Лошади спасли от забвения / Патриот с дефектом сердца / СССР – это не аномалия исторического развития

Лошади спасли от забвения / Патриот с дефектом сердца / СССР – это не аномалия исторического развития
Автор: Алексей МОКРОУСОВ
06.03.2018

Лошади спасли от забвения

Сегодня анималистика отдана на милость любителей кошек и собак. Творчество Сверчкова напоминает о временах, когда зоологическая пирамида в России выглядела иначе

Николай Сверчков. «Портрет на фоне лошади». М., Издательство им. Сабашникова. 2017. – 159 с.

Когда-то имя Николая Сверчкова (1817 – 1898) было известно всем любителям прекрасного – академик Императорской Академии художеств, он три года прожил в Париже и Лондоне, выставлялся и продавался по всей Европе, Наполеон III лично купил его картину, а в 1866 году сам Александр II подарил ему землю в Царском Селе. Там художник выстроил дом, где прожил до конца жизни. В своё время знаменитый словарь Фёдора Булгакова «Наши художники» отвёл статье о Сверчкове пять страниц, у Перова и то было меньше, ведь Перов не создал уникальной серии «портретов» орловских рысаков. Правда, Третьяков для галереи купил лишь две работы Сверчкова (тут показатели Перова лучше), ещё одна досталась галерее уже после революционных конфискаций, она пришла от Наркоминдела.

Сверчков занимался скульптурой, рисовал на исторические темы – от поезда царя Ивана Грозного до соколиной охоты Алексея Михайловича, но в истории остался благодаря любви к лошадям. Вряд ли кто ещё так изображал лошадей, как он – заказы сыпались со всей страны, крупнейшие коннозаводчики России, от Зубова и Орлова-Чесменского до Гагарина и Толя, обладали его картинами. Быть анималистом – особая работа, тут требуется не только техническое мастерство. Сверчков знал лошадей с детства: его отец работал по ведомству придворных конюшен, сперва ясельничим, затем унтер-шталмейстером, но сына отдал в Воспитательную школу Академии художеств, откуда ребёнка в 12-летнем возрасте уволили по состоянию здоровья. Образование тот продолжил в Немецкой школе в Петербурге (где учились архитектор Росси и композитор Мусоргский), но после многих лет чиновничьей службы вернулся к искусству. Самоучка, он получил звание академика за картину «Помещичья тройка, пересекающая на всём скаку цепь обоза, тянущегося по большой дороге», а звание профессора – за полотно «Грузный экипаж с пассажирами тянется в летний знойный день по тяжёлой песчаной дороге измученными шестью почтовыми лошадьми».

Под конец жизни Сверчков тоже измучился, заказов становилось всё меньше, он обращался к Александру III за материальной помощью – рынок сбыта таял на глазах, художник закладывал непродававшиеся полотна в ломбард под небольшие ссуды и высокие проценты; об этом рассказывается в объёмной «Хронологии жизни и творчества», завершающей альбом сверчковских работ. Все иллюстрации в книге – из коллекции Музея коневодства Сельскохозяйственной академии им. К.А. Тимирязева. После революции владелец завода в Прилепах Тульской области Яков Бутович передал государству своё собрание полотен, он продолжал пополнять картинную галерею за свой счёт и в качестве директора Музея коневодства. В 1940-м музей влился в Тимирязевку. Помимо неизбежных портретов арабских скакунов, рысаков и ахалтекинцев здесь есть и изображения людей, но тоже с оглядкой на любимые сюжеты – «Скульптор Юшков в санях на набережной Невы» или «Императрица Мария Фёдоровна в санях».

Сегодня анималистика отдана на милость любителей кошек и собак, они поддерживают художников-анималистов. Творчество Сверчкова напоминает о временах, когда зоологическая пирамида в России выглядела иначе и в существовании человека животным принадлежала не столько декоративная, сколько бытийная роль.

 

Патриот с дефектом сердца

Показной патриотизм графа Ростопчина в итоге закончился тем, что после отставки он на многие годы уехал во Францию, где рос его сын

Лев Портной. «Граф Ростопчин. История незаурядного генерал-губернатора Москвы». – М., Бослен. 2017. – 431 с.

Немного есть в русской истории фигур столь же странных, едва ли не комичных, как граф Фёдор Васильевич Ростопчин (1763 – 1826). Военный и дипломат – при покровительствовавшем ему Павле I он стал кабинет-министром по иностранным делам и первоприсутствующим в Коллегии иностранных дел. Ростопчин был важным персонажем российской политики при двух императорах, знал и взлёты, и опалу, а в историю вошёл как генерал-губернатор Москвы во время войны 1812 года, при нём сгорела старая столица. Полемист и памфлетист, в войну Ростопчин распространял антифранцузские листовки, в которых убеждал москвичей не покидать город, который якобы никогда не будет сдан. Галлофобией он отличался и прежде, но в антинаполеоновских текстах его критическое перо отточилось до состояния иголки. Москва, как известно, была сдана, и Наполеон нашёл чем отплатить своему критику. Французам достались личные бумаги Ростопчина, в европейской прессе были опубликованы несколько частных писем московского губернатора, из-за нелицеприятных оценок им современников произошёл форменный скандал. Чтобы избежать, например, дуэли с бывшим вице-канцлером Никитой Паниным (они враждовали ещё со времен Павла), Ростопчину пришлось утверждать, что опубликованные переводы – фальшивки.

Экономист по образованию и писатель по призванию, Лев Портной явно симпатизирует Ростопчину, ему обидна нелестная слава героя, которой тот обязан прежде всего русской литературе (в «Войне и мире» граф описан как Растопчин): «Огромную, возможно, решающую роль в дискредитации графа Ростопчина сыграл граф Лев Николаевич Толстой. Великий мыслитель, автор крылатого выражения «дубина народной войны» наотрез отказывался признавать, что граф Ростопчин и был той самой дубиной». Портной изучил немало источников, в книге тщательно задокументированы все цитаты, в основном из публикаций дореволюционного «Русского архива» (все номера знаменитого журнала выложены теперь в Интернете), в исторических архивах с новыми документами исследователь, к сожалению, работать не стал.

Массив интересных фактов и занятных коллизий не всегда сопровождается тщательным их обдумыванием. С точки зрения автора, жанр популярной биографии допускает вольности в оценках. Порой это приводит к историческим курьёзам – так, говоря об оставлении Москвы, биограф вступает на скользкое поле исторических фантазий: «Я придерживаюсь той точки зрения, что сожжение Москвы было задумано ещё до начала самой войны. …Сдать Москву не было единоличным решением Кутузова. Фельдмаршал исполнял план, разработанный его предшественником Барклаем-де-Толли. Оставление Москвы не было неожиданностью для Александра I, хотя император и делал всеми силами вид, что крайне возмущён».

Обращается Портной и к печально знаменитой истории жестоко казнённого по приказу Ростопчина 22-летнего Михаила Верещагина. Тот перевёл из гамбургской газеты письмо Наполеона к королю Пруссии и речь, произнесённую перед монархами Рейнского союза в Дрездене. Из-за нескольких копий, снятых горожанами, сын известного купца был предан жуткой казни, его, «привязанного за ноги к лошади, волокли от дома графа Ростопчина на Лубянке в Брюсовский переулок и добили у церкви Воскресения». В отличие от Льва Толстого, биограф находит этому очередному проявлению вандализма у тех, кого принято называть российской элитой, безжалостное оправдание в духе неумной пропаганды, подменяющей смыслы и не стесняющейся ложных аргументов: «Эта трагедия – безусловно, трагедия – стала неизменным поводом шельмования графа Ростопчина. Но при этом не принимается в расчёт обстановка военного времени. Слышал ли кто-либо, чтобы клеймили позором Барклая-де-Толли? А ведь он отправлял на верную смерть не предателей, а солдат и офицеров, и отнюдь не всегда необходимость в таких жертвах была очевидной».

Далее автор предлагает сравнить «нравы века нынешнего и века минувшего. Представим себе, что в 1941 году в Москве собрались бы почитатели Ницше и занялись переводами и распространением воззваний Гитлера. Уверен, что об их судьбе ни современники, ни потомки не сокрушались бы и вряд ли осудили бы палачей». Подобная уверенность – не самая сильная сторона книги, посвящённой противоречивой и яркой фигуре, о которой Александр Кизеветтер заметил: «Личность Ростопчина – один из ярких образцов того, в какой степени умственные дарования могут иногда обесцениваться дефектами сердца». Да и показной патриотизм Ростопчина в итоге закончился тем, что после отставки записной галлофоб на многие годы уехал во Францию, где рос его сын. Умирать он, правда, вернулся в Россию, но как-то тут вспоминаешь недавний фильм Владимира Познера о Германии: долго рассказывая о сложных отношениях с принципиально чуждой ему страной, он в финале показывает дом в Берлине, где прикупил себе квартиру на спокойную старость. И эта оборотная сторона патриотизма тоже заслуживает анализа.

 

СССР – это не аномалия исторического развития

После запуска пятилеток и стремительной индустриализации интерес к советской плановой экономике вырос во всём мире

Дэвид Л. Хоффманн. «Взращивание масс. Модерное государство и советский социализм. 1914 – 1939 / пер. с англ. А. Терещенко.  – М.:» Новое литературное обозрение, 2018. –  424 с.: ил. Серия HistoriaRossica

Аннотация к книге профессора Университета штата Огайо – тот нечастый случай, когда её можно привести полностью: «Американский историк Дэвид Хоффманн не согласен с историками, которые рассматривают СССР как аномалию исторического развития. Книга представляет историю советского государства в контексте идей и практик, свойственных многим государствам периода модерна. Исследование показывает, что нельзя относить все аспекты советского вмешательства в жизнь общества на счёт идеологии социализма. Социалистическая идеология основывалась на идее трансформации общества, которая была общей для государств ХХ века. Преступления советского режима не становятся менее ужасными в результате такой «нормализации», однако особенности советского государства выделяются более чётко».

Хоффманн касается многих сфер в жизни общества – от здравоохранения до молодёжного досуга, здесь есть даже глава «Физическая культура и её милитаризация». По отдельности все эти истории про скаутское движение, переосмысленное в виде пионерской организации, известны читателю, интересующемуся структурами прошлого, но, собранные вместе, они создают полноценную панораму взаимных связей между капитализмом и социализмом. Благодаря этой панораме становятся очевиднее универсальные законы функционирования массового государства в ХХ веке, исчезает казавшаяся изначально смертельно важной разница между идеологическими клише, какими пытались затуманить головы разного рода Ждановы и Сусловы.

Универсальность проявляется не только в использовании чужого опыта, но и в продолжении давно начатой работы предшественников. «Россия – яркий пример того, какое сильное воздействие оказала Первая мировая война на развитие государственных программ социальной защиты, – пишет исследователь. – В этом вопросе Россия отставала от большинства стран Западной Европы. Но, когда разразилась война, всё изменилось. Стремительно выросла роль государства в заботе о благополучии населения. …Советские деятели, пришедшие к власти в результате Октябрьской революции, унаследовали множество программ, созданных в военное время царским режимом, а также Временным правительством. Вскоре они расширили эти программы, введя всестороннюю систему пенсий, пособий по инвалидности и безработице. Первоначально советские социальные пособия существовали в основном на бумаге. Однако, когда в 1930-е годы была создана плановая сталинская экономика, советское государство не только стало распоряжаться всеми имеющимися ресурсами, но и взяло на себя ответственность практически за все нужды рабочих, включая снабжение продовольствием, жильём и полную занятость. Таким образом, советская социальная защита возникла не как попытка компенсировать негативные следствия капитализма, а как один из результатов деятельности ВКП(б) по созданию современной индустриальной некапиталистической экономики. …Советская система, требовавшая, чтобы каждый занимался «общественно полезным трудом», – частный пример общеевропейской тенденции. В Европе в период между мировыми войнами социальная защита рассматривалась не как средство защитить достоинство индивидуума, а как ряд взаимных обязательств между государством и его гражданами».

Частный пример общеевропейской тенденции стал сквозным мотивом книги, в конечном итоге не только для СССР был важен капиталистический опыт, но и на Западе интересовались советскими наработками в деле госуправления. Складывается ощущение, что после 1917 года государства беззастенчиво подглядывали друг за другом в поисках новых идей. Хоффманн отмечает взаимное обогащение практиками: «После запуска пятилеток и стремительной индустриализации интерес к советской плановой экономике вырос во всём мире. В 1933 году

вслед за визитом советской экономической делегации турецкое правительство объявило о собственном пятилетнем плане, в большой степени основанном на рекомендациях советских гостей по поводу промышленного развития. Гитлеровские чиновники проявили большой интерес к советскому экономическому планированию и сами включились в гонку темпов развития, заданную СССР. Раньше большинство русских интеллектуалов смотрели «на Запад», а теперь поток идей, казалось, пошёл в обратном направлении. Советский Союз представлял собой уже не просто источник вдохновения для социалистов-революционеров – отныне это был новый экономический архетип, с которым капиталистическим лидерам приходилось считаться».

В конечном счёте борьба между системами шла не столько с идеологией, сколько с этим экономическим архетипом, потому-то она и была такой тотальной и бесчеловечной, в итоге победа досталась тем, кто больше ценил прибыль.


Авторы:  Алексей МОКРОУСОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку