НОВОСТИ
Бывшего схиигумена Сергия посадили в колонию на три с половиной года
sovsekretnoru

«Он счастливый, потому что родился в воскресенье…»

Автор: Наталья ГРОМОВА
01.06.2003

 
Наталья ГРОМОВА, Специально для «Совершенно секретно»
Фото из архива МАРИИ БЕЛКИНОЙ

Мур и Аля. Конец 1920-х гг.

«Отебе я думаю очень часто; ты себе не можешь представить, насколько живо я себе пытаюсь представить, как ты живешь, твое самочувствие и внутренние переживания», – писал в лагерь к Ариадне (Але) Эфрон ее брат Георгий (Мур) в октябре 1942 года из Ташкента. «И меня и тебя жизнь бросила кувырком, дабы испытать нас, с тобой это произошло после отъезда из Болшево, со мной – после смерти мамы. Оттого, именно вследствие этой аналогии судеб, я так стал близок к тебе – близок потому, что одиночество меня, как и тебя, вдруг заволокло». Тогда Муру, сыну Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, было шестнадцать лет.

Горькое счастье

 

А расстались они в 1939 году в Болшеве, где всего несколько месяцев прожили всей семьей, воссоединившись после возвращения из эмиграции.

Первой в СССР вернулась Аля – весной 1937 года. В Париже она уже сотрудничала в советских журналах, работающих на заграницу, и рвалась в Москву. Спустя годы рассказывала, как приехала прощаться с Буниным, с которым была хорошо знакома (Марина Цветаева училась вместе с женой Бунина Верой Муромцевой в гимназии), и тот очень отговаривал ее возвращаться. «Дура, тебя там сгноят в Сибири! – говорил он. Но потом, помолчав, с грустью добавил: – Если бы мне было столько лет, сколько тебе... Пусть Сибирь, пусть сгноят! Зато Россия».

Матери, друзьям Аля посылала восторженные письма о Москве, москвичах, новых улицах, домах, кремлевских звездах, первомайских парадах. Ей все здесь нравилось, она сразу приняла новую страну, которую покинула маленькой девочкой.

Поздней осенью 1937 года в Москве появился ее отец – Сергей Эфрон. Он бежал из Франции под чужим именем, так как выполнял там задания советской разведки. Может быть, именно трагическая невозможность для Сергея Яковлевича реализоваться – он, как типичный русский интеллигент, воспринимал жизнь как служение, как подвиг – и потянула за невидимую веревочку всю семью к гибели?..

После его исчезновения из Парижа от Марины Цветаевой отвернулась вся эмиграция, ее никуда не приглашали, избегали прежние знакомые. Оставалось одно – ехать в Россию.

19 июня 1939 года вся семья собралась на болшевской даче.

Сергей Яковлевич, видимо, достаточно быстро понял, что ему угрожает: друг за другом стали исчезать друзья и знакомые, с которыми он покинул Францию. Но Аля не чувствовала надвигающейся беды.

«Счастлива я была за всю жизнь только в этот период – с 37 по 39 год в Москве, именно в Москве и только в Москве. До этого я счастья не знала». В редакции журнала «За рубежом» она встретила человека, которого полюбила, и знала, что он любит ее. Спустя годы в письме поэтессе Маргарите Алигер она рассказывала: «Был у меня когда-то в молодости муж, как у всех прочих, и, естественно, не такой, как у всех прочих, – лучше всех! Я любила его вначале, очевидно, потому, что он меня любил. Потому что сама не могла не любить. Потом нас «судьба разлучила» – любовь сделала свой первый шажок поверх барьеров вполне реальной колючей проволоки и выжила, но все это было еще не то, и высота была не та; любила-то я для себя, чтобы выжить и дожить самой. А потом наступило самое главное: мне от человека нужно стало, не чтоб он любил меня (ждал меня, сулил мне), – а просто чтоб он жил на свете».

27 августа за Ариадной Эфрон пришла эмгэбэшная машина, и жизнь ее разломилась на две части – до ареста и после. На Лубянке начались ночные допросы, карцер, битье резиновой дубинкой. От нее требовали, чтобы она дала показания на отца. В какой-то момент Аля не выдержала и «призналась», что является шпионкой, а ее отец – агент иностранной разведки. Когда же немного пришла в себя, от всего отказалась, но это уже не имело никакого значения. На Сергея Яковлевича давно было заведено дело, бериевский аппарат избавлялся от всех, кто работал на СССР за границей. Арестовали его 10 октября 1939 года. «8 ноября 1939 года мы ушли из Болшево – навсегда...» – писала Марина Цветаева дочери в лагерь. Это место казалось ей проклятым, она в письмах рассказывала Але, что даже все любимые кошки погибли на этой даче

 
Начало скитаний

 

Муру было четырнадцать с половиной. Жизнь мальчика избалованного, но очень талантливого, воспитанного на европейской культуре, складывалась тяжело, до 1941 года он сменил несколько школ. Цветаевой надо было думать, как добыть деньги не только на их пропитание, на плату за крышу над головой, но и на тюремные передачи для мужа и дочери. Два года она будет выстаивать огромные очереди на Кузнецком, чтобы получить весточку о своих близких и переслать им посылки. К началу 1941 года стало известно, что Алю приговорили по статье 58 ПШ – подозрение в шпионаже. Она получила восемь лет лагерей. Появился адрес и возможность писать туда, высылать вещи. Мур покупал сестре журналы со стихами.

«Мура ты не узнала бы, – писала Марина Ивановна дочери. – Он худой, прозрачный, руки как стебли (или как плети, очень слаб), все говорят о его хрупкости... Внутри он все такой же суровый и одинокий и – достойный: ни одной жалобы – ни на что».

Те, кто видел их в Москве в 1941 году, говорили, что Мур держался очень обособленно от матери, раздражался на нее. Если они вместе шли по улице, он пытался идти отдельно, а она нелепо кидалась к нему, хватала, как маленького, за руку. Марина Ивановна – и это видно из немногочисленных писем к Але в лагерь – чувствовала по отношению к сыну неизбывную вину. За его болезни, одиночество, безбытность. Он же хотел как-то вписаться в современную советскую жизнь, и мать со стихами, которые нигде не печатали, представлялась ему неким обломком прошлого. Он любил Маяковского, Асеева, Багрицкого и даже Долматовского.

Потом из еще большего одиночества, наступившего после смерти матери, он напишет Але: «...насчет книги о маме я уже думал давно, и мы напишем ее вдвоем – написала же Эва Кюри про свою знаменитую мать». Но до этих слов надо было еще пройти тяжкие испытания, которые сломали бы не одного подростка.

Марина Цветаева с Муром. 1935 г.

Война началась для них, как и для всех, внезапно. Москву бомбили уже через месяц, и с этого дня бомбежки стали почти ежедневными. Газета «Вечерняя Москва» сообщила об этом только 27 июля: «...налетело около ста самолетов противника, но к городу прорвалось не более пяти-семи. Возникло несколько пожаров, есть убитые и раненые».

«22 июня – война; узнала по радио из открытого окна, когда шла по Покр/овскому/ бульвару», – записала Марина Цветаева. Теперь страх бомбежек, страх за сына, которому по-мальчишески интересно было дежурить на крыше дома на Покровке, где они ютились в коммуналке, буквально преследовал ее. В начале августа она уже собрала вещи и искала возможность покинуть город, но сын не желал уезжать, сопротивлялся как мог. Он хотел остаться в Москве, вместе с другими мальчишками тушить зажигалки, общаться с редкими знакомыми. И все-таки 8 августа 1941 года они сели на пароход, который должен был дойти до Чистополя, а затем до Елабуги. Те, кто встречал их на пароходе, видели, как была загнанна, несчастна Цветаева, как резко Мур разговаривал с ней. Многие запомнили ее слова, она говорила их разным людям: «Я должна уйти, чтобы не мешать Муру. Я стою у него на дороге. Он должен жить».

Далее – вплоть до роковой даты 31 августа – все завертелось в их жизни как во сне.

Сначала Чистополь – городок на Каме, куда эвакуировали писателей и где Цветаева пыталась зацепиться, найти работу, хотя бы посудомойкой в столовой. Ни работы, ни угла для нее и сына не нашлось. Пришлось ехать дальше, в Елабугу, которая показалась им обоим страшной дырой.

В тот трагический день в доме, где они снимали угол, все ушли на какие-то общественные работы, и Цветаева осталась одна. Она очень торопилась, боялась, что кто-нибудь случайно вернется и помешает исполнить задуманное. Поспешно написала две записки. Потом гвоздь, петля и – конец. «...Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь, – что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик», – обращалась она к Муру.

Но он уже никогда не встретится с отцом.

Сергея Яковлевича Эфрона расстреляли 16 октября 1941 года, в тот самый день, когда всем казалось, что Москва будет сдана. Тогда из города на поездах, на машинах, на подводах, пешком бежали тысячи москвичей. А в подвалах Лубянки расстреливали, расстреливали... Сергей Яковлевич на два с лишним месяца пережил свою жену, и неизвестно, дошла ли до него в застенок весть о ее гибели

Была и еще одна предсмертная записка Марины Ивановны – для поэта Асеева, о ней речь впереди.

 
Ташкент – столица писателей

 

Мур, внезапно став самостоятельным, сделал то, чего так не хотела мать: вернулся в Москву. Но там ему негде было жить, его не прописывали, он уже был направлен от Союза писателей в Елабугу. В военное время каждый человек должен был быть жестко прикреплен к определенному месту. Единственное, чего удалось добиться Муру, – это поменять одно место эвакуации на другое. Писателей и писательских детей отправляли в Ташкент, и он поехал туда.

Режиссер Георгий Натансон рассказывал, что учащиеся ВГИКа ехали в эвакуацию в Алма-Ату в обычных троллейбусах, поставленных на платформы. Было очень холодно, стояла поздняя осень. Почти месяц ехала в Ташкент арбузовская студия.

Около месяца ехал и Мур, он оказался в Ташкенте в самом конце 1941 года. Здесь уже были Ахматова, Чуковский, Раневская, Толстой, Булгакова, Луговской, Вс.Иванов, Лавренев, которых он знал по Москве и Чистополю. Город был буквально переполнен знаменитостями. Мур, поселившись рядом с писателями, решил записывать впечатления об их жизни. Кроме того, надо было доучиваться в школе и как-то питаться.

Ариадна еще ничего не знала о смерти матери. Родные никак не могли решиться написать ей об этом. Мур возмущался, считал, что сестра должна знать правду, но и сам не нарушал молчания. Она волновалась, без конца спрашивала, куда пропали мама и Мур. И, наконец, узнала обо всем.

«Я никогда не думала, что мама может умереть, я никогда не думала, что родители смертны...» И спустя некоторое время с горечью: «Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я бы несла часть ее креста, и он не раздавил бы ее...»

Забегая вперед, надо сказать, что до своего смертного часа Ариадна Эфрон несла материнский крест, полностью исключив из жизни свое творчество, хотя была поразительно одарена.

«Живу в душной каморке без окна, – пишет Мур из Ташкента своей тетке в Москву. – Входя в нее, обливаешься потом. Да так становится совсем, как в кузнице Вулкана. <...> Часто чувствую себя плохо, особенно утром. Трудно подняться с жестчайшей кровати, и ноги как тряпки. Трудно устраиваться со стиркой; мне, щеголю, очень тяжело ходить в грязных брюках. Живу в доме писателей; шапочно знаком со всеми; хотя ко мне относятся хорошо (одинок, умерла мать и т.д.), но всех смущает моя независимость, вежливость. Понимаете, знают, как мне тяжело и трудно, видят, как я хожу в развалившихся ботинках, но при этом вид у меня такой, как будто я оделся во все новое.

Георгий (Мур) Эфрон. Чистополь, сентябрь 1941 г.

Ожидают смущения, когда выношу тяжелейшее ведро, в пижаме и калошах, но удивляются невозмутимости и все-таки смотрят как на дикобраза (я смеюсь: на «перекультуриного» дикобраза)».

Теперь он начал подробно писать о своей жизни и Але. Иронизировал над писательской «вороньей слободкой», над бывшими друзьями сестры по журналу. Но это был горький смех одинокого мальчика. Ариадна пыталась заменить ему мать, она беспокоилась не только о том, сыт ли Мур, обут ли, она боялась за его душевное состояние, беспокоилась, что он резок с людьми, которые стараются ему помочь. Мур на все наставления отвечал сдержанно: «Ты пишешь о моем «самолюбовании», о том,что я «ставлю себя выше всех». Я не спорю... Элементы этого, конечно, есть. Но если я, например, не имею друзей, то тут дело не во «мне самом» (что это «я сам»?), а в объективных причинах – образовании, воспитании, вкусах и т.п. Аналогию же с Каем нельзя считать вполне удачной: ведь Каю в глаз попал осколок волшебного стекла, и он все видел в искаженном отражении. Мне же в глаз ничего не попадало...»

 
«Злой мальчик»

 

Он еще не стал взрослым, он только формировался как человек, но в писательской колонии его уже осудили за гибель матери, от него шарахались, как от зачумленного. И он стал играть роль злого подростка, раз так его видели окружающие. Его считали бесчувственным, высокомерным. Эдуард Бабаев вспоминал, как одна дама бросилась к Муру с вопросами о матери, а он холодно оборвал ее: «Разве вы не знаете, что Марина Ивановна повесилась?» Женщина была потрясена. Так было со многими, кто пытался его пожалеть; он защищался, по-своему

А сестре писал пронзительные слова о тоске по любви.

«Я очень рад, что ты живешь неплохо; для меня это страшно важно – знать, что ты в целости и сохранности, где-то работаешь, живешь более или менее нормально. Мне тогда кажется, что еще можно возвратить какую-то семью, воссоздать ее когда-то...

По-прежнему главенствующее мое чувство – скука и тоска по любви. И я никого не могу любить, и мне страшно недостает мамы и папы и тебя...»

До весны 1942 года, когда Мур получил жилье в доме писателей на Карла Маркса, он снимал угол у старухи. Тогда с ним чуть не приключилась беда. Питание было слишком скудным, ему не хватало того минимума, который он получал по безлитерной карточке. И он не выдержал, продал вещи хозяйки, то есть фактически украл, и на эти деньги некоторое время питался. Хозяйка заявила в милицию. Вытаскивали его московские тетки, которые продавали свои и материнские вещи, книги. Этот случай обсуждала вся писательская колония. Ахматова пыталась взять мальчика под защиту. Она некоторое время подкармливала его, давала денег, когда они у нее были.

Но к середине 1942 года Мур рассорился и с Анной Андреевной.

Он зло писал о ней Але: «Несколько слов об Ахматовой. Она живет припеваючи, ее все холят, она окружена почитателями и почитательницами, официально опекается и пользуется всякими льготами». Это было внешнее впечатление, распространенное среди ее недоброжелателей. Но Мур подхватывает его. «Подчас мне завидно – за маму, – продолжает он. – Она бы тоже могла быть в таком «ореоле людей», жить в пуховиках и болтать о пустяках. Я говорю: могла бы. Но она этого не сделала, ибо никогда не была «богиней», сфинксом, каким является Ахматова».

Анна Андреевна обиделась на него за что-то и перестала видеть, что перед ней просто запуганный страшной человеческой мясорубкой мальчик, который нуждался в любви и отгораживался от мира кривой усмешкой.

«Интеллигенция советская удивительна своей неустойчивостью, – писал Мур в дневнике, – способностью к панике, животному страху перед действительностью. Огромное большинство вешает носы при ухудшении военного положения. Все они вскормлены советской властью, все они получают от нее деньги – без нее они почти наверняка никогда бы не жили так, как живут сейчас. И вот они боятся, как бы ранения, ей нанесенные, не коснулись бы их. Любопытно отношение интеллигенции к англосаксонским союзникам. С одной стороны, все говорят о предательстве Англии, наживе Америки, «исконной вражде» этих стран по отношению к СССР... С другой стороны, наличествует симпатия к этим странам, ибо кто после войны будет «нас» снабжать продовольствием, восстанавливать промышленность? Никому из них не хочется новых пятилеток».

Он очень хорошо умел анализировать, подмечать в людях слабые черты. Был поразительно, не по годам умен. Но плохо еще читал в человеческих сердцах, не понимал, как сложна жизнь и насколько советская интеллигенция отличается от западных интеллектуалов, среди которых он вырос.

Унесенные ветром

 

В Ташкенте Мур окончил школу, и ему удалось вырваться в Москву. Он поступил в Литературный институт, но проучился всего несколько месяцев. 28 февраля 1944 года его забрали на фронт. А 7 июля он был убит.

«Мы бесспорно встретимся – для меня это ясно так же, как и для тебя», – писал он сестре из Ташкента.

Многих подросших в Ташкенте детей спасали, отправляя в военные училища. Кому-то из них это сохранило жизнь. За Мура хлопотать было некому. У него было подозрительное происхождение, близкие – из эмигрантов, теперь репрессированные. Поэтому он попал в строительные роты, откуда все мечтали вырваться на фронт. «...99 процентов роты – направленные из тюрем и лагерей уголовники, – писал он тетке в одном из последних писем, – которым армия, фронт заменили приговор».

Сергей Яковлевич Эфрон с дочерью Алей. Кисловодск, декабрь 1937 г.

Спустя годы Ариадна, вернувшись из лагеря на несколько месяцев (о ней вспомнят и тут же добавят срок), найдет записку, с которой Мур после смерти матери приехал в Чистополь к Асеевым. Что было в записке

«Дорогой Николай Николаевич!

Дорогие сестры Синяковы!

Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь – просто взять его в сыновья – и чтоб он учился. Я для него ничего больше не могу и только его гублю. У меня в сумке 150 рублей, и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает.

А меня простите – не вынесла. МЦ.

Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас. Уедете – увезите с собой.

Не бросайте».

Меньше недели он прожил у Асеевых в Чистополе.

Но почему же именно Асееву Марина Цветаева завещала своего сына? В Чистополе в тот момент не было еще Бориса Пастернака, более близкого ей человека. Асеев же – поэт, с юности друг Пастернака, Маяковского. Марина Ивановна очень ценила принадлежность к поэтическому братству. Ей казалось, что, несмотря на все различия, поэты – люди родственные. Кроме того, Асеев всегда восторгался стихами Цветаевой... Но взять на воспитание ее сына? Такой сложный подросток...

Мария Белкина (автор книги о семье Цветаевых «Скрещение судеб») рассказывала, что когда Аля была в Москве и разбирала бумаги мамы и брата, раздался телефонный звонок – это был Асеев. Ариадна бросила трубку. Он перезвонил, чувствуя что-то неладное. Она сказала ему про записку, про то, что считает его виновным в смерти Мура. Он оправдывался, но Ариадна всегда была бескомпромиссна в своих приговорах... Ее нельзя не понять, слишком страшный ей выпал путь. Никто из родных уже ничего не мог ей объяснить, рассказать, как было без нее. Она могла только по письмам, бумагам, по устным рассказам восстановить картину тех дней. Да и могла ли? За лагерным сроком последовала высылка в Туруханский край, а когда она в 1956 году вернулась оттуда, многих, кто был рядом с матерью и братом, уже не было в живых.

Ариадна умерла в 1975 году и была похоронена в любимой Цветаевыми Тарусе.

В селе Друйка, где погиб Мур Эфрон, есть могила, в которой предположительно он похоронен, но точно ли это, утверждать невозможно. Можно сказать только, что Алина могила – на всю семью.

И последнее. Вот что Мур писал о своей матери, когда уже прошло некоторое время после ее смерти и когда он сам перенес много страданий. «Я вспоминаю Марину Ивановну в дни эвакуации из Москвы, ее предсмертные дни в Татарии. Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и злился за такое внезапное превращение... Но как я ее понимаю теперь!»

Когда Мур родился, маленькая Аля говорила: «...он счастливый, так как родился в воскресенье и всю жизнь будет понимать язык зверей и птиц и находить клады».

 


Авторы:  Наталья ГРОМОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку