НОВОСТИ
Начали «хамить пациентам». Визит антиваксеров в больницу превратился в балаган (ВИДЕО)
sovsekretnoru

«Митрополит» Юзовский

Автор: Борис ПОЮРОВСКИЙ
01.12.2004

 
Борис ПОЮРОВСКИЙ
Специально для «Совершенно секретно»

Иосиф Юзовский
ФОТО ИЗ АРХИВА АВТОРА

55 лет назад в Советском Союзе по личному указанию Сталина началась борьба с космополитизмом. В переводе на русский: с «засилием» лиц еврейской национальности в науке, литературе и искусстве. Первый удар пришелся по блистательной плеяде московских театральных критиков...

Сейчас в это трудно поверить: на рубеже 1940–1950-х годов желающих поступить на театроведческий факультет совсем не было. И не то чтобы интерес к театру упал – в актеры и режиссеры конкурс оставался огромный. Но мощная кампания по борьбе с «безродными космополитами», «беспачпортными бродягами», «иванами, родства не помнящими», «пигмеями, путающимися под ногами у подлинных патриотов» (именно так именовались в советских газетах тех лет лучшие критики страны – Ю.Юзовский, Г.Бояджиев, Л.Малюгин и другие), надолго отбила у молодежи охоту заниматься опасной профессией исследователя театра.

Кто сказал «ату»?

 

Существует несколько версий того, кто, как и почему дал старт постыдной кампании. Единственное, что точно известно: редакционную статью в «Правде» от 28 января 1949 года, с которой и начался разгром «космополитов», написал Александр Фадеев.

Одни винят во всем Сталина с его зоологическим антисемитизмом. Другие – лично Фадеева, руководившего тогда Союзом писателей СССР, не сумевшего «своевременно обеспечить подъем отечественной драматургии» после известного постановления ЦК ВКП/б/ «О репертуаре драматических театров» 1946 года и решившего свалить всю вину на критиков. Третьи утверждают, что главными закоперщиками этой вакханалии были Анатолий Софронов, Анатолий Суров, Аркадий Первенцев, Вадим Кожевников, Михаил Бубеннов – высокопоставленные литераторы, закономерно видевшие в ярких, независимых критических перьях своих личных смертных врагов. А уже им, закоперщикам, вторили, руководствуясь инстинктом самосохранения, люди талантливые – Константин Симонов, Николай Погодин, Юрий Завадский, Константин Зубов, Борис Чирков... Некоторые из них позже, правда, публично каялись, другие так и ушли из жизни без покаяния.

Один из «космополитов», критик, журналист, драматург, педагог, человек редкостных достоинств Леонид Антонович Малюгин, рассказывал мне, что толчком к этой кампании послужило письмо сотрудницы «Известий» Бегичевой «дорогому товарищу И.В. Сталину», в котором она сообщала вождю народов о преступном «заговоре» театральных критиков, свившем опасное гнездо под крышей Всеросийского театрального общества. Подобные «сигналы» в Стране Советов не оставляли без внимания еще со времен Павлика Морозова...

Иосиф Ильич Юзовский, стоявший первым в правдинском списке «критиков-антипатриотов», считал, что это он сам нечаянно вызвал огонь на себя и своих коллег. Посмотрев во МХАТе «Зеленую улицу» А. Сурова, он позвонил наутро директору театра Месхетели и без обиняков выразил свое крайне негативное отношение к спектаклю и пьесе. Месхетели, видимо, внял доводам критика, с которым в свое время считались Станиславский и Немирович-Данченко, и довел их до сведения актеров и постановщика, Михаила Николаевича Кедрова. Было решено спектакль доработать, а ближайшие премьерные спектакли отменить.

Однако, на беду Юзовского, «Зеленую улицу» захотел посмотреть ничего не подозревавший о внутритеатральных событиях Сталин. Можно вообразить гнев и возмущение вождя, когда ему доложили, что спектакль временно снят по той причине, что не понравился какому-то критику...

Доходят ли до Харькова центральные газеты?

 

В то время, когда разворачивались грозные события, я как раз решил посвятить свою жизнь театру, а точнее, театральной критике.

Впрочем, то, что жизнь моя будет связана с театром, я понял, когда мне было пять лет, еще до войны, в Харькове, где я родился и рос. Сначала я, конечно, хотел стать актером. Началась война, папа ушел на фронт, мама с двумя детьми и бабушкой эвакуировалась в Ташкент

В Ташкенте я пошел в 1-й класс и почти сразу же записался в детский музыкальный самодеятельный коллектив, где дебютировал в партии Волка в опере «Красная Шапочка». Спектакль имел большой успех и даже шел на сцене оперного Театра имени Алишера Навои. На наше представление продавались «настоящие» билеты, изготовленные из газетной бумаги; весь сбор поступал в фонд помощи детям-сиротам нашей же школы. Билеты распространяли мы сами. От соседей я узнал, что рядом с нами живет знаменитый московский актер Соломон Михоэлс, который, безусловно, поддержит такую акцию. Действительно, Михоэлс купил не два, а десять билетов, когда узнал, на что собираются деньги. И тут же поинтересовался, буду ли я сам принимать участие в представлении.

– Спой мне что-нибудь, – попросил актер.

И я а капелла исполнил выходную арию Волка без малейшего смущения. Михоэлс, видимо, не хотел меня огорчать и сказал примиряюще: «В жизни так много интересных профессий. Я думаю, если ты будешь успешно учиться, из тебя может получиться хороший доктор, инженер, педагог. А в артисты должны идти лишь те, кто не может жить без театра. При условии, что и театр не сможет без них обойтись. Надеюсь, ты меня понял?» И многозначительно мне подмигнул.

Михоэлс зародил во мне сомнения относительно моей пригодности к актерскому делу. Но на любовь к театру это не повлияло. Поэтому когда пришла пора выбирать профессию, сомнений у меня не было: она должна быть связана с театром.

Однако если не актером, то кем быть? Режиссура никогда не привлекала меня, оставалось театроведение. Но я выбирал профессию как раз в тот момент, когда гремела борьба с «безродными космополитами» и желающих поступить на театроведческий факультет, чтобы в будущем пополнить их ряды, находилось немного.

Студенческие годы я вспоминаю с удовольствием. Единственное, что серьезно беспокоило: у нас не было настоящего педагога по основному предмету, семинару по театральной критике. Семинар заменили на лекции по римскому праву, по трудовому законодательству, по технике безопасности и бухгалтерскому учету, чтобы мы, если понадобится, смогли отличить дебет от кредита...

Большинство моих товарищей по курсу таким коррективам учебной программы даже обрадовались. Я же действительно хотел стать критиком, читал и собирал все, связанное с будущей профессией: не только книги о театре, но и газетные вырезки со статьями и рецензиями. Те, кого в 1949 году назвали «безродными космополитами», были моими кумирами, в первую очередь Юзовский. Я отлично понимал, что обвинения в их адрес – гнусная ложь, клевета, абсурд, ни на чем, кроме невежества и желания отомстить этим ни в чем не повинным честным, талантливым людям, не основанная. Разумеется, заявить об этом во всеуслышание я не смел. Но и думать так мне никто запретить не мог. Я решил во что бы то ни стало добиться поездки в Москву и обязательно попасть к Юзовскому! В этом деле мне помогли два замечательных человека.

Один из них – Иван Александрович Марьяненко, председатель Харьковского отделения Украинского театрального общества. Это был корифей украинской сцены, партнер Заньковецкой и Саксаганского, к тому же смелый человек, не убоявшийся в 1935 году публично поддержать обреченного на заклание великого Леся Курбаса, реформатора украинской сцены. Марьяненко без колебаний подписал письмо председателю президиума ВТО А.А. Яблочкиной с просьбой в порядке исключения организовать для меня практику по критике.

Аналогичное ходатайство, адресованное в Комитет по делам искусств при Совете Министров СССР, подписал и ректор института Д.И. Власюк. Мало того, бухгалтерия выдала мне суточные, деньги для оплаты общежития и на проезд в плацкартном вагоне в оба конца!

Дело оставалось за малым: секция театральных критиков ВТО как основной «рассадник безродных космополитов» раз и навсегда была безжалостна разгромлена в незабываемом 1949 году. Об этом мне и сообщил принявший меня в Москве ответственный сотрудник Всероссийского театрального общества Юлий Германович Шуб. Он деликатно поинтересовался, доходят ли до провинции центральные газеты.

«Гражданин Юзовский, на выход!»

 

Но не для того я преодолел нелегкий путь на боковой верхней полке в холодном вагоне, чтобы вот так ни с чем вернуться домой. На Пушкинской площади рядом с редакцией газеты «Известия» находился кинотеатр «Центральный». Справа от него я заметил киоск «Мосгорсправки», где за 2 копейки запросто выдавался адрес любого москвича. За дополнительные 2 копейки мне любезно объяснили, как добраться до Лаврушинского переулка, дом 17/19, где в квартире № 32 проживал Юзовский

Иосиф Юзовский раздает автографы после творческого вечера в Центральном доме актера (1962 год). Очередь к мэтру терпеливо выжидают актеры Василий Топорков и Борис Ливанов, певец Иван Козловский и режиссер Юрий Завадский…
ФОТО ИЗ АРХИВА АВТОРА

На двери квартиры № 32 была прикреплена небольшая металлическая пластинка. На ней значилось: «И.П. Уткин». Ну и что, возможно, в квартире проживает несколько семей; не ясно лишь, почему в таком случае указана всего одна фамилия? И сколько раз надо звонить, чтобы вызвать Юзовского, а не его соседей?..

Пока эти мысли роились у меня в голове, я робко приложил палец к звонку. Дверь отворил мужчина средних лет плотного телосложения в вылинявшей майке, длинных сатиновых трусах и стоптанных войлочных комнатных туфлях на босу ногу. От него сильно несло перегаром. Помутневшие глаза на красном, припухшем лице глядели поверх моей головы в какие-то неведомые дали...

– Вам, собственно, кого? – с икотой спросил он.

– Мне нужен Юзеф Ильич Юзовский.

– Гражданин! – привычным начальственным тоном выкрикнул незнакомец. – К вам пришли, на выход! – «не повернув головы кочан», сообщил он робко высунувшемуся из дальней двери человеку небольшого роста в махровом халате.

– Ко мне? – с удивлением переспросил тот. – Кто вам нужен?..

Я извинился за неожиданное вторжение и сказал, что мне необходимо переговорить с товарищем Юзовским.

Воцарилась пауза, почти как в последнем акте комедии «Ревизор». Человек в трусах сделал нетвердый шаг в сторону и, не сводя с меня глаз, театральным жестом указал на человека в халате.

– Мне бы все-таки хотелось узнать, кто вы и откуда, – почти взмолился не на шутку испуганный Юзовский.

– Я обязательно все вам объясню, но не в прихожей же...

– Странное дело: незнакомый человек самовольно запросто является в чужой дом и требует аудиенции.

– Прошу не выражаться, – немедленно отреагировал на подозрительное слово «аудиенция» все тот же нетвердо стоящий на ногах сосед в трусах.

– Оставьте здесь свое пальто, – наконец предложил Юзовский и пригласил проследовать за ним в открытую дверь. Открытой она оставалась не только в день нашей первой встречи...

Комната, в которую я попал, одновременно служила библиотекой, кабинетом, спальней, гостиной и столовой Юзовского. Во второй, восьмиметровой, жил любимый сын Миша. По отнюдь не поэтическому хаосу, царившему в обеих комнатах, складывалось впечатление, что их владельцы вступили в негласное соревнование, в котором трудно было кому-либо из них отдать пальму первенства. Да и чему удивляться, если учесть, что мама Миши именно в 1949 году ушла из семьи, оставив на попечение папы не только первоклассника, но и свою 92-летнюю мать Марию Васильевну. Старуха была человеком глубоко верующим и абсолютно необразованным и громко сокрушалась, как это вдруг «усе жиды вдруг стали митрополитами». Разница между «космополитом» и «митрополитом» так и осталась для нее тайной.

Устроившись на краешке стула, я сбивчиво попытался объяснить, что приехал из Харькова специально, чтобы брать уроки театральной критики, и обязательно у Юзовского. Трудно передать ужас, который овладел в этот момент моим собеседником, словно я предложил ему дерзкий теракт, направленный на свержение существующего строя.

– Какие уроки? Я не даю никаких уроков, – подчеркнуто громко, чтобы слышно было в прихожей, объявил Юзовский.

– Уроки театральной критики, я читал ваши статьи и книги и считаю вас самым лучшим критиком.

Час от часу не легче.

– А вы случайно не видели в газете «Правда» статью «Об одной антипатриотической группе критиков»?

– Видел, читал. Но я категорически с ней не согласен. Там все вранье и бред!

Глава Союза писателей СССР Александр Фадеев считается одним из зачинщиков борьбы с космополитами

Мой собеседник до того испугался, что уже готов был указать мне на дверь.

Однако я не унимался:

– Извините, но я забыл вам сказать, что прошу заниматься со мной не из милости, а за деньги.

– Повторяю, я не даю уроков. Я вообще никого ничему не учу, вы можете это понять?

– Не могу. Вас же самого кто-то учил?

– Еще как! – словно крик души неожиданно вырвался у моего собеседника. Можно лишь догадаться, какой смысл вложил он в эти слова, произнесенные с такой болью, что мне самому стало страшно...

– Много платить не смогу, – на всякий случай предупредил я, будто уже получил согласие.

Юзовский не знал, что и ответить.

– Не знаю, не знаю. Но вы так настаиваете...

– Настаиваю, настаиваю! В конце концов, если ничего не получится, никаких претензий к вам не будет.

– Что вы смотрели вчера в театре? – неожиданно спросил Юзеф Ильич. – Что вы можете сказать об увиденном по существу?

Я начал что-то лепетать. Чем больше говорил, тем мрачнее становилось лицо моего кумира. Ему было явно не по себе, он с трудом слушал мою болтовню и с нетерпением ожидал, когда же я, наконец, умолкну. Может быть, сказывалась общая усталость или давало о себе знать тяжкое ранение в позвоночник, полученное на фронте «критиком-антипатриотом».

– Я вам ничего не обещаю. Посмотрите несколько спектаклей, напишите короткие отзывы, предварительно позвоните, – и протянул бумажку с номером телефона, – потом потолкуем...

Я попытался всучить ему конверт с приготовленным гонораром, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Семь лет проклятия

 

Семь лет ходил я в этот дом, однако лишь на восьмой, когда главный инициатор борьбы с космополитами не только почил в бозе, но и был выдворен из Мавзолея, Юзовский признался, что все годы опасался меня, полагая, что я появился в его доме не случайно. Определенная логика в рассуждениях Юза, как звали его близкие друзья, безусловно, была.

В этой же квартире прежде жил поэт Иосиф Уткин. В 1944 году он погиб в авиакатастрофе, возвращаясь с Западного фронта в Москву. Его мать не пережила гибель сына. В большой квартире в центре Москвы оставалась родная сестра поэта. Через несколько дней после похорон матери сестру арестовали, а в освободившиеся комнаты вселился начальник отдела конфискаций Замоскворецкого КГБ – тот самый, что открыл мне дверь. Наученный горьким опытом, всеми забытый, погибавший в нищете «жалкий пигмей», как назвал Юзовского Софронов, Юз каждую минуту ожидал любой провокации.

На протяжении этих семи лет я был свидетелем нескольких драматических историй. Одним из последних верных друзей Юза оставался Михаил Федорович Астангов, выдающийся актер театра и кино. Когда другие боялись не то что зайти, позвонить, пригласить в театр, но просто поздороваться при встрече на улице, знаменитый актер почти демонстративно продолжал наносить визиты Юзу, обязательно прихватив с собой что-нибудь вкусное. Но однажды, как раз во время очередного визита Астангова, по радио прозвучало выступление писателя Льва Никулина, кстати, жившего в одном доме с Юзом. Автор многих исторических полотен, почитавший себя классиком отечественной словесности, на этот раз обрушил свой гнев на современников, космополитов и в конце призвал «не слишком с ними церемониться, а беспощадно и решительно вырывать сорную траву с корнем с поля вон!»

На покрасневшей лысине Михаила Федоровича проступили капли холодного пота. Он начал почти судорожно сжимать и разжимать пальцы рук, затем несколько раз поправил крахмальный ворот сорочки, явно стеснявший свободное дыхание, и слегка привстал.

– Тебе страшно? – спросил Юз.

– Немного, – честно признался Астангов.

Актер Михаил Астангов, один из самых близких друзей Юзовского

– Хочешь уйти?

– Хочу, – почти выдавил из себя Михаил Федорович.

– Не смею задерживать, и спасибо за все, что ты сделал для меня, для нас...

Спустя полвека невозможно забыть, чего стоило им это прощание. Казалось, они никогда не смогут оторваться друг от друга...

Другой случай. Юзовский имел прекрасную личную библиотеку, хотя и не был библиофилом. Здесь книги не хранились, но работали. Самые разные – по философии, истории, политике, литературе и искусству. Бесконечные монографии и мемуары, многие – с автографами

Первые несколько месяцев после разразившейся бури по борьбе с «безродными космополитами», не подходя ни к одной кассе, кроме сберегательной, Юз как-то держался за счет прежних накоплений и не терял надежду, что вскоре все образуется, не может не образоваться! Но время шло, телефон упорно молчал, скромные запасы таяли.

И тогда Юз стал продавать книги, которые в ту пору, не в пример нынешней, ценились весьма высоко. У него был знакомый букинист-антиквар Илья Александрович, почти что друг дома. Когда-то при его посредничестве Юзовский добывал самые необходимые ему для работы книги. Теперь пришлось просить старого приятеля содействовать в реализации книг, чтобы Миша мог ежедневно есть кашу на молоке и с маслом. А иногда ему даже покупали яблоки, не говоря уже про Новый год, когда ребенок утром находил мешочек со сладостями.

Но книжные полки день ото дня заметно пустели. На них оставались собственные книги Юзовского, многотомное первое издание сочинений Ленина и шесть томов прижизненного издания всех пьес Мольера с дивными цветными гравюрами. Я был уверен, что уж этот-то раритет никогда не покинет дом хозяина при его жизни. Однако Миша серьезно заболел, денег никаких не было, пришлось снова звать Илью Александровича. Не спеша, внимательно стал он рассматривать каждую страницу. Никаких особых эмоций не выражал, даже не заметил, что на титуле стоял номер 3, то есть это был третий экземпляр из общего тиража в десять экземпляров. Как будто подобные издания попадали к нему в руки ежедневно. Юз терпеливо ждал.

– Ну что я могу сказать? Вещь на любителя, к тому же на французском языке. Да, атлас, да, гравюры, состояние вполне удовлетворительное. Могу предложить триста рублей.

По тем временам это были приличные деньги. Собрание сочинений А.Н. Толстого в 15 томах, к примеру, стоило всего 30 рублей. Но ведь речь шла об антикварном шедевре! В первый момент Юзовский издал какой-то нечленораздельный звук, скорее похожий на вопль или стон. Но, слегка оправившись, сказал:

– Побойтесь Бога! Эти книги мне в виде премии в 1936 году преподнесла Американская академия, истратив на них десять тысяч долларов! А вы предлагаете...

Илья Александрович резко встал, давая понять, что в данном случае торг неуместен:

– Все верно, но почему вы не примете во внимание, чем я рискую, бывая в вашем доме? Ладно, могу прибавить еще пятьдесят рублей как старому клиенту.

Оставив деньги на столе, Илья Александрович бережно упаковал книги и тихо удалился. Так я до сих пор и не знаю, благодарить ли его или Американскую академию, а может быть, самого Жан-Батиста Мольера за то, что Миша в конце концов поправился, стал известным режиссером детского кино, сам уже получает пенсию и с радостью возится с внуками...

...Илья Эренбург имел обыкновение использовать свою собаку в качестве курьера. Вкладывая ей в пасть пакет с книгами, журналами или газетами, Илья Григорьевич выпускал ее на лестницу, и она немедленно доставляла посылку Юзовскому. Какое-то время связь эта была нарушена, как вдруг, в один прекрасный день, послышались знакомые звуки под дверью. Юз пригласил посланца в комнату, думая о том, чем бы угостить дорогого гостя. Пакет оставлен на полу, он несколько меньше обычного. Собака ждет благодарности и, получив конфету, торопится вернуться к хозяину. Только теперь Юзеф Ильич вспоминает, что визит этот не был, как раньше, предупрежден звонком Ильи Григорьевича.

Небольшой пакет несколько раз перевязан шпагатом. Может быть, это новая книга Эренбурга? Пакет раскрыт – в нем солидная сумма денег, без всякой приписки. Но как теперь выразить признательность, чтобы не навредить благодетелю?

 

Продолжение в № 01-2005

 


Авторы:  Борис ПОЮРОВСКИЙ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку