Кто может работать топором?

Кто может работать топором?

ФОТО: ВЛАДИМИР АСТАПКОВИЧ/«РИА НОВОСТИ»

Автор: Антон КРИВЕНЮК
04.07.2019

Северный Кавказ входит в 20-е годы XXI века после десятилетия сравнительной стабильности, но вместе с тем – полного беззакония коррумпированных элит. О вызовах и угрозах ближайшего будущего этого региона обозреватель «Совершенно секретно» пообщался с журналистом Екатериной Нерозниковой, которая является одним из очень немногих экспертов и спикеров по Чечне с полевым опытом работы и жизни и в этой республике, и в регионе в целом.

Северный Кавказ вновь пришел в движение. Заканчивается сравнительно спокойное десятилетие в жизни этого региона. Вероятно предстоящий в скором времени уход главы Дагестана Владимира Васильева, возможное развитие карьеры Рамзана Кадырова на федеральном уровне, громкие коррупционные процессы, чего стоит только дело сенатора Арашукова – регион никогда не будет прежним. Но за годы стабильности не была решена основная проблема будущего Северного Кавказа – исламский фундаментализм как альтернатива увязшей в болоте коррупции и беззакония светской культуры, основанной на разделении региона по «этническим квартирам».

ПОКА УХОДИТ ТОЛЬКО ВАСИЛЬЕВ

Глава Дагестана, по сведениям многочисленных источников в Махачкале и Москве, готов уйти в отставку. Общественность и СМИ готовы вслед уходящему Васильеву бросить претензию о том, что не справился с коррупцией. Но на самом деле именно в этом плане Дагестан пока первый на Северном Кавказе регион, где были несколько волн антикоррупционных кампаний с самым большим «уловом» и в смысле возбуждения уголовных дел, и арестов чиновников, и возвращения бюджетных средств. Владимир Васильев по итогам расследования одной из многочисленных афер, связанных с оформлением инвалидности, заявил о том, что благодаря уголовным делам только в этой сфере в бюджет удалось вернуть миллиард рублей.

Всего на Северном Кавказе в рамках последних антикоррупционных мероприятий арестовано 29 чиновников уровня не ниже глав департаментов министерств. Большинство из них в Дагестане.

Но клубок проблем в этой республике не распутать просто так. Федеральным финансированием на протяжении десятилетий заливалась местная коррумпированная среда – у миллионов людей вся жизнь – это взятки, подкупы, договоренности с чиновниками. В мздоимство вплетены чиновники, бизнес, интеллигенция, плюс то, чего нигде больше в таких масштабах в России нет – коррупция, связанная с сохранившейся с советских времен системой распределения влияния между этническими общинами республики.

Но интереснее всего конечно для российского общества, насколько реалистичны перспективы Рамзана Кадырова как чиновника вне Чечни. Никакой сколь-нибудь заслуживающей доверия информации на этот счет пока нет. Но есть ли в России еще одно место, куда можно было бы командировать лидера Чечни?

«Честно говоря, сложно представить Кадырова в другой республике, другом регионе. К тому же никто, пожалуй, кроме Дагестана, не приемлет в роли главы чеченца. Что касается опыта «умиротворения», то это скорее опыт подавления. На такой опыт у нас в стране спрос имеется. Кадыров умеет расчищать поле вообще от всех – у себя он зачистил всех конкурентов, всех, кто как-то с ним не согласен, всех независимых правозащитников и почти всех журналистов. То есть он вполне может работать как топор», – считает журналист и эксперт по Северному Кавказу Екатерина Нерозникова.

САМЫЙ СВОБОДНЫЙ – ДАГЕСТАН

Кадровые ротации, уголовные дела в отношении коррупционеров – все это отражение более глубоких изменений в социально-политической палитре важнейшего для будущего России региона. И Нерозникова, и другие специалисты по региону говорят о том, что универсальных подходов здесь быть не может – все территории разные.

«Северный Кавказ очень неоднороден, и тренды в республиках разные. Изменяются они тоже по-разному. Например, Северная Осетия становится все более современной, даже светской – тут есть кафешки, где курят за столиками, в том числе и девушки, и мало кто обращает на это внимание, – отмечает эксперт. – Очень развивается современное искусство, что приятно. Дагестан – другое дело, тут в последнее время как раз начали проявляться активные борцы за нравственность – вспомним хотя бы отмену концертов поп-звезд, праздничных гуляний, спектаклей. В Дагестане общество очень неоднородное – есть глубоко светская тусовка, есть очень религиозные люди, и все они ходят в одни и те же кафе, скажем так, сидят за соседними столиками. И те и другие становятся более уверенными в своей правоте и усиливают позиции. Тут общество очень живое и подвижное, и это, скорее, уже постоянная дагестанская фишка. Люди тут ходят на митинги, устраивают пикеты, борются за свои права очень активно. И, кстати, добиваются успеха. В этом их отличие от соседних республик, по сравнению с ними, Дагестан – это территория потрясающей свободы. Кстати, тут еще очень хорошо развивается сфера обслуживания – открываются крутые рестораны, действительно красивые и недорогие. Полно салонов красоты на любой карман, много магазинов.

В Чечне идут совершенно другие процессы, в последние несколько лет они становятся все очевиднее. Люди, рожденные в начале 2000-х годов, выросли и начали строить свое общество. Это общество очень интересное – оно и религиозное, и традиционное – только традиции там уже свои, новые. Например, молодое поколение считает так – раз я мужчина, я могу пойти и сделать замечание вон той девушке в слишком короткой юбке. Когда такое было вообще? Женщине могли сделать замечание только ее родственники – отец, братья, муж. Религия у многих выходит на первый план. Ну и совершенно новое для Чечни – это нарастающий культ личности. «Ахмат – сила», – кричат из каждого утюга. Старшее поколение этого совсем не понимает, да и это очень далеко от чеченских традиций, а вот для молодежи это прекрасно. Они видят, что Ахмат – действительно сила, и они тянутся к сильному. Вообще культ силы крепнет в Чечне. Политики это тоже касается – тут кто сильный, тот и прав, с тем все и будут. Рамзан, может, не самый хороший человек, но он сильный – и молодежь за него.

Я часто читаю, что, мол, в Чечне на самом деле Кадырова не любят, его боятся и все такое. Но я видела другое. Многие реально тянутся к нему и даже ему подражают. Он как такой кавказский Путин. Социалка в Чечне, кстати, прилично подросла, рабочие места кое-какие появились, найти работу на 15 тысяч в месяц вполне реально. Очень развивается ресторанный бизнес – кафешек много и все они всегда забиты, что понятно – ходить-то больше некуда. Скоро построят мега-молл через дорогу от мечети – я уверена, что там всегда будет толпа народу. Запрос на организацию общественного пространства все еще большой, но в целом что-то делается, появляются парки. В целом Чечня показывает успехи – что несложно, ведь они стартовали с низкой базы.

Ингушетия – это, к сожалению, республика, которая топчется на месте в плане развития, хотя тут и пытаются запускать заводы, яблоки вот выращивают активно. Общество тут в основном традиционное, религиозное – в Чечне больше светских людей. Но вот что интересно – в Ингушетии достаточно много правозащитников, в том числе женщин. И тут можно вести какой-то диалог с властью и чего-то добиваться. В Чечне, к примеру, диалога с властью просто не может быть. Ну а протесты ингушей – такое в Чечне современной просто невозможно представить. Никто бы не вышел. Был случай, когда чеченцы из Ленинаула призывали народ выйти на улицу в Грозном, провести митинг – призыв активно распространяли по WhatsApp, но не пришел никто. Ни один человек. А вот если власть скажет, что надо выйти на улицы – выйдут все. Так что вайнахское общество тоже неоднородно, как мы видим на примере Чечни и Ингушетии».

ЧЕЧНЯ – АВТОНОМНЫЙ МИР

– Мы можем говорить на примере Чечни о том, что реализована модель интеграции исламской доминанты в российскую культурную реальность? Можем ли мы сказать: да, у нас есть российская модель на примере Чечни, когда организация жизни, связанная с твердым религиозным стержнем в отдельных регионах, не угрожает государству как таковому?

ФОТО: САИД ЦАРНАЕВ/«РИА НОВОСТИ»

ФОТО:  САИД ЦАРНАЕВ/«РИА НОВОСТИ»

– Не очень поняла тезис о том, что Чечня интегрирована в российскую реальность. Для России Чечня – это другая страна, она никак не интегрирована. Для Чечни, кстати, тоже Россия – другая страна. Поэтому мне сложно назвать это российской моделью. Чечня существует совершенно автономно от всей страны, это факт. Можно много говорить о том, что пока мы даем им деньги – они наши, и все такое. Но никто в быту не думает, как в розетку попадает электричество. Кстати, не уверена, что религиозный стержень не угрожает власти – угрожает, просто нынешняя власть в Чечне держит это направление под непосредственным контролем. То есть власть там возглавляет все, у нее монополия. Кадыров понимает, что его основная поддержка – это религиозные люди, и говорит – я мусульманин, я чеченец. А если мы говорим о том, угрожает ли чеченская религиозная модель государству Россия, то тут все куда сложнее. Я думаю, это угроза, причем серьезная. Путинто не мусульманин и не чеченец, просто к нему нет особых претензий, потому что он не лезет в Чечню совершенно. Но точно можно сказать, что религиозное общество, которое сейчас в Чечне строится, отторгает остальную Россию и будет отдаляться по мере того, как религиозный фактор будет крепнуть. А он будет крепнуть.

– Дагестан – очень открытая территория. Чечня – наоборот. И оттуда мы слышим обычно негатив – какие-то спецоперации, уничтожение имущества неких людей, чьих родственников заставляют извиняться и т. д. Очень неприглядная картинка. Но, насколько сейчас именно, если не берем в расчет тяжелое в этом смысле прошлое десятилетие, давление силовиков, коррупция, может быть местами и временами беззаконие в той или иной форме могут способствовать укреплению идей и институтов, альтернативных существующему государственному порядку?

– Картинка из Чечни действительно неприглядная, потому что там никто не практикует диалог с людьми – со стороны власти только сила, давление, принуждение. Что касается институтов, альтернативных государственному порядку, то нормы шариата используются и сейчас вполне активно. Есть некое подобие и исламского банкинга – по крайней мере, я знаю, что кредиты под честное слово выдают – если ты прямо разъяснишь, на что тебе нужны деньги. Но в Чечне, скорее, происходит симбиоз общероссийских институтов и местных, с чеченской, исламской спецификой. Хороший пример – это брак. В исламе же не требуется нигде писать, что ты женился – зачитали в мечети никях при свидетелях, и все. В Чечне не так – там тебе в мечети выдадут бумагу, своеобразное свидетельство о заключении никяха. На нем будут написаны и твои права с обязанностями. А если справку об отсутствии ВИЧ не покажут – то не зачитают никях. Ну а может ли давление со стороны власти сформировать какие-то новые институты? Только если называть институтом бандподполье. А так, оно формирует какие-то оппозиционные группы, но они находятся за рубежом. Внутри республики такое не пройдет – придется встраиваться в существующую картинку, чтобы выжить.

ГЛАВНЫЙ ВЫЗОВ – ДЕНЬГИ

– Можем ли мы говорить о том, что период некоторой стабильности уходящего десятилетия на Северном Кавказе заканчивается? Какие новые вызовы и угрозы мы можем видеть в разрезе ближайших 5–10 лет?

ЖЕНСКИЙ ПЛЯЖ «ГОРЯНКА» В ДАГЕСТАНЕ. ФОТО: YANDEX.RU

ЖЕНСКИЙ ПЛЯЖ «ГОРЯНКА» В ДАГЕСТАНЕ. ФОТО: YANDEX.RU

– Я так скажу – пока есть деньги, будет стабильность. Пока я не вижу, чтобы Чечне, например, сильно урезали бюджеты. Да, обломали с некоторыми дорогущими проектами типа Ведучи (горнолыжный курорт), но это бантики, без которых можно легко прожить. Вот если бюджеты бы сократили, особенно социалку, тогда да, это была бы угроза. Вот главный вызов – деньги. Они закончатся рано или поздно, а зарабатывать ни Чечня, ни Ингушетия не умеют. Дагестан тоже не умеет – там деньги на проекты, даже хорошие, исчезают в какой-то черной дыре. Поэтому глав постоянно трясут – делайте свои проекты, производите хоть что-то уже. По Ингушетии – не думаю, что этот регион взрывоопасен. Там нет самых главных факторов для разжигания конфликта – нет межнациональной розни и межрелигиозных проблем. А конфликт людей и власти у нас в стране подавляется очень быстро и жестко при желании. А вот в сочетании с соседями Ингушетия может быть и взрывной. Очень мало внимания уделяется вопросам о границе с Северной Осетией, а ведь ингушей это тревожит не меньше, чем граница с Чечней. В том числе принадлежность Столовой горы и некоторых районов. Если вдруг границы изменятся и там, то ингуши могут направить свой гнев не на власть, а на соседей-осетин. Вот это будет уже большая беда.

Такие вот проблемные зоны есть и в других республиках, где имеет место некая национальная историческая принадлежность земель. Вот в Ленинауле два года назад был серьезный прецедент, туда еще Лорд (Магомед Даудов, спикер парламента Чечни – Прим. ред.) приехал разруливать. Там началось с какой-то мелкой драки, а чуть не переросло в столкновение аварцев и чеченцев. А все почему? Потому что чеченцы считают, что аварцы заняли их землю, соответственно, хотят ее вернуть. Когда я там была и общалась с людьми, никто не говорил про причину их конфликта, то есть драку – все говорили об этой старой проблеме, о землях. Вообще эти спящие конфликты никак не регулируются властью, и это очень плохо. Они могут вспыхнуть в любой момент – просто наступит чеченец аварцу на ногу, и все.

– Когда мы беседуем с экспертами по региону, много о чем говорим, об исламском факторе, межнациональных проблемах т. д. Но почти никогда о «русском» факторе. История русского этнического присутствия в регионе окончена?

– Сложный вопрос. От региона зависит. Ставрополье же Северный Кавказ? Это вполне русский Северный Кавказ. И все-таки о взаимоотношениях с этническими русскими будем говорить наверняка. То же Ставрополье – там часто всплывают истории о том, как русские что-то не поделили с дагестанцами, например землю (чаще всего). В Чечне и Ингушетии – да, там ни о каких взаимоотношениях с русскими говорить скоро будет нельзя, потому что умрут последние местные русские. Чечня будет моноэтничной – и это, кстати, тоже большая проблема, отсутствие взаимодействия с другими культурами. В такой ситуации мы что получаем – чеченцы не общались с русскими, если только не с военными, и для них это непонятные люди, чужие. А чужой – он чаще всего враг. Это проблема. В целом и шире, этническое уступает место религиозному. Проблема столкновения ислама и традиционных ценностей налицо. Ислам, конечно, сильнее – потому что его идеи несут молодые, а старики, носители адатов, умирают. Таким образом, от традиций останутся только разрушающиеся конструкты. Но самая тут интересная вещь, на мой взгляд, в третьем факторе – светскости. То есть образовался треугольник – религия, традиции и современный мир. Вот этот треугольник делает мусульманский Кавказ уникальным.

Авторы:  Антон КРИВЕНЮК

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку