НОВОСТИ
Москва засекретила, в какие регионы будет вывозить свой мусор
sovsekretnoru

«Немцы всегда идут этим маршрутом…»

Автор: Елена СВЕТЛОВА
01.03.2004

 
Елена СВЕТЛОВА
Обозреватель «Совершенно секретно»

фото ЕЛЕНЫ СВЕТЛОВОЙ и СЕРГЕЯ ТРОФИМОВА

Однажды ночью, когда лето было в самом разгаре, Вольфганг Бюшер закрыл дверь своего берлинского дома и отправился с запада на восток. Польша, Белоруссия, Россия. Одер, Мемель, Березина, Днепр – исторический маршрут. Так шел Наполеон. Это была линия наступления Гитлера. На каком-то километре бесконечного пути погиб дед Бюшера, молодой солдат вермахта.

От той теплой немецкой ночи до холодного, пахнущего зимой дня, когда он увидел, наконец, указатель «Москва», Вольфганга отделяли почти три месяца и около двух тысяч километров дорог, пройденных пешком. Его книга так и называется «Берлин – Москва. Путешествие пешком», она уже выдержала три издания.

...В Берлине моросит ледяной дождь, сырой ветер гонит по тротуару рыжие листья, редкие прохожие прячут лица в теплые воротники. И только одному человеку непогода, похоже, нипочем. Вельветовый пиджак, небрежно наброшенный шарф – одежда не по сезону. Это, пожалуй, единственное, что позволяет угадать в Бюшере любителя романтики неизведанных дорог и ночей под открытым небом.

Я едва поспеваю за его скорой походкой. Он извиняется, что не может пригласить в гости: в это время его крошечную дочку как раз укладывают спать. И мы устраиваемся в накрахмаленном кафе отеля «Кемпински», где бесшумные официанты, тихая музыка, горячий чай в белоснежных фарфоровых чайничках. Изысканная атмосфера контрастирует с темой нашего разговора. Смотрю на моего собеседника: невысокий, худощавый, элегантный – как он отважился в одиночку познавать Россию?

– Вольфганг, скажите, а почему все-таки вы пошли пешком на восток, а не на запад? Не в Париж, к примеру?

– У каждого человека есть свои интересы и небесные направления, которые его притягивают. Для меня речь шла не о том, чтобы провести приятный уикэнд в том же Париже.

«Неизвестный» у Зееловских высот

 

Его встреча с Россией произошла еще в Германии, на старой Рейхсштрассе у Зееловских высот, где состоялось последнее крупное сражение Второй мировой войны. Полная луна освещала солдатское кладбище с высеченными в камне немецкими именами. Тысячи восемнадцатилетних ребят. «Неизвестный» – это имя оказалось самым распространенным.

Он шел «аллеей повешенных», как шепотом в сорок пятом называли шоссе от Мюнхеберга до Кюстрина, где эсэсовцы казнили дезертиров, и думал о своем деде, на могиле которого нет ни памятника, ни имени, ничего. Да и могилы тоже, наверное, нет. Он пропал без вести.

– Не обижайтесь, скажите откровенно, знакомые не крутили пальцем у виска, узнав о ваших довольно рискованных планах – совершить пешее путешествие через три страны Восточной Европы, не пытались как-то отговорить от этой затеи?

– Да, конечно. Рассказывали какие-то жуткие истории. Говорили, что меня убьют еще в Польше, а в России по крайней мере трижды успеют прикончить и выбросить в канаву, где мой труп никто и никогда не найдет. «Если тебе так хочется в Москву, купи билет на самолет», – советовали мне. Да и у меня самого было немало предрассудков. Можно сказать, я тащил с собой целый рюкзак, набитый всякими небылицами, которые через некоторое время рассеялись.

– Ну, с виртуальным рюкзаком все ясно, но все же очень любопытно, какой материальный багаж берет с собой в дальнюю дорогу немецкий журналист.

– Сначала я упаковал много лишних вещей, и через два дня пути по жаре мне стало ясно, что от них нужно избавляться. В результате инвентаризации оставил всего по одной смене брюк, рубашек, носков, кальсон, если вас интересуют детали. Взял с собой ветровку и куртку-дождевик, спальник, карты дорог, маленькую аптечку, фотоаппарат, блокнот. Что еще? Зубную щетку, пасту, бритву и мобильный телефон, которым я почти не пользовался – не было связи. Общий вес рюкзака составлял 10–12 килограммов, его можно было нести без особого труда.

– Мне кажется, что без знания русского языка вы бы в одиночном «плавании» не обошлись. Говорите по-русски?

– Я хотел бы разговаривать с вами по-русски, но чувствую, что сейчас уже подзабыл. Перед тем как отправиться в путь, я два раза в неделю брал частные уроки. В Берлине много русских, учителя найти нетрудно. Читаю без проблем, хотя понимаю не все. В общем, во время путешествия я практически всегда мог объясниться простыми предложениями.

– Скажите, этот поход как-то изменил вас?

– Мне самому трудно судить. Я понял одно: человек может обойтись очень малым. Незнакомые русские люди часто помогали мне – без их поддержки я бы не смог преодолеть свой маршрут. Это важный опыт, который у меня никто не отнимет. Еще я понял другое: когда живешь в большом городе, где все организовано и отрегулировано, теряешь свои инстинкты. Полезно полагаться только на себя. Наверное, я стал человечнее, научился лучше чувствовать людей.

– Никакой специальной экипировки, скромная еда – спонсоры вам наверняка не понадобились?

– По сравнению с моей жизнью в Берлине путешествие стоило не слишком дорого. В Белоруссии вообще все очень дешево. Ужин обходился в пару долларов, ночевка стоила не дороже десяти долларов. Самые большие затраты – отель в Москве и обратный билет.

– Вы сказали, что многие предрассудки отпали. А какие неприятные ожидания не оправдались?

– Я ожидал, что в Белоруссии у меня возникнут проблемы с государством, поскольку это очень советская страна. В России опасался встреч с гангстерами. В результате не было ни того, ни другого. С белорусскими властями я контактировал дважды при переходе границы, и оба раза мне желали хорошего путешествия.

– Как быстро вы шли?

– В день проходил в среднем 30–40 километров и могу сказать, что никогда так хорошо себя не чувствовал.

– Похудели?

– Я ведь не толстый, но пару килограммов, наверное, сбросил. Иногда целый день ничего не ел. В России очень большие расстояния между населенными пунктами. Если успевал дойти до города или села, ужинал в столовой или в ресторане котлетой по-киевски, салатом. В киосках покупал шоколад и воду.

– Как реагировали встречные, узнав о цели вашего путешествия?

– В Новогрудкове один пожилой человек, у которого я спросил дорогу, сказал: «Немцы всегда идут этим маршрутом». В России на трассе М-1 подошел к двоим, чинившим машину, узнать, где Москва. Они посмотрели: «Немец?» «Да». – «А, ну-ну». Они ни капли не удивились, как будто каждый день встречали на дороге немцев. Когда я ничего не говорил, меня вообще принимали за русского или за прибалта, спрашивали дорогу, время или просили закурить. Меня такое отношение радовало, потому что не хотелось выглядеть диковинной зверушкой.

По старой смоленской дороге…

 

...Недалеко от Смоленска его нагнала машина с московскими номерами. Москвичи сбились с дороги и, приняв Бюшера за местного жителя, в несколько пренебрежительном тоне спросили, как проехать. Он достал карту и показал им место, где они находятся. «Пешком? – Москвичи посмотрели на немца с уважением. – В Москву? Как Наполеон? Счастливо!» В этот момент он осознал, как далеко еще до цели. Это действительно была старая смоленская дорога, которой шла армия Бонапарта. На дороге, как и в те далекие времена, отсутствовали указатели, а на советы сельских жителей не всегда можно было положиться. Порой вопрос «куда ведет это шоссе?» ставил их в тупик.

– Признайтесь, Вольфганг, а были моменты, когда появлялась мысль: все, конец, больше не могу?

– Конечно. Очень удручающее настроение на меня нахлынуло в Орше. Этот город сильно пострадал в войну, был страшно разрушен. Там находился танковый котел. Я попал в Оршу в дождливый, промозглый день. Дождь не прекращался ни на минуту, дороги развезло. В парке я увидел карусель из четырнадцати белых лебедей с золотыми коронами, которая кружилась беззвучно, как в немом кино. Грустные дети, грустная парочка – все было так грустно, что я решил пойти на вокзал, где всегда можно купить стакан горячего чаю и плитку шоколада в киоске. А к перрону приближался поезд, на котором я увидел надпись «Берлин – Москва». Он шел так медленно, что я не понимал, остановится этот поезд в Орше или проедет мимо. Меня охватило волнение, и я не был уверен, что не сяду, если он остановится. Но он не остановился.

– Вы вели дневник?

– Каждый день, держа блокнот на коленках, я записывал имена людей и рек, названия, населенные пункты, диалоги, отдельные мысли – все то, что так легко вымывается из памяти

– Судя по книге «Берлин – Москва», можно сказать, что вам свойственно потрясающее чувство юмора. Наверное, это качество вас не раз выручало в трудный момент?

– Наверное, но парадокс заключается в том, что смешно становится потом, когда событие уже миновало.

– Где вы ночевали, когда не было возможности попасть в гостиницу?

– Я всегда старался найти безопасное местечко, где не будет непрошеных гостей – зверей или людей. Не раз выбирал для ночевки сеновал пустующего дома.

– Бывало, что люди вам отказывали в ночлеге?

– Я довольно быстро распрощался с идеей переночевать в деревенской избе с милой скамеечкой у забора. Однажды прошел целую деревню, и в каждом доме, куда я стучался, находился десяток причин для отказа. То муж был в поле, а жена не решалась открыть постороннему, то не было свободного места, то еще что-нибудь. Я предлагал заплатить, готов был спать на полу или в саду – бесполезно. Но у меня нет обид, я хорошо понимаю этих людей, и странно было бы в подобной ситуации рассчитывать на гостеприимство. Если бы в немецкую деревню, где я вырос, в поисках ночлега забрел русский с рюкзаком, грязный, запыленный, с плохим немецким, ему бы наверняка отказали. Деревенские – люди недоверчивые. Это не зависит от национальности.

Игумен Авраам и другие встречи

 

...Вечера в российской провинции почти всегда были грустными, одинокими и поразительно похожими. Сначала следовало позаботиться о ночлеге, чтобы на полчасика вытянуть усталые ноги. Затем надо было постирать грязную рубашку, где-нибудь посидеть в лучах заходящего солнца и отыскать единственную забегаловку, в которой, как правило, он был единственным гостем. Он понял, что таинственную русскую душу можно прочувствовать только в глубинке.

– Вы прошли пешком Белоруссию и Россию. Почувствовали разницу между двумя народами?

– Белоруссия – очень медлительная страна. Это проявляется во всем, даже в манере речи. Мне никогда не приходилось просить людей говорить медленнее, они произносили слова в таком темпе, что я понимал их без труда. Вероятно, с похожей скоростью там развиваются и другие вещи. Например, в Белоруссии мне было невероятно трудно получить деньги. Даже в Минске всего пара банков принимают «Western Union». А в маленькой российской Рудне, что в 60–70 километрах от Смоленска, я без проблем получил свои деньги. В России все происходит в ускоренном темпе, особенно в городах.

– Случались встречи с людьми, которые нельзя забыть?

– В Польше я случайно познакомился с человеком, который рассказал мне историю своей матери – польской графини. Женщина удивительной красоты, графиня Манковска в войну стала двойным агентом: работала на абвер и снабжала важной информацией польское Сопротивление. С риском для жизни она колесила по Европе и выполняла свою миссию. В Минске я встретил Олега, похожего на индийского гуру, с длинными белыми волосами, с необыкновенно красивой душой. Потомственный целитель, ассириец, он изобрел уникальный метод массажа, которым лечит страждущих. Никогда не забуду Оксану и Андрея, мы подружились в Смоленске.

– Господин Бюшер, не секрет, что каждый журналист мечтает найти сенсацию. За три месяца вашего путешествия удалось раскопать что-нибудь этакое?

– Это были тихие сенсации. Одна из них открылась мне не очень далеко от Вязьмы. В 50–60 километрах от города, посреди леса, в окружении красноватых деревьев стоят две церкви. Место называется Борис – Глеб. Сам бы я его никогда не нашел. Там живут игумен Авраам и семейная пара, которая ему помогает. К сожалению, игумена я не застал, он был в отъезде. В этом уединении мне довелось провести сутки. Я видел «плачущую» икону, деревья, в одночасье покрывшиеся красным. А в старой церкви древние иконы выглядели так, будто над ними поработал незримый реставратор. Лики были светлыми и чистыми, весь остальной фон оставался темным и старым. Этот процесс таинственного обновления происходил со всеми иконами, более того, он затрагивал любые вещи, находившиеся в храме. Мне оставалось поверить в чудеса, потому что я не мог подозревать игумена в том, что он ночью тихонько реставрировал старинные лики.

...В Минске ему рассказали невероятную историю любви немецкого капитана Шульца к молоденькой еврейке из гетто Ильзе Штайн. Немецкий офицер и партайгеноссе, рискуя жизнью, кроме нее спас 25 узников. Ему удалось вывезти обреченных людей на грузовике из города к партизанам. На бесконечных допросах он твердил одно: «Я сделал это ради любви». Затем его вместе с Ильзе переправили в Москву, два месяца они прожили вместе, пока у дома не остановилась черная машина, которая увезла капитана Шульца. Потом Ильзе сообщили, что он умер от тифа в лагере для военнопленных. Она сохранила любовь до конца своей долгой жизни

– Скажите, какие чувства вы испытывали чаще всего?

– Я был счастлив, несмотря на то что временами испытывал моменты отчаяния, безысходности, тоски. Порой я чувствовал бешенство и гнев, когда сталкивался с грубостью, хамством, непробиваемостью. Меня убивали неустроенность, разруха – я видел в этом следы войны. Не Великой Отечественной, а проклятой войны государства против своего народа. Но уже на следующий день меня ошеломляло неожиданное гостеприимство, трогала чужая помощь, без которой я вряд ли добрался бы до Москвы.

Тайные желания

 

– Откройте, чего вам больше всего не хватало, чему вы особенно обрадовались, оказавшись, наконец, дома?

– Горячей воде и немецкому пиву, хотя и в России есть хорошее пиво. Интересно, что в разных регионах выпускаются свои сорта. В городских парках я видел молодых людей, которые с удовольствием пили пиво. У нас в Германии в ХIХ веке, когда началась индустриализация, фабриканты приучали рабочих к пиву. Бывшие крестьяне употребляли шнапс, пьянство приводило к браку и к высокому травматизму. И владельцы предприятий, чтобы отучить своих рабочих от шнапса, выдавали им по два литра легкого пива в день.

– Что вас удивило в России?

– Меня поразило огромное различие между Москвой и провинцией. Все-таки на Западе таких резких контрастов нет. Я шел вдоль незасеянных, необработанных полей – это было грустное чувство. А совершенно особое волнение ощутил, когда понял, что наше общее военное прошлое становится историей, что прежней ненависти больше нет. Даже ветераны относились ко мне без всякой враждебности.

– Что вы думаете о русских людях?

– Боюсь, что не буду оригинальным, если скажу, что русские по-своему очень практичные. Они ничего не делают и ждут того, чего никогда не будет. Но если уж делают, то рассчитывают только на себя, не веря ни государству, ни закону. Типичный пример – российский шофер, который знает, что его безопасность не зависит ни от ГАИ, ни от светофоров, ни от систем навигации.

– В эти три месяца одинокого маршрута вам было когда-нибудь по-настоящему страшно?

– Может быть, иногда. Но страх – такое чувство, которое обычно испытываешь до события или после того, как все уже произошло. Собираясь в дорогу, я думал, что будет, если заболею, попаду под машину или сломаю ногу. Могу признаться, что когда путешествие было позади и я лежал в постели гостиничного номера, от некоторых воспоминаний меня буквально бросало в дрожь.

– В книге описана ситуация, более характерная для брежневско-андроповской эпохи, нежели для нашего времени. Я имею в виду случай в гостинице «Украина», когда вы посетовали вслух, что не горит свет, и сразу появился монтер. Это правда?

– Чистая правда. Он вошел и спросил: «У вас есть плохо свет?» Я ничего не преувеличил, разве что в реальности разговаривал не сам с собой, а обращался к жене, которая прилетела в Москву к моему возвращению. Отель она заказывала еще из Германии через бюро путешествий «Русский дом» в восточной части Берлина. Думаю, что определенный контингент попадает именно на этот этаж, где оказались мы с женой. В номерах еще со стародавних времен установлена прослушка.

– Кстати, жена отпустила вас спокойно?

– Несмотря на то что мы поженились за два месяца до моего путешествия, она не была против. Волновалась, конечно, но она меня понимала.

– А что она сказала, когда вы встретились в Москве?

– «Ты классно выглядишь!»

– Сегодня, по прошествии нескольких месяцев после вашего возвращения домой, можете сказать, в чем заключалось главное удовольствие путешествия пешком?

– Самое лучшее – это ходьба, то чудесное чувство свободы, которое дарит тебе дорога. Сегодня вечером ты куда-то приходишь, остаешься ночевать и знаешь, что завтра рано утром закроешь за собой дверь, чтобы отправиться дальше. Если первое время все-таки думаешь о доме, о работе, о проблемах, то через две-три недели все это отодвигается куда-то далеко-далеко.

– Помните тот миг, когда подошли к цели?

– Это было незабываемо! Последние километры я шел очень быстро, и указатель «Москва – 2,7 километра» просто промелькнул перед глазами. Потом я увидел мост, авторынок под открытым небом, кавказцев с пачками купюр, которые в изумлении наблюдали, как какой-то тип с горящими глазами и криком ликования обнимал табличку со словом «Москва».

Берлин – Москва


Авторы:  Елена СВЕТЛОВА

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку