НОВОСТИ
Таджикского бойца ММА выдворили из России за опасную езду (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Лучшее время его жизни

Автор: Ольга ГОЛУБЦОВА
01.05.2010
Иосиф Бродский с литератором и публицистом Яковом Гординым
 
 
Иосиф Бродский в кругу друзей во время ссылки
 

24 мая 2010 года исполняется 70 лет со дня рождения Иосифа Бродского

«Это был один из лучших периодов
 в моей жизни. Бывали и не хуже,
но лучше – пожалуй, не было»
Поэт – о ссылке в Архангельскую область


Благоговейно отношусь к местам, которые посещали гении. Даже к простой дороге в Белогорке под Петербургом, вдоль опытных полей с колосящейся рожью. Здесь на сезонных сельхозработах в Северо-Западном научно-исследовательском институте сельского хозяйства трудился Иосиф Александрович Бродский. Местные говорят, что он поливал здесь картофель. Но в стихотворении «Я входил вместо дикого зверя в клетку», написанном поэтом в 1980 году, на свое 40-летие, есть строчка, на которую я раньше как-то не обращала внимания:

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
Надевал на себя что сызнова входит в моду,
Сеял рожь, покрывал черной толью гумна…


Или другое культовое место – около дома Мурузи, одного из старейших зданий северной столицы, оформленного в мавританском стиле. На этом доме не хватит места для памятных досок, столько знаменитостей здесь перебывало: Н. Лесков, З. Гиппиус, Д. Мережковский, Д. Философов, А. Белый, А. Блок, К. Чуковский, Д. Гранин. В одной из коммунальных квартир больше 20 лет прожил Бродский.
А в Северодвинске есть обветшалый деревянный дом, который пора бы привести в порядок и разместить на нем хотя бы скромное напоминание о Бродском. Будущий Нобелевский лауреат бывал в этом городе у Белого моря и в этом доме – факт, подкрепленный свидетельствами очевидцев.

Эпизод врачебной практики
15 лет назад я разыскала в Северодвинске врача, к которому обращался поэт, будучи в ссылке в Архангельской области. Когда я вошла, Борис Иванович Рухлов, заведующий отделением в северодвинской медсанчасти №58, читал распечатки эхо-энцефалографических исследований головного мозга: по десятку штрихов, зафиксированных на бумаге японским прибором, определял диагноз. А в 1964-м, когда невропатолог Рухлов начинал врачебную практику в Коношской районной больнице, таких чудо-аппаратов не было. Ссыльный Иосиф Бродский пришел к нему на прием.
Грязноватый бело-желтый полушубок, дешевая зимняя шапка, валенки с калошами – внешне ничем не отличался от большинства сельчан, разве что умными голубыми глазами. До этого времени Борис Иванович слышал от пожилого коллеги, прошедшего через ад сталинского ГУЛАГа, Эриха Генриховича Андрэ, что западные радиоголоса сообщают, будто поэт Бродский, находящийся в ссылке в 20 километрах от Коноши, в Норенской, вовсе не тунеядец, а политический ссыльный. Но Борис Иванович не увлекался поэзией, а Иосиф Александрович не искал известности – он гонял коров на пастбища. К доктору ссыльного Бродского привела необходимость в экспертизе на предмет инвалидности.
Молодой поэт показывал Рухлову руки со шрамами: когда-то вскрывал вены, у него была и справка из психиатрической больницы им. Кащенко. Но районный врач не имел права делать медицинские заключения, и его корректный отказ Бродский воспринял с пониманием. Борис Иванович Рухлов прекрасно помнит все детали того короткого визита, но подробности врачебного приема поведать не может: медицинская тайна. В присутственных местах он никогда и никому не рассказывал о своей встрече с Бродским. Считает, что рассказывать и не о чем: «Это был всего лишь эпизод моей врачебной практики. Очень маленький».

Ему постелили у порога
Второй мой северодвинский собеседник был более словоохотлив. Для него встреча с Бродским – одно из ярких впечатлений детства. Осенью 1964-го Леониду Грунину было 14 лет, но он уже работал после восьмилетки. Жили на улице Полярной, в доме №3а. Сюда в 11-ю квартиру и привел Бродского брат Леонида – Юрий. Как и зачем попал коношский ссыльный в Северодвинск, Леониду неведомо. Видимо, это была самовольная отлучка, ведь покидать место ссылки (а от Коноши до Северодвинска часов десять езды поездом) Бродскому было запрещено. Говорят, что по совету отца, капитана третьего ранга в запасе, фотокорреспондента, знакомого со многими флотскими журналистами, он хотел пристроить стихи в морскую газету, но не получилось. А может быть, Бродскому захотелось еще раз увидеть Белое море, ведь в ранней юности он мечтал стать подводником и даже пытался поступать в специальную школу. Позже, работая в геологических партиях, с одной из экспедиций он на Белом море побывал. И вот закрытый город подводников Северодвинск. Юра Грунин затащил его в гости.
Будто общипанный, деревянный дом. По неприглядной скрипучей лестнице поднимаемся на второй этаж. Входим в просторную, в два окна, комнату. Все та же наружная электропроводка, заметил Грунин:
– Только люстры не было. Под потолком светилась лампочка, а под ней стоял Бродский и, покачиваясь в такт, читал стихи. Это за полночь было, а я из-под одеяла высовывался и слушал внимательно. Он заметил мой интерес и спросил почему-то про Ахматову: знаю ли, мол. А я как раз знал, потому что нам в седьмой школе завуч Татьяна Ивановна Курышева о ней говорила. И я показал вот в это окно: «Вон в той школе ахматовские стихи нам рассказывали». Бродского мое признание очень обрадовало. Каким он был? Высокий, носатый, рыжий, с короткой стрижкой. Глаза голубые, тоскливые. Одет в резиновые сапоги и драный свитер. Мать моя слушала его, слушала, а потом и говорит: «Ладно, дядечка, хватит» – и позвала в кухню, чаем стала привечать. Бродский ее земляком оказался, тоже питерский, с Васильевского острова. Спал вот здесь, у порога. Ему постелили матрац, а под голову он свою фуфайку положил.
Утром ему денег на дорогу собирали, и сын попросил мать: «Дай десятку и с моей получки». А в пору перестройки, когда многие даже ведомственные издания считали за честь опубликовать нечто доселе запрещенное, дворник Леонид Грунин открыл «Медицинскую газету» и наткнулся на стихи, которые слышал в ту памятную ночь, как оказалось, от самого поэта.
Жизнь самого Грунина оказалось трудной и сложной, ему близки стихи элитарного и интеллектуального Бродского, поэта мировой пустоты и последней безнадежности. Многие утверждают, что поэт Бродский недоступен для понимания простого народа. Но вот в тот единственный приезд в Северодвинск он нашел приют и понимание не у местной интеллигенции, а в самой что ни на есть простой семье.
Об этом эпизоде я напомнила Иосифу Александровичу Бродскому в письме, отправленном в 1991 году в Саут-Хэдли, где в колледже он преподавал историю русской и английской культуры. Дошло ли до него послание? Ответа я не получила, но почему-то верю, что мои американские друзья письмо адресату передали.
…Сиянье русского ямба
Упорней и жарче огня,
Как самая лучшая лампа,
В ночи освещает меня.
Именно здесь, на русском Севере, Бродский написал эти изумительные строки.

Архангельск


Ольга ГОЛУБЦОВА

Авторы:  Ольга ГОЛУБЦОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку