поделить бюджеты, дети научились сами выживать в большом городе.
– Уличные дети создают свои организованные сообщества, – говорит социолог Светлана Стивенсон. – Они не однородная масса и на улицу попали из разных социальных слоев. Кто-то ушел на улицу из восьмого класса культурологической гимназии, а кто-то никогда не учился в школе и жил с родителями-алкоголиками. По принципу развитости и образуются «семейки». Кто-то настроен всегда жить на улице, а для кого-то это просто урок взрослой жизни. Одни зарабатывают деньги уборкой, разгрузкой, сбором стеклотары, а другие воруют и с малолетства относят долю в воровской «общак».
13-летний Леша, с которым мне удалось пообщаться в отделе милиции, и не скрывает, что зарабатывает себе «имя» к тому моменту, когда его посадят в тюрьму. Что это рано или поздно произойдет, Леша не сомневается. Милиционер, который пишет документы для отправки Леши в транзитный приют для несовершеннолетних, тоже это прекрасно понимает.
– Если его там сумеют удержать в течение недели, то отправят в родные Боровичи, – пояснил оперативник. – Еще через неделю он будет в Питере чистить чужие карманы. И так еще три месяца, пока ему четырнадцать не исполнится. В колонии он будет в «авторитете».
Все, кто сталкивается с уличными детьми, говорят, что это уже не растерянные дети 1990-х. Те испытывали дикий страх перед улицей и топили его в наркотиках и алкоголе. Сегодня беспризорники настроены зарабатывать, а не умирать молодыми. «Есть такие, что вообще не пьют», – говорит социальный работник Нина – с изумлением, шепотом, словно сообщает о том, что видела живого Ленина.
Места тусовок беспризорников не меняются годами, но сами тусовки выглядят теперь совершенно иначе. Например, к станции метро «Маяковская» приходят гавроши со всего города, чтобы узнать, где можно найти халтуру или укромный подвал. Но если кто-то будет прямо здесь стрелять у прохожих мелочь «на жетоны», может запросто получить от сверстников по голове. Потому что не нужно «палить точку», то бишь привлекать к ней внимание сотрудников метрополитена и милиции. Почти шпионская конспирация лучше всего говорит о «доверии» беспризорников к миру взрослых.
Никто бы и не додумался, что одна из главных в Питере тусовок беспризорников находится у гипермаркета «Карусель», что напротив станции метро «Пионерская». Вы не увидите здесь оборванных подростков, которые пьют пиво, галдят и заплевывают все вокруг семечками. В будние дни, когда на стоянке мало машин, за точкой можно понаблюдать из салона автомобиля. Через 15 минут наблюдения я решил, что адрес, который подсказали «социалы», – ошибка.
В зоне видимости не наблюдалось и двух подростков, никто не клянчил мелочь или сигареты. Сразу и не обратишь внимания, что прилично одетый мальчик что-то спросил у пожилой пары и через полминуты отошел. Через пять минут он появился с другой стороны с пакетом сока в руках. Спустя еще минут десять он же снова что-то спросил у покупателей – на ходу, без назойливости. Про девочку с розовым рюкзачком в белых колготках, которая тоже ходит здесь кругами, никогда не подумаешь, что она живет не дома. Думаю, с этим расчетом она и подбирала гардероб.
«Круг» – это маршрут от метро по автостоянкам ближайших гипермаркетов. Цель – настрелять побольше мелочи или соков с шоколадками, чтобы потом продать их за треть цены.
– Привет! Ты на улице живешь? – подхожу я к мальчику.
На вид ему лет четырнадцать, одет чисто: джинсы, черный пуховичок. На голове ералаш, колючий взгляд «чё надо?», но никаких попыток бежать. Парень говорит, что живет дома и пришел в магазин за продуктами. Ответы противоречат один другому, и он в итоге перестает врать. Да, живет, где придется. Больше месяца нигде не задерживается, потому что гоняют жильцы и милиция. Иногда домой заходит, когда мать на работе. Замки она не меняет, но дома он жить не хочет. Нет, не бьет. Не хочет – и все. С кем и где тусуется, говорить не хочет. А зовут Геша.
Как только я попрощался с Гешей, всех детей со стоянки как ветром сдуло. Зато разговорился охранник гипермаркета. В вечерние часы, особенно перед выходными, когда все запружено машинами и покупателями, можно человек десять беспризорников насчитать. Если дети чересчур настойчивы и покупатели начинают жаловаться, то охрана устраивает «рейд возмездия», а потом еще неделю гоняет гаврошей с автостоянки. Детей возле магазина он видит одних и тех же.
В былые годы несколько сотен уличных детей со всего города съезжались на пустырь у проспекта Просвещения. Место называлось Толпа. Здесь обсуждали способы заработка, создавались новые группы. Сейчас ничего подобного нет, а группы, например, с Петроградского района могут не знать друг друга. Единственным местом в Петербурге, где пересекаются их пути, остается благотворительная столовая Красного Креста в Учебном переулке. Здесь вкусно кормят, можно попросить добавки, и в супе есть мясо.
За обеденными столами в середине дня – десяток подростков и столько же бывалых бродяг постарше. И это яснее ясного говорит: проблема пропитания для бездомных уже не столь актуальна. Кстати, уличные дети называют себя не «беспризорниками», а «маленькими бомжами».
Я подсел к двум девчонкам.
– Привет, хотите о себе рассказать? – меня предупреждали, что детям не нужно предлагать помочь. Во-первых, такие благодетели настораживают, во-вторых, эти дети не считают, что им нужна какая-то помощь.
– А вы нам микроволновку купите. А то нашу менты отобрали.
– Почему?
– Чтобы мы пожар не устроили. Так купите или нет? Можно не новую…
Дальше беседа не продвинулась. Обе девушки питерские, имеют родителей, но возвращаться домой и в школу не собираются.

Дети щитовой
Главная заповедь любой «семейки» – не водить к себе чужих. Другие важные постулаты: не хранить запрещенные вещи; никому не рассказывать про своих друзей; не бросать мусор на пол. Я прочитал это на картонке в щитовой одного из домов, где живут четверо ребят от 13 до 16 лет: трое парней и девушка. Меня сюда привел соцработник, взяв слово не называть ни район, ни специфику его деятельности. Его здесь тоже считают чужим, но принимают, поскольку он, например, может взять домой их телевизор и починить.
Щитовая очень тесная: взрослому человеку не вытянуться здесь во весь рост. Запах лестницы, страшно гудит лифт. Ночью четыре матраса ложатся вплотную друг к другу, днем их сваливают один на другой. Маленький телевизор занимает почетное место на бетонном подоконнике. Штепсель вставляют в розетку, свисающую на проводе с потолка.
– Из-за телека здесь и оказались, – рассказывает 14-летний Петя (имена изменены – Д.Т.). – Жили на чердаке, смотрели футбол вечером, шумели – соседи нас и выгнали. Сейчас включаем, чтобы еле слышно было.
Свободную щитовую в районе еще поискать: либо висят огромные замки, либо уже кто-то живет. Поселиться совсем по-тихому не получается: все равно либо жильцы к ним нос сунут, либо милиция. На новом месте они всего неделю, а к ним уже заходил участковый. Ребята считают, что он очень добрый мужик: не выгнал их сразу, а сказал «до первого предупреждения». Большего им от властей и не надо. О социальных работниках их мнение неоднозначно: бывают понимающие, а бывает, приходят и говорят, мол, дети, пить и курить – плохо. Но больше всего беспризорников взбесило, когда пришел соцработник, по виду – кавказец.
– Кто из ребят у них работал на рынке или в магазине, ничего хорошего сказать не могут, – объясняет Алиса. – Либо с деньгами обманут, либо в койку затащат. Правда, и русские часто не лучше бывают, видят же, что ребята жаловаться не пойдут.
13-летняя Алиса – девушка Пети. Этот прообраз семьи – редкость в среде уличных детей, где царят свободные отношения. Юная пара так гордится собой, что даже уточняет интимную подробность: когда у них «чего как», двое парней выходят. Взрослым не понять всей самоотверженности этого шага. Ведь сидеть на лестнице нельзя, чтобы не «запалить» жилье. На улицу выходить тоже опасно, потому что после 22 часов – комендантский час.
В «семейке» дисциплина. На еду сбрасываются поровну, за продуктами ходят парами – чтобы не отобрали. Все четверо следят за собой: зубы чистят почти каждый день, согнувшись над пластмассовым ведром. Почти каждую неделю ходят в баню. Иногда стирают белье дома у знакомых по двору. Большинство уличных детей не делают ни одного, ни другого, ни третьего.
Но важнейшая особенность этой четверки – они не колются героином. Водку пьют, анашу курят, а «по вене» пробовал только самый старший – 16-летний Фил.
– Если попадаешь в тусовку, где два-три человека колются, через неделю ты тоже будешь колоться, – рассказывает Фил. – На героин деньги не всегда есть, в основном используют первитин. У меня девчонка умерла на руках, я лег в больницу дозу сбросить, а там врач убедил меня, что колоться вообще не нужно и тогда жизнь моя наладится.
Фил говорит, что завязал, хотя с последнего укола прошло всего три с половиной месяца. Он мечтает накопить на автомобиль – хотя бы на старенькие «Жигули», заняться извозом, «подняться». А вот о своем жилище не думает: не представляет, как будет в него приходить. Из всех четверых только у него нет дома, в который он мог бы вернуться: отца у него никогда не было, а мать посадили в тюрьму. У всех остальных – живые родители. Существует стереотип, будто в беспризорники уходят из-за насилия в семье. Справедлива эта версия только в отношении Пети – его избивал отец, трижды ломал сыну руку. В трудный для парня период школьные педагоги оставили его на второй год, и Петя пошел жить на улицу. И без образования, считает он, можно прекрасно прожить.
В «семейках» не любят «шибко умных». Из обитателей щитовой никто не учился в школе больше шести классов, а десятиклассник здесь явно не прижился бы. Их речь – это не столько сленг, сколько умение обходится тридцатью словами. У Фила слово «дрист» обозначает любого человека любой специальности: врача, чиновника, соцработника. Только милиционер – это «мент».
– А вы можете кого-то со стороны в вашу семейку принять? – интересуюсь я.
– Мы договорились, что если у кого-то из парней девчонка постоянная появится, то мы все должны с ней поговорить и согласиться, – ответила Алиса.
Из всей четверки только 15-летний Гарик побывал в детдоме. В казенное учреждение его сдали собственные родители, которым мальчик мешал пропивать бабкину квартиру. Он бегал из всех детдомов, где его держали, обретал опыт и наконец научился не попадаться.
Таких, как он, называют «колобками» – ни в одном приюте не задержится. Гарик говорит, что при любой нужде в потайном кармане штанов у него лежит пятьсот рублей, чтобы купить себе свободу. В приюте он последний раз был два года назад, а в ноябре 2009 года у него родилась дочь, которую он ни разу не видел. Его 16-летняя подруга принесла дитя своим родителям, и они убедили ее остаться дома. По телефону она говорит, что дома ей – как в тюрьме.
Специалисты отмечают тенденцию: у повзрослевших уличных детей стали появляться свои дети. Из 318 беспризорников, проявившихся в поле зрения «Гуманитарного действия», до 6 лет – 28 человек. Понятно, что в таком возрасте из дома не сбегают.

«Специалисты»
Ева оказалась на улице в 11 лет, сейчас ей 22, и она уже родила четверых детей. Один умер, второго пытались забрать в детский дом. Ева родила третьего. Соцработники осознали свое бессилие: какой смысл отбирать у женщины детей, если она рожает новых быстрее, чем они оформляют документы. Закон не позволяет лишить Еву прав на всех детей, которых она может произвести в будущем. Тогда решили хотя бы создать детям приличные жилищные условия: молодая мать проживала в 16-метровой комнате, где кроме нее гнездились еще 8 родственников. Квартиру ей выделили, но долго находиться в ней Ева не может.
«Стены давят» – это типичное объяснение уличных детей, сбегающих в знакомый подвал. Лишенная родительских прав мать 18-летнего Степана долгое время занимала принадлежащую сыну жилплощадь. Когда ее выселили, бывший беспризорник унаследовал 60-тысячный долг по квартплате. Неудивительно, что парень сбежал от него в знакомую среду.
Специалисты говорят, что для уличного подростка вернуться в квартиру психологически означает то же самое, что для обычного человека – оказаться в тюрьме. И нельзя винить в этом лишь привязанность к наркотикам и беспорядочному сексу, как утверждают «специалисты». Причин всегда больше, но социальные работники часто не умеют в них разобраться и даже просто не имеют доступа к целевой группе. Ими движет стереотип, будто уличному подростку для счастья нужно лишь, чтобы его не обижали в семье. Под этот миф «заточена» вся система реабилитации.
– Жизнь на улице – это сложный и противоречивый опыт для ребенка, – говорит социальный работник Галина Ильинова. – Для профессионала недопустимо относиться к нему, как к опухоли, которую нужно удалить. Уличные дети просто не понимают, например, как можно сидеть на работе восемь часов каждый день и питаться по часам. Но на то они и дети.
Социальные службы в районах реформировали четыре года назад: теперь в каждом из них есть социальная гостиница, в которой беспризорник может находиться до трех месяцев. Но три месяца – это очень мало для реабилитации. К тому же пройти ее ребенок может только при наличии документов, регистрации в этом районе и если он «более-менее здоров». На практике это означает, что ребенку могут придумать предлог для отказа, если у него ВИЧ-инфекция. А беспризорника без ВИЧ-инфекции, гепатитов или туберкулеза еще поискать. Например, почти все уличные девочки занимаются проституцией, а среди тысяч уличных путан, попавших на контроль социальных служб, только 25 человек не «сидят на героине». Тысячи детей попали в Питер из других регионов. Но главная проблема – в профессионализме социальных психологов и педагогов. «Под них» сегодня открыли десятки вакансий в школах и всевозможных центрах, а такого количества специалистов с опытом просто нет.
Группа таких психологов отправила юного «колобка» в психушку. «Мы с ним не справляемся», – объяснили они свою позицию. Характеристика «бесперспективный» часто присваивается ребенку, с которым однажды поговорил умный психолог, а этот стервец все равно пошел в свой подвал и наелся амфетаминов. Все правильно: сложный подросток – это ребенок, с которым взрослым сложно.
В изолятор для несовершеннолетних зачастили психологи из центра, недавно открытого на городские деньги.
– Они просили детей крутить руками, с пониманием кивали, – рассказывает сотрудница изолятора. – Нам объяснили, что у всех детей нарушена координация движений, а потому они плохо адаптированы к действительности. Они принесли тесты, которые выявляли бы причины побегов из дома и объясняли их с точки зрения плохой наследственности и деструктивного поведения. Мы с коллегами тоже их заполнили ради смеха. Оказалось, что мы все нуждаемся в опеке психологов.

Трудно стать сыном
Отловленные милиционерами беспризорники попадают в городские приюты. Если ребенок из чужого региона, он какое-то время проживает в социальном приюте «Транзит». Поскольку документов у детей, как правило, нет никаких, устанавливают личность ребенка, проверяют его историю.
– К нам кто только не попадает, – говорит директор «Транзита» Марина Рябко. – Недавно доставили двух сестер-азербайджанок 11 и 13 лет, которые вообще по-русски не говорили. Были две эфиопки, которые всех ребят научили плести косички. Но на поверку оказалось, что им за двадцать лет и одна из них уже родила ребенка. Или цыганский мальчик с прекрасными музыкальными и танцевальными навыками, который не знает, сколько будет два плюс два. С такими персонажами быстро не разберешься, некоторые живут у нас по году.
Но большинство из приюта отправляют по месту жительства на попечение местных соцслужб. А тем все до лампочки. В итоге ребенок оказывается в той же среде, из которой бежал, и спустя несколько недель он снова в Петербурге.
– У нас есть такие, кого мы отправляли домой по 8-10 раз, – подтверждает Марина Рябко.
В Год семьи петербургские власти затеяли масштабную акцию – поиск родителей для сирот и беспризорников. Нуждающиеся в опеке дети смотрели на петербуржцев с десятков рекламных тумб. Количество усыновителей и опекунов действительно возросло, но из-за бумажной волокиты до сих пор сложно усыновить беспризорника из другого региона.
Недавний беспризорник Сережа уже пять лет живет в семье полиграфиста Эдуарда Фещенко. Он не помнит своих биологических родителей: их лишили прав на ребенка. В три года над ним взяла опеку бизнес-леди Марина Н. из Новой Чары (Бурятия), у которой он безбедно прожил до 10 лет: учился на одни пятерки, закончил музыкальную школу по классу фортепиано. Правда, воспитывали его в строгости: в школе его сопровождал телохранитель, а во двор играть вообще не отпускали – еще дурному научат! Однажды в жизни опекунши появился мужчина, которому мальчик не понравился. После нескольких избиений подопечного Марина устроила его в кадетский корпус в Кронштадте. Вскоре у Сережи обострился хронический отит, он пролежал в больнице три месяца, а когда выписался, оказалось, что из корпуса его уже отчислили. Дальше выяснилось, что идти ему некуда: опекунша успела отказаться от него и незаконно выписать из квартиры.
«Золотой мальчик» в минуту стал бомжом, и в огромном Питере не нашлось ни единой организации, которая отстояла бы его интересы. В транзитном приюте «Федор» долго держать его не могли. Ребенка по сути вытолкнули на улицу, где он прожил три года: воровал, попрошайничал, кололся наркотиками. Однажды он попал в 5-ю инфекционную больницу, где врач прямо сказала: «Вас здесь никто не держит, вон ключи лежат» – и ушла с поста.
Сережа, конечно, умер бы от такой жизни, если бы однажды Эдуард с приятелями не дали ему немного денег и не взяли в кафе покормить.
– Сережа попросил еще, чтобы я написал ему записку в компьютерный клуб, будто я его отец, – вспоминает Эдуард Фещенко. – Чердак, где он жил в последнее время, сгорел, а ночью в клуб несовершеннолетних пускают только с запиской от родителей. Я написал пару строк и дал номер своего мобильника. Через несколько дней Сережа позвонил и попросил его покормить. Тогда снег повалил, пурга, а одет он был никак. У меня жена и сын его возраста, и видеть такое тяжело любому отцу.
Эдуард нашел Сережу в подземном переходе, предложил поехать к нему домой, познакомиться с семьей, помыться, поесть, взять теплые вещи, из которых вырос его сын Вадим. Перед ванной Сережа снял с себя штаны – ноги его оказались сплошным гнойником. Как пояснил на следующий день дерматолог, это укусы крысиных блох, населявших чердак.
– Мы купили целый мешок медикаментов, и я не смог сказать: «Все, Сережа, иди, ищи себе новый подвал», – говорит Эдуард. – Он остался у нас. Мы общались, ездили на рынок за зимней обувью для него, и выгнать маленького живого человека, который приоткрыл тебе сердце, оказалось невозможным. Я посоветовался с женой и сыном, и мы решили усыновить Сережу. Он согласился.
Но оказалось, что при усыновлении ребенок теряет все льготы, в том числе и на получение жилья. Что устроить его в школу и больницу практически невозможно без документов, восстановление которых может занять годы.
После долгих и бессмысленных мытарств по инстанциям Эдуард стал сотрудником реабилитационного центра для несовершеннолетних «Воспитательный дом». Нет, он не ходил в центр на работу. Просто в России это оказалось единственной законной возможностью, при которой ребенка не вырвут из семьи и не выгонят на улицу. Сережа находится на государственном обеспечении, получает бесплатное питание, учится на одни пятерки, занимается музыкой. Но все это в любой момент может измениться. 

Санкт-Петербург


Денис ТЕРЕНТЬЕВ

 


Авторы:  Денис ТЕРЕНТЬЕВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку