НОВОСТИ
Украина утверждает, что расстрел группы мигрантов на границе с Белоруссией — фейк (ВИДЕО)
sovsekretnoru

Котлован коммунизма

Автор: Алексей СМИРНОВ
01.07.2005

Студент Илья Глазунов во время практики на Куйбышевской ГЭС

В 2004 году в издательстве «Олимп» вышел первый том книги Ильи Глазунова «Россия распятая». Эта монография – раздумья художника о сути творчества, эпизоды из жизни автора, пласты отечественной и мировой истории, осмысленные современником.

Издание богато иллюстрировано уникальными фотоматериалами из архива Ильи Глазунова и репродукциями его работ. Всего намечается выпустить четыре тома. Второй должен увидеть свет осенью. «Совершенно секретно» публикует с небольшими сокращениями одну из глав будущей книги, посвященную студенческим годам художника.

К аждый год в начале лета всех студентов института живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина Академии художеств СССР распределяли на так называемую практику. Студенты должны были побывать на фабриках, заводах и в колхозах, а затем отчитаться этюдами, рисунками и эскизом композиции, отражающими цель и смысл практики. <...>

Вот и после окончания второго курса нас собрали в деканате. Мне настойчиво рекомендовали поехать на «великие стройки коммунизма», чтобы отразить трудовой пафос и романтизм молодых строителей, созидающих светлое будущее.

«Вот тебе, зная, что ты любишь Волгу, мы настоятельно советуем поехать на строительство Куйбышевской ГЭС, – сказал декан и иронически добавил: – Там ты увидишь настоящую советскую жизнь, которая промоет тебе мозги, засоренные старыми церквухами и сараями, в которых ты пытаешься найти поэзию и выдать их за нашу советскую действительность».

Обведя нас взглядом, с интимной теплотой в голосе добавил: «Сергей Ласточкин и другие написали прекрасные картины, отражающие участие нашей молодежи в решении задач, поставленных партией и лично Иосифом Виссарионовичем Сталиным».

Тогда о Куйбышевской ГЭС много писалось, говорилось по радио, а на выставках в Москве и Ленинграде появились образы счастливых строителей. Всему этому вторила «Песня о лесах» Д. Шостаковича, прославляющая мудрую деятельность гения всех времен и народов, вождя мирового пролетариата товарища Сталина. Запомнилась мне одна из многих картин ленинградских художников, посвященная великим стройкам, изображавшая, как молодежь высаживается на волжскую пристань, сгибаясь под тяжестью чемоданов и восторженно глядя на необозримые просторы, охваченные голубым летним зноем. На их лицах был написан восторг и готовность немедленно принять участие в великом созидании. По-моему, картина так и называлась: «Строители Куйбышевской ГЭС». Я тогда был счастлив, что снова увижу Волгу и создам картину, которая отразит великую правду наших дней. Как пелось в популярной песне, проникнутой пафосом всемогущества «нового человека» советской закалки:

По полюсу гордо шагает,
Меняет течение рек,
Высокие горы сдвигает
Советский простой человек.

«Строители коммунизма»

Один, с этюдником и тяжелым рулоном холстов, к вечеру на пароходе я добрался до города Ставрополя, что лежит на пологом берегу Волги напротив могучих холмов. У их подножия начиналась великая коммунистическая стройка Куйбышевской ГЭС. Уже на пристани я был поражен чистотой розового вечернего неба, тихой зеркальной гладью великой реки. На правом берегу, там, где должно было садиться солнце, высились на зеленых могучих холмах, поросших лесом, огромные буквы, выложенные, как я впоследствии узнал, из белого камня: «Миру – мир!», а правее, на другом холме: «Слава великому Сталину!»

Прибывший на одном со мной пароходе местный люд и несколько командированных уселись в неказистый автобусик и вскоре высадились в центре когда-то богатого волжского городка у Дома приезжих. Оставив вещи в комнате, где кроме моей находились еще три занятые железные койки, я помчался на встречу с любимой Волгой.

Чтобы попасть на правый берег, нужно было ждать паром, который приближался к нам, оставляя след на розовой от заката воде. В ожидании парома я разговорился с шофером самосвала. Он вызвался подвезти меня до самой стройки, которая начиналась в двух километрах от причала на том берегу.

Под тяжестью самосвала дебаркадер пристани захрустел. Но вот уже мы несемся по наезженной дороге прямо на красный закат. Вдруг впереди, в клубящейся пыли, я увидел огромную толпу народа, которая, заполнив всю дорогу, двигалась прямо на нас. Казалось, ей не было конца. В сознании на момент возникла картина потока беженцев первых дней войны. В вечерней тишине раздавалось многоголосье рычащих собак.

– Кто это? – спросил я у шофера

– Как – кто? – скосил на меня недоверчивый взгляд съезжавший на обочину шофер. – Строители коммунизма.

– Какие строители коммунизма?! – недоуменно воскликнул я, глядя на его надвинутую на глаза кепку, желтую от пыли, как и окружающие нас придорожная трава, кусты и деревья.

– Заключенные, – ответил он небрежно. – Ты откуда, парень? Свалился с Луны?

– Не с Луны, а из Ленинграда, – ответил я.

Мы поравнялись с первой шеренгой колонны. Боже, какое страшное зрелище! Какие безрадостные, сведенные болью лица! И сколько их!.. Как рвутся на поводках у конвоиров овчарки! В памяти на мгновение всплыли образы Доре – его иллюстрации к «Аду» из «Божественной комедии» Данте. Мы словно принимали парад на страшной, дымящейся пылью дороге ада. Очевидно, заметив мое искреннее изумление, водитель, проведя языком по запыленным, растрескавшимся губам, произнес:

– Я тоже заключенный...

– Как – заключенный?

– Да очень просто, – пояснил он. – Работаю как вольный, а ночую в зоне... А тебя куда подвезти? К родственникам, что ли, приехал?

– Нет, я художник. Приехал сюда рисовать.

– Рисова-а-а-ать, – иронически протянул он. – Кого рисовать-то? Нас, заключенных? – Он притормозил. – Ну, вот ворота – вход на котлован. Валяй, если не боишься.

– А чего бояться? – спросил я.

– Да люди-то здесь лихие собраны. Больше рецидивистов, чем политических. А главное – тебя сюда никто и не пустит без пропуска. Посмотри, – показал он наверх пальцем, замотанным грязным бинтом, – вышки. Разве не видишь?

Действительно, справа и слева от входа, в трех-четырех метрах над землей, я увидел часовых, которые стояли к нам спиной.

– Только сейчас ты никого не застанешь. Все уже разведены по баракам.

Я остался один перед мелкой решеткой входа. Сжимая в руке маленький альбомчик, решил: надо пройти на территорию – будь что будет.

Никто меня не остановил. Передо мной была потрескавшаяся, распахнутая далеко-далеко земля. Впереди, словно кратер вулкана, виднелась гигантская яма котлована. Самосвалы на его другой стороне казались игрушечными. Было тихо и безлюдно. Налево, на том берегу могучей Волги, тонул в сумерках Ставрополь. Вода была синей. А направо – огромной зеленой громадой, закрывая небо, высились холмы с гигантскими буквами лозунгов. Закат пламенел, как красный всполох взрыва. В кровавой пустоте неба черным скелетом высился шагающий экскаватор. И вдруг я увидел, что я здесь не один. Недалеко, спиной ко мне, молился старый узбек.

Венера для Валеры

Я не помню, как добрался до Дома приезжих. Небо уже горело мириадами звезд, а мои соседи по комнате, очевидно, давно спали.

Зарисовки волжских городов, сделанные Глазуновым в 1950 году, еще до поступления в Институт имени Репина: «Углич (Торговые ряды)» и «Кинешма»

Не помню, сколько я спал, – а проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

Я увидел двух людей в форме. Один шепотом спросил:

– Это ты был вечером на котловане? Одевайся, поедешь с нами.

– А кто вы? – спросил я.

– МГБ, – ответил разбудивший меня человек.

Они отвезли меня к какому-то темному дому. Один из них шел впереди, другой позади меня. «Влип», – подумал я.

За столом у зеленой лампы сидел огромного роста, лет сорока пяти, полковник Министерства государственной безопасности. В упор глядя, потребовал:

– Документы.

Я подал паспорт и командировочное удостоверение студента академии. Полковник долго, даже на свет, рассматривал мои бумаги.

– Так кто же послал тебя сюда? – сурово спросил он.

– Здесь же написано, я студент Академии художеств, которая и послала меня на великую стройку коммунизма.

– Зачем на ночь глядя поперся в зону? Кто разрешил?

– Хотел скорее все увидеть и приступить к работе, – стараясь быть как можно спокойнее, ответил я.

Помешивая ложечкой чай с лимоном, полковник неожиданно сказал:

– Вот недавно была у нас делегация из Чехословакии. Пришлось демонтировать вышки, а людей в бараках запереть, работали только вольнонаемные. А их с гулькин нос. Гости удивились: стройка большая, а так мало людей. Мы объяснили: такие чудеса делает с людьми наш социалистический строй – каждый работает за десятерых. Понятно, на что намекаю? – строго глядя на меня, спросил он. – Сюда ваша братия любит приезжать – художники, музыканты, поэты. Мы предупреждаем: нарисуешь вышку или заключенных – и сам будешь строить вместе с ними. А в зону мы никого не пускаем. Во-первых, незачем, а во-вторых, пару журналистов не так давно прирезали. Оба из центральных газет. Здесь отбывают наказание особо опасные рецидивисты. Политические только болтать горазды. А раз ты такой настойчивый – пиши расписку, что все последствия посещения зоны берешь на себя, а мы ответственности не несем. Хотя на черта тебе это нужно? Тут живут ваши художники, но никто в зону не рвется, – почему-то подмигнул мне полковник МГБ

Я на всю жизнь запомнил этот ночной допрос. Возвратившись, спал долго. Наконец поднялся, захватил этюдник и поехал в зону, имея на руках пропуск сроком на три недели. В раскаленной жаре пристроился с этюдником на коленях, пытаясь передать развороченную землю, огромную воронку котлована, где по серпантину один за другим двигались груженые самосвалы. Люди казались муравьями. Их было очень много – и все казалось однотонным от едкой желтоватой пыли. Прошел час, как вдруг на мой этюд упала тень человека. Я продолжал работу.

– Художник от слова «худо», – раздался голос за спиной.

Я обернулся. За мной стояли двое в майках. Они возвышались, словно скульптуры. Лица, руки, кепки – все было покрыто слоем пыли. Тот, кто выразил ко мне отношение как к художнику, спросил:

– Ты с воли? Что-то я тебя здесь никогда не видел. – Потом, сверкнув белыми зубами, задал другой вопрос: – А ты бабу голую для наколки можешь нарисовать?

– Конечно, могу, – ответил я.

– А может быть, бабу и меч... – размышлял он на жгучей жаре.

Я вытащил альбом и, вспомнив Венеру Боттичелли, нарисовал нечто в этом духе.

– По-моему, без меча лучше, – посоветовал я доверительно.

– Волос бы поменьше, – вступил в дискуссию мой социальный заказчик, оставляя рисунок на вытянутых руках.

– А что, он – молоток, – произнес молчавший до сей минуты второй, более высокий.

Первый, посмотрев на меня, поинтересовался:

– А ты не боишься нас?

– А чего бояться? Вы такие же люди, как я, потому я и дал расписку вашему начальству, что, если со мной что-то случится, они за меня не отвечают. Я каждый день сюда приходить буду.

– Парень – молоток, – опять подтвердил высокий. – Со знакомством. – Он протянул могучую руку. – Валера... Коля.

– Илья, – отрекомендовался я и протянул руку.

– А ручка-то у тебя как у бабы, – среагировал Валера. – Но мы тебя в обиду не дадим: не последние здесь люди. Нас-то нарисуешь?

– Давал подписку, что нет.

– Но мы же строители коммунизма, – ухмыльнулся Валера и пальцем ткнул в ту сторону, где возвышался лозунг «Слава великому Сталину». – А это что у тебя – ножичек? – показал он взглядом на мастихин. – Жидковат. Здесь вот что иметь надо, – потрогал Валерий мощные бицепсы своего друга. – Сидит здесь за то, что «Харлей» хвалил.

– А что это такое?

– Мотоцикл американский. Вот и пришили, присовокупив к статье за растрату еще и преклонение перед иностранной техникой.

– Ты когда теперь придешь? – спросили они, видя, что я закрываю этюдник. – Письмишко на волю кинешь?

– Кину, хоть это не положено, как меня предупредили сегодня ночью, – ответил я.

– А мы – могила, никому не скажем...

Я много рисовал все последующие дни, стараясь передать зыбкую пыль и атмосферу, я бы сказал, войны, которую я ощущал за решеткой великой стройки коммунизма.

Маузер Троцкого

Однажды на дебаркадере я услышал, как меня окликнули по имени. Это был Сережа Ласточкин, старшекурсник, а в то время, если не ошибаюсь, дипломник нашей академии. Рядом с ним стоял седеющий человек в теплой рубашке, судя по этюднику, тоже художник. Это был Евгений Ильин, парторг Московского союза художников. Они пригласили меня на уху, так как жили рядом с дебаркадером в сарайчике и ловили рыбу прямо с берега.

– И на черта ты в зону ходишь? – удивился Сережа. – Прирежут. Да и рисовать все равно нельзя. Мы туда не рвемся.

Сережа, молодой талантливый художник, трудился над эскизом, где все та же счастливая молодежь, полная энтузиазма созидания, высаживалась на берег Волги, который был написан с натуры, а молодежь, очевидно, нарисована еще в Ленинграде.

Женя Ильин прожил бурную жизнь. Рассказывал, как, будучи в войсках ЧОНа, охранял двор Самарского губернского комитета партии.

– Все ждали приезда Троцкого. Когда он прибыл, к нему бросились сотрудники губкома. Помню, все в кожах были и, как собаки, «на цырлах»: «Лев Давидович, Лев Давидович, как мы рады!» А за ним кодла охраны – тоже все в коже. Объезжал он тогда все Поволжье на личном бронепоезде. «А мы вас ждем, не начинаем», – сказал кто-то. «Ну давайте, выводите», – распорядился Троцкий. Из подвала во двор вывели толпу заключенных: отцы города, купцы, учителя гимназий... Помню, гимназисты тоже были. Троцкий опустил руку к бедру и вытащил маузер. Губкомовцы веером расступились. Заключенные прижались к стене. Конвоиры ощетинились штыками. Человек шесть-десять он, как в тире, лично расстрелял. Потом маузер отдал председателю губкома со словами: «А теперь вы сами закончите дело». И, как оперный певец с эстрады, пошел к выходу со двора губкома. Председатель потом все хвалился: «Я стреляю из маузера Троцкого – это его подарок»

...Скомкав газету с остатками рыбы, Ильин добавил:

– Вспоминаю – волосы дыбом встают. Сколько они тогда положили народу!..

– Кто они? – спросил я у парторга МОСХа.

– Кто – троцкисты, – сухо ответил он. – Мне ребята рассказывали в Кремле, – продолжал Ильин, – что, когда Каплан расстреливали после покушения на Ленина, Демьяна Бедного вырвало. Нервишки не выдержали.

– А я слышал, что она долго еще жила, – заметил я.

– Да ну... – отмахнулся он.

Желая переменить тему, Женя показал на Волгу:

– А вот Волга и теперь течет, как и текла, и небо на землю не упало...

Ha стене сарайчика висели прибитые гвоздями его этюды. Забегая вперед, скажу, что уже в Москве, когда меня в очередной раз прокатывали при приеме в Союз художников, Женя Ильин поил меня чаем в парткоме, закрыв на ключ дверь, качал головой и говорил: «Как они тебя ненавидят! А ты сам знаешь за что... Белая ворона!»

Смерть на дебаркадере

Помню, как однажды, уходя от Сережи и Жени, в полной темноте у тусклой желтой лампочки кассы купил билет на паром, который явно запаздывал, сел на лавку и смотрел, как небо и земля переходят в черную воду Волги. На дебаркадер, шатаясь, вошел человек с самодельным чемоданом из фанеры. Купив билет, сел рядом со мной и, дыша перегаром, будто давно зная меня, сказал:

– Ну, вот и кончил срок. Еду домой...

Я никогда не любил пьяных и постарался не вступать с ним в беседу. Он недоумевал, почему так долго нет парома, и на трудных непослушных ногах отошел в угол дебаркадера, глядя в темноту, где горели редкие огни великой стройки.

Подходил паром. Я поднял глаза, ища моего единственного попутчика. И вздрогнул, ибо вдруг показалось, будто что-то тяжелое упало в волны ночной Волги. Я осмотрел весь паром – на нем никого не было. Наверное, в темноте несчастный не заметил, что поручни дебаркадера сломаны... Я наклонился к окошечку кассы и на всякий случай спросил: «А где же пассажир?» Ответа не последовало.

Так и остался стоять на дебаркадере фанерный, покрашенный синей краской самодельный чемодан... Я ехал на пароме в подавленном состоянии, став невольным свидетелем никем не замеченной трагедии человека. А за кормой бурлила и пенилась черная вода. <...>

Вернувшись в родной Ленинград, я, обдумывая итоги поездки на Волгу, понял еще раз, что значит ложь и правда – как писал «олимпиец» Гете: «Dichtung und Warcheit» («Поэзия и правда»).

Я не мог написать правду, но и не мог лгать. Осенью преподаватели живописи потребовали от меня отчет: композицию на тему «великие стройки коммунизма». Я решил изобразить то, что видел, уезжая из Ставрополя: пароход, палуба, на которой сидят люди – такие, какими они выглядели во время своего путешествия. А там, вдали, на другом берегу, словно дым, кружится пыль, сквозь которую на могучих холмах угадываются два огромных лозунга: «Миру – мир!» и «Слава великому Сталину!».

– Hy, а где же пафос труда? – недоумевал мой профессор. – Вот Сережа Ласточкин прекрасную картину написал, а был там же, где и ты. Не выйдет из тебя ничего путного. Не чувствуешь темы, как другие ребята. Надо отражать величие времени, размах коммунистического строительства. А ты корму парохода показываешь, а на ней каких-то оборванцев! q

Фото из архива Ильи ГЛАЗУНОВА


Авторы:  Алексей СМИРНОВ

Комментарии



Оставить комментарий

Войдите через социальную сеть

или заполните следующие поля

 

Возврат к списку