«Это не борьба кланов, а борьба классов»

Автор: Дмитрий ФРОЛОВ
01.09.2003

 
Беседовал Дмитрий ФРОЛОВ
 

PHOTOXPRESS

– Что, по вашему мнению, означает нынешнее противостояние крупного капитала и власти?

 

– Конечно, борьбой ельцинской Семьи с командой «путинского призыва» сюжет не исчерпывается. Абрамович, Березовский, Мамут из политики устранены. Да и другие «семейные» бизнесмены – во всяком случае, те из них, которых я хорошо знаю, – в эту сферу вмешиваться теперь боятся. Ради их пущего устрашения затевать атаку на ЮКОС было бы совершенно излишне. То, что мы наблюдали, было проявлением куда более глобального конфликта. Это было эхо передела власти, который, в свою очередь, произошел более десяти лет назад в результате развала советского государства. До тех пор страной правили вовсе не коммунисты, а бюрократия. Это были, конечно, не мириады несчастных акакиев акакиевичей, а бюрократия партийная, бюрократия советская, бюрократия хозяйственная – веточки одной иерархической структуры. С 1987 года, когда появились законы о предприятии, кооперативах, аренде, в тогда еще советской России начал зарождаться бизнес. А вместе с ним – класс, который по природе своей был антиподом бюрократической иерархии и обладал недюжинной энергией, гибкостью и жаждой власти. Август 91-го дал этому классу мощнейший стимул, и в результате в России появились те, кого мы назвали олигархами. Нынешняя борьба с ними стала естественным ответом бюрократии на узурпацию ее прежних привилегий. И возглавили эту борьбу питомцы силовых структур, которые в силу нынешней политической конъюнктуры считают себя истинными представителями государственных интересов. На деле, с моей точки зрения, они представляют лишь собственные интересы и интересы своего класса.

– Таким образом, речь идет вовсе не о борьбе кланов, а о борьбе классов. Но классовая борьба, как нас учили, подразумевает наличие сменяющих друг друга общественных формаций. Что и на что Россия меняет на сей раз?

– Нынешний конфликт лично я рассматриваю как схватку капитализма с... феодализмом. Иерархическая структура, которую олицетворяет бюрократия, это и есть самый настоящий феодализм, который, несмотря на обилие революций и прочих социальных потрясений, Россией так и не был изжит. Есть разные толкования понятия «феодализм». Например, некоторые теоретики классифицируют его как чисто европейское явление, берущее начало в X веке, а азиатскую деспотию и другие традиционные общества рассматривают отдельно. Но если отвлечься от сугубо специальных дискуссий, феодализм – это предшествующий капитализму этап всемирно-исторического развития, основой которого является жесткая сословная иерархия. В этом смысле централизованная монархия, существовавшая в России до 17-го года, – это тоже феодализм. С его разрушением и переходом к нормальному капитализму России трагически не везло. Был шанс после реформ Александра II, но страну втянули в войну. Потом, в

1917-м, буржуазно-демократическая революция вновь дала возможность для колоссального экономического и социального переворота, но власть упала к ногам большевиков, которые под видом строительства социализма вернули страну к феодализму в советском обличье. Сталин сыграл роль не Наполеона, а Бурбона. Следующее серьезное потрясение произошло в 1991-м. Точнее говоря, все началось раньше, когда в 1987 году стал формироваться класс капиталистов. Да, они не были святыми, их капиталы создавались на выхваченных у государства огромных кусках собственности. Но их главное положительное свойство заключалось в том, что все вместе они образовали сетевую структуру, противопоставлявшую себя жесткой вертикали феодальной по сути иерархии бюрократии.

АР

Есть такое любопытное исследование, проведенное шведским ученым Магнусом. Он проанализировал уровень жизни разных народов в разные исторические эпохи и обнаружил, что с V века нашей эры вплоть до 1500-х годов он везде был примерно одинаковым. А потом начался бурный рост и стремительное усугубление различий уровня жизни в цивилизациях разного типа. И преуспеяние оказывалось выше там, где традиционное общество уступало место гражданскому, формирующемуся вокруг бизнеса. За прошедшие с тех пор четыре с лишним века ничего более демократичного, чем гражданское общество, человечество не выработало. А Россия, к великому сожалению, к гражданскому обществу так и не пришла. Вот и сейчас мы наблюдаем, как капитализм и формирующееся вокруг него гражданское общество пытаются задавить в зачатке...

– Вот вы только что помянули август 1991-го, который действительно казался долгожданным торжеством демократии. Но ведь казался-то он таковым недолго. Кого-то разубедили танковые стрельбы по Белому дому. Кого-то отрезвили сообщения с фронтов первой чеченской. Кто-то разочаровался в ново-русской демократии, налюбовавшись на всевластие пресловутых олигархов. И в результате страна вновь стала просыпаться под звуки советского гимна, власти принялись восстанавливать ту самую иерархию, назвав ее лукаво «вертикалью», а ревизия итогов приватизации так напоминает раскулачивание, что просто – мороз по коже. Глядя на такое продолжение «демократического выбора свободной России», невольно начинаешь сомневаться: а был ли этот выбор вообще сделан?

– Выбор-то как раз был сделан. А вот реальной демократии так и не возникло. Вся сила демократического движения ушла на слом советского строя. Потом были болезненные экономические преобразования, которые вынужденно проводили те же, кто рушил советскую диктатуру. Они были поставлены перед выбором: либо продолжение этих заведомо непопулярных и, значит, недемократичных реформ, либо переход в стан оппозиции.

Кстати, как вы думаете, где были демократы в октябре 1993 года? В стенах осажденного войсками парламента. Что, вам не нравятся такие демократы? Но ведь они не могли быть лучше. В стране с разрушенной, ущербной экономикой и демократия такая же – ущербная. А Ельцин, пославший к Белому дому танки, конечно, защищал собственную власть. Но одновременно он защищал курс реформ. В жертву этому курсу и была принесена демократия. Прежде такой выбор называли революционной необходимостью.

Руководствоваться такого рода необходимостью российской власти приходилось еще не раз. Помните выборы 1996 года? Коржаков тогда предложил Ельцину вновь прибегнуть к силовому способу нейтрализации оппозиции. Но Ельцин, к счастью, послушался других советчиков...

– «Все куплю», – сказало злато, «все возьму», – сказал булат...» Ельцин выбрал золото олигархов...

Два оплота, два рубежа обороны российской демократии: баррикады 1991 года и Белый дом 1993-го
AP

– Ну да, знаменитую коробку из-под ксерокса. Это, безусловно, лучше, чем танковые орудия. Но с этой коробки началась эпоха управляемой демократии. Ее логическим продолжением было не только пришествие во власть финансовых воротил, но и «демократическая» процедура назначения президента-преемника, довольно бесстыдная кампания думских выборов 2000 года и возвращение к вертикали-иерархии. Если мы всегда будем думать, что это единственно возможный для России путь, то другими и не станем. А если не станем, то через сотню лет нас вряд ли кто-нибудь различит на политической карте мира. Ведь это будет постиндустриальный мир, в который без гражданского общества пути нет. А гражданского общества нет без бизнеса. Бизнес любит свободу, то есть живет только в условиях либерального правления.

Конечно, не стоит бизнес идеализировать. Больше всего он печется о себе. Но в демократическом обществе он не может позволить себе руководствоваться исключительно собственными интересами. Влияет ли в Америке бизнес на политику? Вне всякого сомнения. Лично наблюдал, как это происходит. Мы тогда пытались получить от американского Экспортно-импортного банка деньги на осуществление совместного проекта российской авиационной промышленности и американской компании «Юнайтед Технолоджис». Это была эпоха межправительственного соглашения о российско-американском научно-техническом сотрудничестве, известного как «соглашение Гор – Черномырдин». Более благоприятной политической конъюнктуры для дачи кредита трудно было себе представить, но его мы все-таки не получили. Заблокировал проект «Боинг».

Точно так же американский бизнес может добиться беспошлинного вывоза американских самолетов в Россию или, наоборот, перекрыть путь в Штаты российской стали. Но он ни за что не может себе позволить диктовать, кто будет президентом. Конечно, у бизнеса и на сей счет есть свои предпочтения и он всеми силами стремится приблизить к ним политическую реальность. Но делает это опосредованно, через общественные институты, политические партии. А те непременно вынуждены считаться с пожеланиями избирателей. Так в условиях гражданского общества интересы бизнеса соединяются с интересами граждан.

– Итак, без либерального правления у страны нет будущего. Только вот беда: кажется, в либеральном государстве нынешняя политическая элита не видит места ни для себя, ни для своих друзей. Поэтому, игнорируя все и всяческие интересы бизнеса и граждан, она решает свои задачи...

– Мне кажется, что президента, к примеру, рано зачислять в бескомпромиссные сторонники бюрократии. Если мы обратимся к истории его первого срока, то обнаружим, что в этот период был принят солидный пакет либеральных законов. На его счету исторический выбор в пользу западной цивилизации, сделанный после событий 11 сентября. Ну а то, что он вынужден лавировать между реформаторами и чекистами, – общеизвестный факт. Персонификация политической жизни это действительно проблема. Строить политику так, чтобы «нужным» людям всегда было хорошо и не дай бог сделать так, что «ненужные» заживут лучше них, – значит толкать страну в противоположную сторону от либеральной демократии.

Президент как-то сказал, что государство стремится взять как можно больше власти, а обязанность общества – сопротивляться этому. Сегодня крупный капитал – это единственная сила, способная на сопротивление.


Авторы:  Дмитрий ФРОЛОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку